Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.

И в этот момент, по закону пакости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…

— Говорит Якуб Седляк, — услышала я в трубке.

Господи помилуй, и что делать? Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда-нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, что к чему. Повеситься?

Гурский сидел в пяти метрах от меня, а я словно окаменела. Во что бы то ни стало мне следовало скрыть от него Эву, но как?!

О, Лялька и Кшися Годлевская! Свалю все на них.

И я почти свободно и со сдержанной радостью поздоровалась с Седляком.

— Как хорошо, что пан позвонил! — произнесла я, надеюсь, соловьиным голосом — Удивляюсь только, как вы…

Собеседник сухо перебил мое щебетание.

— Удивляетесь, оставив мне такое оригинальное сообщение? — решительно, но вежливо проговорил ортопед. — Ваш номер определился, и я позволил себе позвонить вам. Не знаю, с кем говорю, но, надеюсь, не ошибся, заговорив с вами по-польски?

Холера!… Надо же было мне звонить по стационарному телефону!

— Не ошиблись, и я очень рада вашему звонку. Ваш номер я узнала от Кшиси Годлевской, кстати, она просила, когда буду с паном разговаривать, передать вам привет…

— Благодарю, и от меня передайте.

— Но тут все дело не в Кшисе, а в Эве. Да-да, уже объясняю: ее разыскивает подруга, с которой они вместе учились в школе, а потом расстались, и она потеряла Эву из виду. И теперь ее замучила совесть, поскольку она в этом винит себя. И она хотела во что бы то ни стало разыскать старую подругу, с которой они были очень дружны, и попросила меня помочь ей в этом. Тут и пригодилась Кшися, мы с ней давно знакомы, и она подумала, что Эвин телефон я могла бы узнать у вас…

Притворяться осчастливленной соловьихой мне было противно, да и Гурский как-то странно на меня поглядывал. Я уже жалела, что не ушла хотя бы в кухню.

— А не могла бы пани назвать эту школьную подругу? — поинтересовался обстоятельный доктор.

— Мария Каминьская. Однако Эва наверняка запомнила ее под другим именем — Лялька, все ее так звали. Лялька Каминьская. Хотя сейчас она наверняка уже не Каминьская, вышла замуж за француза и живет во Франции. Но его фамилию я не помню. Для нас она осталась Каминьской.

Имя Ляльки явно смягчило доктора, и голос у него сделался уже не такой официальный. А вообще, Кшися права — сухарь он, и речь вон… словно на профсоюзном собрании выступает или делает доклад по своей ортопедии.

— Полагаю, — заявил он, — что Эва охотно свяжется с пани Лялькой. В свое время мне приходилось о ней слышать, они очень дружили. И если пани пожелает дать мне номер сотового Ляльки, я передам его Эве при первом же удобном случае. Если пани не усматривает в этом никаких препятствий.

— Ни малейших. Секундочку, мне придется для этого взять сотовый, на память я не надеюсь…

От приторной медовости в собственном голосе мне даже стало нехорошо. И что я так перед этим сухарем распинаюсь?

Продиктовав швейцарскому ортопеду номера всех Лялькиных телефонов, я вдруг поняла, почему Эва развелась со своим мужем. Ведь это же копия ее папочки! Я еще добавила (на сей раз, для разнообразия, голосом позаброшенной всеми сиротки Марыси) просьбу к швейцарскому сухарю: Ляльку, видите ли, трудно поймать по телефону, она много работает, часто выключает сотовый, так как у нее вечные переговоры, но пусть уж пан постарается. Положив трубку, я почувствовала, как по спине стекает холодный пот.

Гурский не был кретином. Увы, ни в малейшей степени.

— Это мысль! — сказал он задумчиво, разглядывая газон за окном. — До сих пор такое не приходило мне в голову. Спасибо, пани подсказала. Что ж, лучше позже, чем никогда.

— Что вы там себе напридумывали? — подозрительно поинтересовалась я. — И что вы намерены предпринять?

— Пока ничего, у меня еще нет уверенности. Вы же мне больше ничего не скажете, вот в этом я как раз уверен. Придется пойти другим путем. Спасибо за гостеприимство, и вообще рад был с вами встретиться.

И мой гость поднялся.

Хуже и быть не может! Что стоило этому швейцарскому обормоту немного подождать со своим звонком!

— Постойте, ну что вы торопитесь как на пожар! Я как раз собралась сообщить вам о факте, который показался мне подозрительным. Самой мне его не проверить, а вам — раз плюнуть.

Упрямец и не подумал сесть снова, лишь оперся руками о спинку кресла, всем своим видом демонстрируя, как он спешит! Я же бросилась в кухню, мысленно похвалив себя за то, что вместе с сумкой вытащила из машины и внесла в дом каталог «Кампанеллы», а то пришлось бы сейчас целый час рыться в гараже. Так же бегом вернулась и подсунула каталог под нос Гурскому.

