— Разумеется. Откровенно говоря, мне и самому любопытно знать, кого вы подозреваете. Так сказать, в личном плане любопытно.

— В личном плане бабка ворожила. Мне он был противен до такой степени… Минутку, а вы про кого спрашиваете? Про Вайхенманна или про Држончека?

— Меня интересуют оба.

— Вот я и радуюсь из-за них обоих и не намерена скрывать своих чувств. Я до такой степени не переносила этих мерзавцев, что старалась поменьше о них думать, а потому практически ничего не знаю об их частной жизни. Држончек — это такая маленькая, раздувшаяся от спеси жаба, а вот Вайхенманн… Черт его знает, что он кому сделал плохое и кто его ненавидел до такой степени, чтобы укокошить. Полагаю, все! Наверняка все. Разве что вам известно о каком-то исключении?

— Ни о каких исключениях я не слышал.

— Вот я и говорю. Значит, не ошиблась. И тут такое дело. С одной стороны, пострадавший — человек, которому поломали карьеру, отогнали от кормушки, а с другой — человек, которому все это «творчество» поперек горла встало. Не выдержал и в ярости пришиб мерзавца. Третьего варианта не нахожу.

— А Држончек? Вы полагаете, что он тоже кому-то мешал?

— Об этом вам известно больше, чем мне. Я лишь могу придумать. Например, какому-нибудь рекламщику или составителю программ — неважно, как они правильно называются на телевидении, — он вбил в голову, что работает над шедевром, хитом столетия, мол, начальство огребет все награды. Кретин поверил и подмахнул не глядя, принялся рекламировать вовсю. А увидев, наконец, разрекламированный шедевр Држончека рванул к нему высказать все, что думает… Короче, когда опомнился, узрел перед собой бренные останки.

Островский слушал с большим интересом.

— Отличный получается у пани детектив, хотя я несколько сомневаюсь насчет подобного перехлеста эмоций… А не полагаете ли вы, что, напротив, какой-нибудь патриот…

— Патриот? Вы имеете в виду всякие фестивали и конкурсы…

— Именно. Мы же посылаем фильмы на фестивали. Ублюдочные фильмы Држончека тоже посылали, и мне лично было стыдно за уровень нашей культуры…

— Мне бы тоже было стыдно. А что о них на всех этих фестивалях говорили?

— Тактично молчали.

Мы тоже помолчали.

— Если бы Држончек специализировался на экранизациях, я бы скорее сделала ставку на автора произведения. То же самое в случае с Вайхенманном. Если бы он измывался над живыми писателями…

— Так ему же удалось нескольких изуродовать!

— Вот они у меня и занимают первые места в списке подозреваемых. Разве что они посчитали, что реклама их шедеврам не помешает.

— Ну что пани такое говорит, уши вянут, ей-богу… Разве это реклама? Чистая антиреклама! Для каждого автора это лишь компрометация. После неудачной экранизации стремительно падает спрос на книгу. Автор теряет популярность, им больше никто не интересуется. Несколько очень неплохих авторов пострадали от этого, среди них Бенинья, Дышинский, Марш…

Я так и подскочила:

— Эва Марш?

— Ну да. Из-за того, в каком виде увидели на экране ее творения. А разве вы сами…

— Лучше и не напоминайте! Я, можно сказать, поставила рекорд, большая часть моих книг никогда не появлялась на экране и была вычеркнута из списков экранизаций. Иногда из-за вражды постановщиков, иногда из-за противоречий в творческом коллективе… Может, с Држончеком кто-то и ссорился, а вот с Вайхенманном не посмел бы… И встать ему поперек дороги тоже никто не решился бы. А неужели правда, что после провала фильма падают продажи книги?

— А то вы не знали! Я лично сколько раз сталкивался с этим явлением. Происходит явное охлаждение публики к автору. А вас это удивляет?

— Напротив! То есть удивляет факт, что реакция читателей так похожа на мою. Если честно, такой поддержки я не ожидала.

— Не понимаю я вас, — нахмурился журналист. — Ведь вам же это давно известно, да и вы сами не единожды говорили, что всегда оказывается виноват автор.

Он прав, и я несколько раз утвердительно кивнула.

