Лялька пожала плечами:
— Нам бы всем хватило половины. От дедушки с бабушкой у нее много осталось.
— А Миська что?
— Отбрыкивается. Пока ее дети были маленькие, я ничего не говорила, но теперь она могла бы хоть изредка… Ну да мамуля с ней запросто справится, у нее пробивная сила чудовищная. Ох, разболталась я что-то, но на душе полегчало. Впрочем, насколько я помню, у тебя в данной области всегда были весьма революционные взгляды. Погоди, сколько уже?..
Официант поставил перед нами бокалы с вином. Лялька нашла в сумке часы.
— О, еще успею. Отсюда на метро меньше десяти минут. Надо было заказать целую бутылку, вместо того чтобы с бокалами возиться. Кажется, именно от тебя я когда-то услышала о людях, которых никто не жалует…
— Ненавижу пиявок, — спокойно сказала я. — Считаю их самым омерзительным видом фауны.
— Фауны? — засомневалась Лялька.
— Ну не флоры же! Вот интересно, к кому они относятся — к земноводным, пресмыкающимся или вообще к моллюскам? Нет, не к моллюскам, это точно. Тогда, может, к червям? Черви ведь разные бывают. Или к насекомым?
— Насекомые летают.
— Смотря по обстоятельствам. Даже бабочки в виде гусениц ползают.
— А разве бабочка — насекомое?
— Холера, не поручусь… Но думаю, насекомое. А вот комар…
— Ты когда-нибудь видела гусеницу комара?
— Нет, а ты?
— Тоже нет.
— Слушай, ведь мы же не назюзюкались, правда? О чем же мы тут треплемся?
— О взглядах на характеры людей, — немного ядовито напомнила я. — И мы не назюзюкались, трезвые как свиньи и сейчас докажем это, разрешив проблему с пиявками. Вот скажи, чего у них наверняка нет?
Лялька так вся и всколыхнулась.
— Ну знаешь, ты таким голосом спросила… прямо как в школе. Наверняка у них нет ног. И скорлупы. Сама сказала — они не моллюски.
— Если говорить о внутренних органах, так у меня сомнения насчет сердца…
— Сердце! Точно, нет у них сердца! Безжалостно высасывают…
— Стоп! Я имела в виду орган как таковой, а не чувства.
Лялька упорствовала:
— Чувства я решительно исключаю. И пожалуй, мозга тоже нет. Хотя сомневаюсь…
— Я сомневаюсь также насчет печени, почек, селезенки и легких, — поддержала я. — Впрочем, насчет легких не уверена, мне и жабры не подходят. Желудок… о, вот! Она вся состоит из огромного рта и потом сразу кишечник, у нее и головы-то нет, один рот и кишечник, на конце которого дырка, через которую удаляется переваренная этим паразитом кровь. Да, правильно. Они кровососущие паразиты, вот кто такие пиявки!
— Так, говоришь, она вся состоит из пищеварительного органа, как змея из хвоста?
— Верно! У них есть пищеварительная система, а больше ничего нет.
— В это поверю, а что касается разных чувств — куда уж им. Наверняка нет у них моральной твердости… да и не только моральной…
Я во все глаза уставилась на Ляльку.
— Да ты не только не пьяная, но и очень умная! Твердости в них ни на грош. Потому что они беспозвоночные! И сдается мне, они каким-то боком относятся к плоским червям… Так?
Лялька охотно согласилась и предложила:
— Давай вернемся к началу. Сама удивляюсь, что я его так хорошо запомнила. Итак, пиявки тебе кажутся омерзительными…
— Ну да. И в эстетическом плане, и по части общения. Они паразиты. Не могут существовать без того, чтобы не сосать у кого-нибудь кровь.
— Ты вроде бы собиралась поговорить о людях, — напомнила Лялька.
— Вот и приступаю. К черту пиявки. Хотя из всех паразитов они самые мерзкие с виду, я собиралась обсудить других паразитов. Ведь некоторые очень даже привлекательны внешне. Взять хотя бы омелу. Или лианы. Но я не стала затрагивать омелу, ее паразитизм не всякий поймет, а вот пиявки всем понятны. А омелу редко кому…
— Допустим, я из редких…
— Ладно, допустим, — милостиво согласилась я. — Но я не выношу, когда людей используют без зазрения совести, обогащаются за их счет, эксплуатируют. Ненавижу паразитов. Ненавижу всех тех, кто внутри пуст и пытается заполнить эту пустоту чужим добром, материальным и интеллектуальным. Набить свое нутро чужим материалом, оказавшимся под рукой. Пусть потом этот материал, будучи использованным, превратится в переработанные отходы, отбросы, годные лишь на то, чтобы спустить их в унитаз. Паразиту это до лампочки. Он просто отправится на поиски новой жертвы. А ведь есть такие элементы, кто трогательно заботится о пиявках и тем самым наносит непоправимый вред обществу. Ослы безмозглые! А поскольку мы говорим о людях, которые в биологическом отношении во всем превосходят пиявок, то пусть они задумаются. О том, что они все же люди. Люди, а не какие-то ползающие кровососущие!