— «Мерседес», цвет графит-металлик. Вот номер. Если вы проверите, кому он принадлежит… Возможно, я преувеличиваю, но надеюсь — нет, и кое-кто будет признателен кое-кому. Или вы мне, или я вам.

— А почему я должен его проверять?

— Подозрительный.

— Чем подозрительный? Слушаю вас.

Я оторвала клочок от какой-то бумаги на столе, переписала номер и вручила его инспектору. Затем коротко рассказала о случившемся на улице Винни-Пуха. Всего сказать я не имела права, но надо было как-то увязать концы с концами.

Итак, я оказалась на улице Винни-Пуха, потому что там живет моя давняя знакомая Кшися Годлевская, врач-дерматолог. И видела, как из квартиры ее пациента, которого я знаю в лицо, вышел незнакомый мужчина. Десять минут назад он был тяжело болен, видимо ангина, — я его видела в домашнем халате и с компрессом на шее, — а тут живой и здоровый, без всякого компресса, прошествовал в машину и укатил. Дело явно нечисто.

— Как его зовут?

— Не знаю. Поэтому и попросила вас узнать.

— Нет, я имею в виду пациента пани Годлевской.

Тут мне следовало бы тоже сразу сказать — не знаю. Не помню. Но проклятый телефонный звонок Седляка выбил меня из равновесия.

— Только прошу вас не начинать огород городить, — улыбнулся Гурский, пряча листок в карман. — Я же вижу — собираетесь.

— Ступеньский, — пришлось мне сознаться. — Флориан Ступеньский.

— Итак, вы его знаете… И кто он?

С трудом удержалась от кретинского вопроса — откуда он знает, что я его знаю? Раз двери квартиры открыл не хозяин, значит, хозяин мне известен.

— Трудно сказать… Скорей всего, мошенник и аферист, а с виду привлекательный бездельник, втерся на телевидение, притворяется режиссером, легко охмуряет женщин и так же легко их бросает, часто живет за их счет, нанес моральный ущерб Мартусе — о, вы же знаете Мартусю? Все это я знаю по слухам, потому как близко мы не знакомы, хотя, кажется, одно время ухлестывал и за мной. Он любит баб творческих или богатых, за счет которых можно поживиться. Но со мной номер не прошел. Так вот, я уверена — двери открыл не он, а вроде бы я звонила в его квартиру.

— И где это было?

— Говорю же, на улице Винни-Пуха. Сегодня в первой половине дня.

Ну и конечно, моя память опять сыграла со мной злую шутку. Какой Ступеньский, ведь по сведениям, полученным от Мартуси, это квартира посторонних людей, он в ней только одну комнату снимает. Так что тип с ангиной мог запросто быть хозяином квартиры, а Ступеньский там на птичьих правах! Да, но ведь Кшися на рецепте написала его адрес… А ну их всех, даже если я все напутала, то хоть немного отвлекла Гурского от Эвы Марш, а склероз законом не преследуется.

Какое-то время Гурский еще постоял, глядя в окно.

— Не исключено, что действительно буду вам благодарен, — бросил он наконец и направился к двери.

Ох, как я взвинтилась! Кинулась за ним, умоляя не нервировать меня и пояснить, что означают его слова. Гурский обернулся на пороге, хитро улыбнулся и с таинственным видом произнес:

— Пора выкручиваться и лгать!

С тем и ушел.

— Ты дома? — спросила Магда беспокойно и тут же спохватилась: — Ну да, дома, ответила же. Тогда я к тебе сейчас приеду. Если не помешают пробки — уложусь в полчаса. Пожалуйста, не уходи никуда!

А я и не планировала никуда уходить, только что вернулась из писчебумажного магазина куда собиралась сто лет, и хотела спокойно пожить себе дома, тем более что уже с порога почувствовала завлекательный запах из кухни. Ох, черт побери!

Уронив сумки с покупками, ринулась в кухню. Там у меня на плите на маленьком огне томилось целое сооружение. Большая кастрюля с водой, на ней дуршлаг, в который я высыпала упаковку вареников с мясом, то есть пельменей, если называть вещи своими именами, сверху дуршлаг плотно прикрыт специально подобранной крышкой.

Успела я в последний момент. Вода вся выкипела, на дне кастрюли шипели сиротливые капли. А ведь я так старалась, организовывая хитроумное устройство, чтобы провиант весь день пребывал в горячем состоянии. Время от времени за едой следовало приглядывать, но я как ушла из дома, так и насмерть забыла о горящем газе. И где была моя голова?! Впрочем, не в первый и не в последний раз…

Я долила воды, усилила огонь, на соседнюю горелку поставила сковородку, чтобы приготовить соус для пельменей.

— О, едой пахнет! — воскликнула с порога Магда — И вкусной! Что это?

— Трапеза на две или даже три персоны, мечтающие похудеть. К этому можно подать бруснику или корнишоны. Ты что хочешь?