— Откровенно говоря, если бы сначала я посмотрела некоторые экранизации Агаты Кристи, в руки бы не взяла ее книг. Действительно антиреклама. Впрочем, она сама именно так и оценивала эти кинематографические шедевры. Точно так же обстоит дело с произведениями Мэри Хиггинс Кларк. Счастье еще, что я много читаю и всегда опережаю фильм. А Эва Марш? Маленькая пухленькая блондиночка в роли Агнешки Дигант! Надо же такое отмочить! Интересно, что за кретин подбирал актеров на роли?

— Могу сказать. Разумеется, режиссер.

— Какой режиссер?

— Гениальный постановщик Юлиуш Заморский. Недавно его даже наградили.

Заморский! Тот самый… Пробормотав под нос несколько слов, которые не принято произносить в обществе, я жестом предложила Островскому еще кофе. Он охотно согласился.

— И вы думаете, что именно поэтому она перестала писать? — спросила я, ставя перед гостем чашку.

Островский, уже запустив ложечку в сахарницу, замер, глядя на меня:

— Вы имеете в виду Эву Марш? Интересный вывод. Но мне казалось, вам лучше знать.

— Почему мне…

— Да такое у меня создалось впечатление, что вы с ней как-то связаны. Нет, не то слово. Знакомы. Нет?

— Нет, вы ошибаетесь, я ничего о ней не знаю, но очень хотела бы узнать. И вообще, с чего вы взяли, что я как-то связана с Эвой Марш?

Островский помолчал, помешивая кофе.

— Наверное, от кого-то услышал. Про какие-то кассеты в связи с вашим именем…

Я еще успела подумать, что на телевидении сплетни не разносятся, их рассеивает бешеный вихрь, как вдруг хлопнула входная дверь, и грохот в прихожей заставил нас вскочить с мест. В гостиную со скоростью смерча ворвалась Магда. Не позвонила у калитки, не постучала в дверь! Затормозила, уцепившись обеими руками за буфетную стойку.

Что с ней? Всегда элегантная, ухоженная, с аккуратным макияжем, Магда сейчас не походила на себя: волосы растрепались, макияж размазался. Тяжело дыша она таращилась на нас.

— Магда? Это ты? Что случилось? — тихо спросил Островский.

— Магда? Езус-Мария! Что стряслось?! — дико заорала я.

Магда с трудом попросила:

— Дай мне что-нибудь! Водки, коньяку, что там у тебя найдется? А должна бы ты сама, а не я… Трупы — твое хобби, не мое! Дай же выпить!

Я бросилась к серванту. Под руку попал кальвадос, подходящий, серьезный напиток. Схватив большую коньячную рюмку, я щедро плеснула в нее успокоительной жидкости и преподнесла Магде. Не чванясь, та осушила ее одним махом и протянула мне посуду.

— Я видела машину… Адам меня довезет в случае чего… Надеюсь… Дай еще немного.

Я повторила операцию. Теперь Магда проявила некоторую умеренность. Островский робко снял с ее плеча сумку и усадил в кресло. Магда сделала глубокий вдох и пригладила волосы.

— Говори же! — потребовала я.

— Я сбежала! — сообщила Магда. — Так ужасно выглядело… Ну я и сбежала.

— Откуда сбежала?

— Как — откуда? С телевидения. Подальше от трупа.

Детектив они, что ли, ставят? И переборщили с реализмом? Да ведь Магде уже пора бы и привыкнуть.

— Несмотря ни на что, телевидение все-таки не морг и даже не прозекторская. Откуда там взялся труп?

— Сейчас расскажу. Только имей совесть, могла бы посочувствовать, вместо того чтобы допрос учинять.

Островский предложил Магде рассказать все по порядку. Она затравленно уставилась на него:

— А мы, случаем, не в претензии друг к другу? Что-то мне такое вспоминается…

Смутившись, журналист не очень уверенно ответил — вроде бы нет. После того не слишком удачного ужина в Лодзи…

Нашли время разводить церемонии!

— Теперь уже не в претензии. И вообще, какое это имеет значение? Адам прав, расскажи обо всем по порядку, с самого начала. Итак, ты пошла на телевидение и».

— А ты откуда знаешь, что я пошла туда?

— Раз ты оттуда сбежала, значит, перед этим требовалось туда прийти. Не отвлекайся! Итак, ты пошла на телевидение. На Воронича?

— Да, в студию на Воронича. Из-за тебя отправилась, чтобы поискать там кассеты. По телефону мне ничего не удалось узнать.

