— Разве что самую малость. Ты собиралась рассказать об Эве.
— Ну да, конечно. И тут у меня всякие сомнения… Знаешь, когда она мне об этом говорила, у нее тряслись руки и даже зубы стучали, так была напугана! И пыталась все сразу объяснить, так что я не очень-то поняла. У нее к тому времени уже был один хахаль, приходящий, она сказала — с мужчинами всерьез больше не связывается, предпочитает свободу. Это я как раз смогла понять. И этот ее приходящий хахаль посоветовал ей уехать. И даже заставил это сделать. Эва призналась, что перед бегством из Польши она была на грани нервного расстройства. Ну и уехала, а теперь вдруг узнает, что там мор на режиссеров и как-то этот мор ее касается. Вот и велела мне все досконально разузнать, точнее, умоляла со слезами на глазах. Хочу, говорит, наконец знать, нет ли случайно в этих смертях и моей вины и стоит ли испытывать угрызения совести. Потому как ей очень неприятно от того, что новость про последний труп обрадовала ее страшно, а это ведь негуманно и вообще… и вообще, не из-за нее ли резня? Признаюсь тебе как на духу — меня этот вопрос тоже беспокоит, хотя я бы скорее на тебя поставила, но раз ты открещиваешься, значит, так оно и есть. Тогда расскажи мне все, что об этом знаешь. Надо успокоить Эву, уж больно исстрадалась баба.
— Ладно, расскажу. Но ты угодила в самое яблочко. Слушай, а почему она бросила писать?
— Эва призналась, что после очередного сценария, который состряпали по ее книге, на нее такое отвращение напало — сил нет! И выходит, что руку к нему приложил третий покойник. Когда Эва рассказала, как ее, недотепу, обмишулили по всем статьям, даже мне плохо сделалось. Но она уже снова пишет, пришла в себя, почти готовы две книги, однако пока публиковать не решается, поскольку не верит ни одному издателю. Ее новый хахаль — он, кажется, юрист — советует организовать собственное издательство, и она склоняется к этой идее. Они даже предприняли некоторые шаги, Эва отправилась в Польшу, но тут началась эта кошмарная неразбериха, и она снова сбежала. Ты как думаешь, она права в своих опасениях?
Я оглядела стол — незаметно мы прикончили и сыр, и соленые крекеры, и даже вино. Лялька разлила по бокалам остатки.
— Ничего удивительного в отстреле пиявок нет. Но кто этим занимается — неизвестно. Во всяком случае, мне. И даже если последнюю пиявку прикончила Мартуся, мне плевать… Но знаешь, боюсь, менты действительно могут покойников как-то увязывать с Эвой Марш. Между нами: я именно на нее думала. Какое счастье, что она к этому времени уехала из страны!
— Да, вовремя слиняла.
— А свидетели найдутся?
— Какие свидетели?
— Ну, которые смогут подтвердить, что все это время она где-то там, за рубежом, ошивалась? А то вдруг прыгнула в самолет, слетала сюда, прикончила паршивца — и быстренько обратно. Ведь из Парижа до Варшавы можно добраться гораздо быстрее, чем до Варшавы из Кракова. Ей придется по минутам свое алиби расписывать. Я могу тебе назвать даты и время, пусть она там сориентируется и подумает о надежном алиби. Ты сможешь с ней связаться?
— Да, по телефону…
— А где она вообще в Варшаве живет? Если не на улице Винни-Пуха, то где? И где проживает этот ее хахаль? Как его, кстати, зовут?
— О боже… Понятия не имею. Зовут Хенриком, а вот фамилии не знаю, она в разговоре ни разу не назвала его по фамилии, а мне ни к чему. Да у нас и времени-то почти не было! Все работа и работа.
— Нельзя столько вкалывать! Я тебя имею в виду, а не истребителя пиявок. По мне, так он пусть продолжает в том же темпе.
— А что делать, — вздохнула Лялька — Уже пенсия маячит на горизонте, вот и хватаешься за все, что подворачивается. У нас, дизайнеров, ведь жуткая конкуренция! Хотя, не хвалясь, скажу, что я тетка ушлая… Так вот, все в жуткой спешке, и неудивительно, что я чего-то забыла спросить у Эвы… Хотя она говорила, где он живет, точно не в центре, где-то на окраине Варшавы… Она оттуда в свое время из-за каких-то сложностей съехала, и вообще квартирный вопрос скоро сведет ее в могилу, это не мои измышления, она сама жаловалась. Мне бы после нашей сумбурной встречи с Эвой следовало у себя в голове все упорядочить, но ты уже поняла — сплошная запарка…
— Тогда самое главное, — попросила я. — Скажи, я правильно поняла, что она скрылась от мира из-за проклятых экранизаций ее книг, именно они доконали писательницу?