— И то и другое!

— Лень возиться с помидорами, они лучше всего…

— Плевать мне на помидоры, в другой раз съем.

Поедая по четырнадцать малюсеньких вареников (они же пельмени), политых соусом — поджаренным в смальце лучком с разными травками, мы без малейшего труда убедили друг друга: важно не ЧТО едят, а СКОЛЬКО. Одно дело — горстка пельмешек, и совсем другое — гора. Если есть понемножку, вреда не будет. Затем мы с Магдой опять же единодушно пришли к выводу, что не стоит принимать пищу семь раз в день, лучше всего один раз, а еще лучше и вовсе не каждый день, это если речь идет о высококалорийных продуктах. С отвращением припомнили известных нам или по фильмам, или лично особей с избыточным весом, которые тем не менее жрут, не зная меры. Ну и наконец, Магда приступила к делу, ради которого приехала ко мне.

— Поверь, Иоанна, я не специально подгадала к обеду, просто не хотела говорить по телефону. Нет, не боюсь, что подслушивают, тут совсем другое…

— Меня уже ничего не удивит, — перебила я гостью. — Даже муха с крохотным подслушивающим устройством…

Магда невольно огляделась:

— Где муха? Не вижу.

— Да и нет ее. И вообще, мухи ко мне редко залетают, на всех окнах сетки. А если какая и залетит, я, не задумываясь, совершаю убийство, и она больше не летает. Мне очень жаль.

— Я бы жалела еще больше, если бы она летала. Так о чем мы говорили?

— О телефонах.

— Точно! Нынче по телефону невозможно поговорить так, чтобы о твоей беседе не узнал весь свет. Если Америка и Япония могут подслушать любой разговор, почему наши не могут?

Я презрительно пожала плечами:

— Ха! Разве что от лени.

— Вот это правда! — поддержала меня подруга — Но ведь могут. А тут уже такое болото разлилось, что от вони буквально задыхаешься, все смешало в кучу — телевидение, кино, тайные архивы, подделки, взятки. И знаешь, кого подозревают? Ступеньского!

Я еще не успела удивиться, как мотив уже созрел в голове.

— Ступеньского? Флориана? А почему? Избавляется от конкурентов?

От восхищения моей неземной мудростью Магда нечаянно проглотила еще один пельмень.

— Об этом пока шепчутся по углам. Если он такой головорез… Все боятся. И холера знает, на какое место он в конце концов усядется и кому сможет навредить. Особенно если учесть, какая он бездарь, к тому же подлый, а ведь у нас именно такие и выбиваются наверх. Говорят, он шантажирует Войлока.

— Какого Войлока? Я такого не знаю.

— Да вроде бы серый кардинал в бухгалтерии, в его подчинении деньги нескольких частных каналов. Это если коротко. Даже бывшая директриса ела у него с руки. Все богатеи боятся Войлока, а Войлок, в свою очередь, боится Ступеньского. Вот такие ходят слухи.

Я уже собиралась сказать, что это просто чушь, но вдруг вспомнила: ведь ни та парочка сыщиков, ни Гурский ни словом не обмолвились о Ступеньском. О Вальдемаре Кшицком меня спрашивали, а о Ступеньском — нет. Зато Гурский вытянул историю про типа из квартиры Ступеньского, но никак ее не прокомментировал. Так, может, и вправду полиция считает, что за убийствами стоит Флориан Ступеньский? А я со своими высказываниями про пиявок и беспозвоночных играю роль дымовой завесы.

— А что известно о доказательствах, об алиби и тому подобном? — хищно поинтересовалась я, проигнорировав Войлока о котором ничего не знала.

— Доказательства в основном морального плана этические. Вайхенманн гнал Ступеньского от себя, Држончек втихую насмехался над ним и тоже старался отодвинуть от телевизионной кормушки. А вот Лапинский не понял, что он за фрукт, и проявил глупое легкомыслие…

Я встревожилась:

— Надеюсь, Лапинский еще жив?

— Насколько мне известно, жив, но, полагаю, главным образом лишь потому, что он находится в Вене. А вот Заморский совершенно открыто смешал Ступеньского с грязью. Словом, все трое так или иначе перешли Флориану дорогу. В архив он влез через труп Заморского…

Вздрогнув от отвращения, Магда на секунду прервала излияния. Помолчав, нерешительно добавила:

— Вообще-то это я должна была влезть в архив через труп Заморского. Нет, ты даже не представляешь, до чего ж я не выношу трупы!

— Значит, до тебя еще не добрались?

— Странно, но это так. Хотя уже несколько раз спрашивали, где я тогда была, потому что люди видели меня в студии около двенадцати часов, и даже одна камера меня поймала. Убийца прикончил Заморского в девять часов, но почему-то никто не сомневается, что я в этот момент нежилась в ванне. Знаешь, я только сейчас оценила, как удобно говорить правду.