— Эк тебя задело! — удивилась Лялька. — Откуда в тебе это? Ведь мы же знаем друг дружку сто лет.
Вино все-таки явно способствовало искренним излияниям.
— Получается, что недостаточно знаем. Возможно, ты даже и не заметила, но и я в свое время отличалась некоторыми склонностями… использовать в своих целях ближних. Родных, знакомых. Паразитами становятся по лености, по расчету, по полнейшей собственной несостоятельности. Сдается, я одно время излишне часто прибегала к помощи людей, и не из лености, не по расчету, а просто потому, что вела такой интенсивный образ жизни. Словом, времени не хватало. Мне хотелось всего — и все было мне мало. Иной раз, даже не сознавая, что делаю, просто не подумав, обращалась с просьбой к человеку, в то время как он был занят не меньше моего. Ничего, мне очень скоро разъяснили неприличие такого поведения, и я устыдилась. Спасибо окружающим, они не горели желанием выступать в роли дойных коров и очень доступно дали мне это понять. Но ты не представляешь, сколько сил от меня потребовалось, чтобы сдержать свои паразитические наклонности! Я даже слегка перегнула палку и разрешила себя доить, потом опять спохватилась — тоже нехорошо, в общем, каторга и галеры. Вот откуда моя ожесточенность. Но зато я многое поняла.
Лялька молчала, уставившись на полураздетую девицу, соблазнявшую парня в машине. Похоже, они не договорились, парень уехал. Странно, девица-то вполне недурна собой. Лялька очнулась.
— Вот удивительно, в те давние времена я ничего такого в тебе не замечала. Наоборот, тогда я сама использовала тебя. Паразитировала на тебе, так следует говорить?
— Глупости! Мне даже удовольствие доставляло помогать тебе.
— Ну ты скажешь… Темно, зябко, ветер свистит, дождь со снегом. Бедная сиротка… Ладно, неохотно, но признаю — ты права.
Я удивилась:
— А почему неохотно?
— Потому что не столько из-за твоей правоты, сколько потому, что мне это приятно.
Интересно, до чего мы дойдем, если отхватим еще по бокалу вина? Мне-то что, отель в нескольких шагах, а вот Ляльке… Ну и что, на свою презентацию она поедет на метро, работу она уже закончила, сегодня ей нужно лишь купаться в похвалах и восторгах. А если возникнут какие-то проблемы, то вино как раз и сгладит неприятности. А у меня все должно выветриться к завтрашнему утру…
— Черт бы побрал эти бокалы! — вдруг гневно крикнула Лялька. — Куда гарсон подевался? Monsieur, route la bouteille, s'il vous plaot… Даже если я на пятнадцать минут опоздаю, ничего не случится, пусть себе посмотрят, понаслаждаются. Подумай, сколько лет прошло, пока мы смогли вот так, спокойно, все обсудить? А тебе обязательно завтра ехать?
Может, и не обязательно, но придется, иначе подведу сразу несколько человек. Пожалуй, и без меня могли бы обойтись, но уже договорились, и глупо, если из-за меня у девушки испортится карьера. Очень не люблю подводить людей.
— Жаль, но я и так…
Официант уже радостно откупоривал бутылку вина — сам сообразил, что мы захотим тот же «Совиньон». Ага, и сыру принес Смекалистый.
— Неизвестно, когда опять мы встретимся с тобой, — сказала Лялька, — поскольку кручусь-верчусь круглыми сутками… Ну ни секунды на личную жизнь!
— Прекрасно тебя понимаю, сама это пережила в свое время, — посочувствовала я. — Сколько недосыпала!
— Вот именно. И чего тут ходить вокруг да около, обе мы знаем, что речь шла о моей матери, так ведь? Классическая пиявка.
Приятно иметь дело с человеком, который понимает каждую твою метафору, каждый намек, которому нет нужды разжевывать каждую свою мысль, толкуя до одурения, как староста корове на меже.
И еще: очень приятно знать, что человеку можно довериться.
Лялька меня правильно поняла. Пиявка высасывает из человека кровь. А еще впрыскивает свой яд. Нет, это тогда не пиявка, а мошка Мошкара такая кусачая! До смерти человека может закусать.
— Все верно, — согласилась я. — Но это простейший и самый распространенный случай. Я же имела в виду более сложные, не мать — дитя, жена — муж, сестра — брат, две сестры — короче, обычные примеры. Я говорила о пиявках, так сказать, профессиональных, которые кровь сосут на работе. Этим пиявкам-профессионалкам нет никакого оправдания в отличие…
— А в семье еще и чувства всякие мешаются. Родственные чувства, я хочу сказать. Вот того же директора, коллегу или режиссера тебе любить вовсе не обязательно. А в семье все иначе: если пиявка не высосет из тебя всю кровь, то будет страшно несчастна, а ты сама этой пиявке…
— …запросто могла бы помешать, — перебила я. — Вот милый мальчуган в полном восторге забивает до смерти котенка молотком. Так что, хвалить его? Нет, лечить надо, потому как впереди его ждет серьезное психическое расстройство. А вот если бы у паршивца вовремя отобрали молоток, да еще надавали по заднице, он бы заорал не своим голосом и был бы таааакой несчааааастный…
Лялька возразила:
— Но детей воспитываем мы. А родителей — не мы!