В ответ послышался отчетливый зубовный скрежет, и лишь спустя какое-то время Лялька сумела членораздельно произнести:
— Выбирай слова, ты же писательница! Не экранизация, а компрометация, звучит похоже, но совершенно разные понятия! Услышав слово «экранизация», Эва почти теряет сознание и за сердце хватается. Ей, бедняге, пришлось стать свидетельницей такой сцены: в книжном две женщины покупали книги, одна из них взяла в руки Эвину книгу, а ее спутница громко, на весь магазин, предупредила: с этой Марш осторожнее, если книжка под стать кино, так лучше повеситься, чем читать такую дрянь!
Похоже, прав Адам Островский — испоганенная экранизация и в самом деле мощная антиреклама.
Лялька же продолжала:
— А сценарий… о, именно к сценарию этот Перилович…
— Ступеньский!
— Хорошо, Ступеньский, постараюсь запомнить… К сценарию и приклеился этот подонок! И говорит, что уровень текста там ниже плинтуса.
— Это Ступеньский так говорит?!
— Нет, Эва. По ее словам, сценарий — настоящая катастрофа, и виноват в этом Ступеньский…
У меня дыхание перехватило, и я захлебнулась вином.
— Свинья, паскуда, мразь подзаборная! Лисий глаз!
Предусмотрительно отставив от губ свой бокал, Лялька энергично закивала, соглашаясь с моим мнением о Ступеньском.
— Целиком и полностью согласна с тобой! Эва, прочитав сценарий, даже не стала вникать в другие детали — всем распоряжался Ступеньский, который высосал из ее книги все соки. Типичная пиявка! Человек ее старается отодрать, а пиявка продолжает сосать…
— Продолжала! В прошедшем времени.
— Ну и слава богу, передай от меня сердечную благодарность Мартусе… Ступеньский жил в том же доме, что и Эва, дверь в дверь, потому она и скрывалась у хахаля. А тут еще чертово издательство, там ее обвели вокруг пальца самым бессовестным образом и поставили перед дилеммой — одно из двух: или она расторгнет договор, и тогда судебный процесс, или ее следующая книга — для них. Срок действия договора закончился в мае, так что она разделалась с издательством… Слушай, я не уверена, все ли передаю тебе именно так, как она мне рассказала, я могла чего-то в ваших издательских делах не понять…
— Пока все верно, я подозревала как раз нечто подобное. Ты говоришь — срок действия договора закончился, это просто счастье, теперь она может делать что захочет. Книг ее в продаже не осталось, они же их не переиздавали и даже допечаток не делали из боязни окончательно поссориться с автором, тогда она бы не выдержала и сама обратилась в суд. Она права, пришлось бы швыряться дерьмом друг в дружку, а тут бы еще вскрылись телевизионные финансовые подтасовки… знаешь, все это сложно, пришлось бы до утра тебе объяснять.
— Так не объясняй, я все равно не пойму. Только у нее получилось еще хуже, потому что какие-то деньги ей все же дали, а она взяла, не зная, за что платят, и теперь у нее голова идет кругом…
— А, вот теперь я все поняла. А на телевидении такие сплетни распускали… Договор не подписала, а гонорар получила… Будь я на ее месте, тоже не побежала бы судиться…
— Почему? — не поняла Лялька.
— Дело спорное, а кроме того, в суде я бы выглядела последней идиоткой. Представляешь, как мне нужна такая реклама!
— Все-таки реклама… Но погоди, она сказала еще кое-что, как теперь я понимаю — о Ступеньском. Так вот, Эва сказала, что этот тип с ее папочкой что-то такое комбинирует, но вообще-то о ее папочке я ничего не поняла. Кажется, она же их и познакомила в свое время, «в приступе помутнения рассудка», как она выразилась. Это случилось в самом начале ее знакомства со Ступеньским, она еще не разобралась в нем. Мать увидела их на улице вместе и чуть ли не силой затащила домой, там Ступеньский и встретился с ее папочкой. А папенька был тот еще тип!
— Это я как раз знаю, мне их соседка много чего порассказала о папочке. На месте Эвы я бы сбежала куда угодно, хоть в Австралию, дальше уже некуда. Хотя… можно проверить на глобусе.
Мы переместились в кабинет, где стоял глобус. Чтобы не ошибиться и проверить, что же находится еще дальше Австралии, Лялька предложила перевязать глобус проволокой, но я и без проволоки догадалась, что речь могла идти лишь о Новой Зеландии. Ну и прекрасно, климат там получше австралийского. Таким образом мы наметили будущее Эвы Марш — пусть катит в Новую Зеландию!
Лялька вдруг вспомнила, что из-за всей этой сумятицы Эва решила совсем переселиться с улицы Винни-Пуха. А я пожалела, что все-таки не пронумеровала все темы, которые нам с ней надо успеть обсудить.
— …Ведь она все равно там не жила, — понеслась Лялька опять с бешеной скоростью, — ей, бедняге, приходилось скитаться по разным квартирам, то кто-то из знакомых был в отъезде, можно перекантоваться у него, то жила у хахаля, то просто снимала комнаты, то возвращалась в свою квартиру, если отец куда-то уезжал, но ей надоело так скитаться, и она решила найти постоянное жилище, чтобы навсегда исчезнуть из поля зрения кровопийцы Ступеньского…
Я успела вставить, что теперь в этом уже нет необходимости.
— А, и в самом деле, — спохватилась Лялька. — Значит, ты мне на всякий случай назовешь точное время — дни и часы, на которые ей необходимо алиби.
— Ну да, я тебе это уже сама предложила. И лучше бы ты сразу записала. У тебя есть чем писать?
У Ляльки оказалась в сумочке шариковая ручка, бумаги же в моем доме было достаточно. Я откупорила следующую бутылку вина и принялась без зазрения совести раскрывать Ляльке тайны следствия.
— Начнем с первого трупа. В случае Вайхенманна обнаружено множество отпечатков пальцев и порядочно следов обуви — в палисаднике. Точнее, менты догадались, что это следы чьей-то обуви, потому что все они оказались залиты водой…
— В палисаднике? — удивилась Лялька. — Откуда там вода?
— Он устроил автоматическую поливку, вода включалась в определенное время и в критический день и час самостоятельно включилась как раз перед тем, как был обнаружен труп. Об этом я узнала не от следователей, а от пана Тадеуша.
— И труп тоже залило? — поинтересовалась Лялька.
— Нет, он лежал на террасе, а вот убийца ходил по траве, но вряд ли намок. Полицейский врач считает, что поливалка включилась примерно через час после убийства Вайхенманна. Выходит, убийца сбежал сухим. Менты в этом расследовании зачислили в подозреваемые, во-первых, меня, во-вторых, Вальдемара Кшицкого, ассистента покойника, но Магда этого Кшицкого оправдывает… Холера! — отвлеклась я. — А есть ли у Кшицкого алиби? Хорошо бы было, потому как я на его стороне, а одной Магды может не хватить…
Лялька сурово перебила меня:
— Вот, теперь ты отвлекаешься. Я не знаю ни Магды, ни Кшицкого, давай диктуй дальше, не сбивай меня, ну что схватилась за мобильник, потом ей позвонишь.
Я послушно вернулась к Вайхенманну:
— Еще покойник был на ножах с одним типом, писателем, которого я на дух не выношу, а он у него еще и в сценаристах ходил. И представляешь, эта скотина Вайхенманн, кроме Коссак-Щуцкой, нацелился еще и на экранизацию Тырманда! Ему, видите ли, тырмандовский «Злой» покоя не давал, а что эта пара нечистых способна была сделать из «Злого», я и думать не хочу! Надо все же иногда и о собственном здоровье позаботиться. По слухам, на этой почве между Вайхенманном и сценаристом возникли серьезные разногласия, и я лично поставила бы на сценариста, но у полиции могут быть свои соображения. На Тырманда ставить не могу по уважительной причине, все-таки он давно на том свете, но полиция обнаружила в бумагах Вайхенманна очень пренебрежительные замечания по сценарию… Хотя, с другой стороны, если бы Вайхенманна прикончил соавтор по их общей попсе, убийце следовало бы листки с этими замечаниями прихватить, так что и не знаю… Впрочем, судя по всему, убийца вовсе не входил в дом, палил из садика. В подозрительных числятся еще несколько человек, с которыми я не знакома, даже и фамилий их не запомнила, но мотивы у всех одни и те же, так что их может спасти лишь железное алиби…
Лялька опять призвала меня к порядку.
— Ты же обещала назвать точную дату и время!
— Правильно, минутку, загляну в свой календарик.
Заглянула и продиктовала Ляльке все, что требовалось.
Пошли дальше.
— Пока я еще не знаю, как пришили Ступеньского, — недовольно заметила я, — Вайхенманна же и Држончека прикончили одинаково — выстрелами из огнестрельного оружия. Заморского огрели по голове твердым и весьма декоративным предметом, а вот что случилось со Ступеньским — понятия не имею. Боюсь за Мартусю, никак не могу до нее дозвониться, ни до нее, ни до ее дочки. Но она вряд ли носит при себе предметы убийства, а поскольку Ступеньский давно перебрался в Варшаву, Мартуся вряд ли могла ждать, что случайно наткнется на него в Кракове.
— Ты сказала, что там здание старое и все кругом каменное, — задумчиво произнесла Лялька. — Мог случайно свалиться какой-нибудь камень.
— Кто знает…
— Послушай, а у этой држончки — есть такая декоративная травка, — у Држончека что нашли?
— Тоже отпечатки пальцев, множество текстов в компьютере и прорву бумаг. Преимущественно отрывки «художественных» произведений, вроде бы он наметил три новых сценария, один хуже другого. И попытки переделки в кинофильмы нескольких книжек, среди них одна, которую я очень люблю, и уже за одну эту книгу своими руками бы его придушила!
— Меня как-то не удивляет, что ты числишься у полиции в подозреваемых, — логично заметила Лялька. — Да и Эва очень подходит, ей просто невероятно повезло, что она уехала из Польши. А не найдется ли еще кого, кто был бы прикончен так же или похоже?