— Вот потому и перестань думать об ответственности за нее. Дадим родным пиявкам столько своей кровушки, сколько здоровье позволяет, и хватит. Если же они захотят нас сожрать, то ничего не поделаешь, придется сбежать, вот как маленький львенок сбегает от своего голодного папочки или мамочки, когда те хотят его съесть с голодухи. Но ежели тебе удастся поймать антилопу, то притащи ее своей мамуле, пусть питается, пусть сожрет антилопу, а не тебя. Но мамуля — это одно, а чужой человек — другое. Чужой человек тебя не родил, не вырастил, не выкормил, не воспитал, не любил. И ты его тоже не должна любить. А он пытается использовать тебя. Да какое там пытается — высасывает до самых твоих потрохов. Вот ты что-то придумала, а он взял и присвоил идею! Что же, мириться с этим? Да ни за что!
— Ого, похоже, тут у тебя что-то очень конкретное, — оживилась Лялька. — Ладно, твои рассуждения про родных пиявок я приняла. И мне сразу полегчало. Спасибо, подруга. А что скажешь о чужих людях? В чем тут соль?
— В Эве Марш.
Лялька, не донеся бокала до рта, выжидающе уставилась на меня.
— Эва Марш — это символ и квинтэссенция моих рассуждений, причем в них она не одна, вокруг нее такая же толкучка, как в трамвае в час пик. Это ведь она написала книгу, не так ли? Придумала идею, разработала, нарастила на нее мясо, изложила на бумаге, родила образы. И передала нам — пользуйтесь, читайте, наслаждайтесь. Но тут в дело вмешался гад, пиявка-режиссер, харя немытая, все переворошил, все испортил, опошлил и выдал через свой задний проход — любуйтесь, люди добрые!
Лялька так энергично кивнула, что ткнулась носом в бокал.
— Судя по увиденному мною «шедевру», так оно и было. Но почему ты думаешь, что испаскудил режиссер? Может, сценарист?
— Мне ли не понять? Слишком много я видела прекрасных сценариев, испоганенных режиссерами. Нет, ко мне они не имели отношения, не думай, в данном случае не лично меня пожирали. Пострадали произведения — не моим чета. Сенкевич в гробу переворачивается, Крашевский, Реймонт, Прус, Диккенс… Дюма и вовсе в могиле извертелся. Не стану называть современников, которые еще живы…
— От живых трудно ожидать, чтобы они в гробу перевернулись, — справедливо заметила Лялька, — но их самоубийство меня бы не удивило.
— Меня тоже. А потом какой стыд переживает автор, ведь все валят на него! Вон как твоя Каська. И не сценарист, разрешите вам заметить, распределяет роли, а режиссер. Вот, скажем, вся книга построена на одной толстой блондинке, ну, она главная героиня, от ее внешности многое зависит в повести, а на экране мы видим худущую брюнетку и ничего не можем понять. Перепутаны реплики и диалоги, не говоря уже о сюжетных линиях. Повесть рассыпается как карточный домик. А все потому, что он, скотина этакая, не выносит полненьких блондинок и обожает тощих брюнеток.
Лялька кивала с какой-то автоматической регулярностью, соглашаясь с каждым моим словом. Не выдержав, перебила меня и принялась вспоминать любимые произведения, загубленные подонками от кинематографа.
За разговором и вином мы начисто забыли про время. Пока мы болтали, изящная хозяйка «хонды» встретилась с мужчиной, он был гораздо массивнее, но тоже в космическом облачении. Блондинка набросилась на него с кулаками. И вряд ли то было проявление любви. Сквозь уличный шум донеслись визги про идиота, дебила, кретина, урода. Похоже, кавалер припозднился, и теперь блондинка изливала на него свою ярость, и понять ее можно — ведь как бедняжка намучилась, ворочая свой огромный драндулет, пока затащила его на тротуар.
Лялька вдруг спохватилась и посмотрела на часы.
— А о пиявочном одиночестве мы как-нибудь поговорим, правда? Оставить тебе денежку?
— Да бог с тобой, я еще в состоянии заплатить за бутылку вина.
Лялька умчалась, а я продолжала сидеть над своим бокалом, размышляя об Эве Марш.
Как-то так получалось, что в последние годы, когда я возвращалась из длительного заграничного путешествия, меня непременно поджидало какое-нибудь из ряда вон выходящее событие. Фатум? Я смирилась с судьбой и уже заранее ждала новостей, от которых волосы на голове вставали дыбом, я вся цепенела, только в мозгу начиналась бешеная карусель. Или, напротив, голова делалась пустой, ну прямо космическая пустота воцарялась там, тогда как требовалось срочно найти верные решения.