— В благодарность в случае чего труп я возьму на себя! — пообещала я.

— Тебе не справиться, он слишком большой. Хотя нет, скорее такой… средний. Но толстый. Жуть!

Слегка вздрогнув, я торопливо налила и себе кальвадоса. Заодно подлила Магде. Кальвадос еще никому не навредил. Островскому пить нельзя, он за рулем.

На всякий случай вопросительно взглянула на журналиста, но он этого не заметил.

— Вот странно, — задумчиво проговорил он. — Не могу припомнить, чтобы хоть раз видел толстый труп.

— А худые трупы ты видел?

— Бывало пару раз…

— Толстые трупы встречаются крайне редко, — со знанием дела заметила я, хотя вовсе так не думала. Может, как раз часто? — Ну, рассказывай, — поторопила я Магду. — Итак, отправилась ты на студию…

Тяжело вздохнув, Магда немного подкрепилась и начала:

— Поговорила там кое с кем, охмурила знакомого охранника и спустилась в архив. Разумеется, посторонним туда вход воспрещен, но код остался старый. Хотя я и боялась: а вдруг установили сигнализацию и сейчас как завоет! Успокоила себя тем, что все равно ничего мне не сделают, ведь я уже там не работаю, уволить меня нельзя.

— Получается, тебе повезло.

— А я как раз начинаю считать, что не повезло. В архив ведет очень крутая и узкая лестница, темнота хоть глаз выколи, я принялась шарить по стенам в поисках выключателя. Ничего не нашла, зажгла зажигалку, а он там лежит! Прямо у меня под ногами. Я сама чуть трупом не свалилась.

Мы с Островским дружным дуэтом выразили ей свое сочувствие. Магда поежилась и потянулась за сигаретой.

— Ведь я чуть не наступила на него! Хорошо, что остановилась, зажигая огонь, а то еще один шаг — и в подвале два трупа. При свете зажигалки рассмотрела, что труп лежал у подножия лестницы, весь в крови. Жуть, не дай бог еще приснится! Лежал он на спине, лицом вверх, и я узнала его!

— Так кто же это был? — Взгляд Островского метнулся к диктофону.

— Ты уверена, что он был мертвый? — одновременно спросила я. — Ведь мог слететь с лестницы и только малость разбиться.

Магда, оказывается, проявила чудеса мужества и самообладания, чем не преминула похвастаться.

— А я потрогала его! Был холодным, как труп. И вообще невозможно, чтобы живой человек так выглядел!

— Так кто же это был? — повторил Островский.

— А что, разве я не сказала? — удивилась Магда. — Заморский!

— Юлиуш Заморский?

— Вот именно, Юлиуш Заморский.

— Ты уверена?

— Разве что у него есть брат-близнец. Так о нем мы никогда не слышали.

— Сущий падеж пиявок! — вырвалось у меня.

Мои гости замерли.

— Как вы сказали? — не понял Островский.

А Магда сразу навострила уши.

— Это можно воспринимать как оскорбление?

— Если пиявки ведут себя как паразиты, высасывают из живых людей пропитание и, переваривая, разбухают, извергая его в виде дерьма…

Тут Магда смекнула, что к чему, и похвалила мое сравнение:

— Полностью согласна с тобой, знаю одного такого, что разбух до того — вот-вот лопнет.

Островскому хотелось задать нам сразу сто вопросов, по нему было видно, но я не дала журналисту такой возможности. Тут дела поважнее.

— А теперь, Магда, слушай меня внимательно. Вот я вижу — на тебе узкая юбка. Ты нагибалась, когда ощупывала его? Или присела?

И опять умница Магда мигом все поняла.

— Нет, не приседала, только нагнулась. Понимаю, почему ты спрашиваешь. Я с самого начала вспомнила о необходимости соблюдать осторожность, чтобы ничем не измазаться.

— Я не совсем это имела в виду, ну да неважно. Ты спустилась до конца лестницы?

— Иоанна, уж слишком ты хорошего обо мне мнения. Я где остановилась, там и вросла в землю. Голова его лежала на последней ступеньке, так что я все прекрасно разглядела. Пощупала его и стала подниматься. Задом. И ни разу не споткнулась, что просто поразительно.

Я разразилась настоящим водопадом похвал ее мужеству и осмотрительности, в основном чтобы Островский не успел влезть со своими вопросами.

— Тебя кто-нибудь там видел?

— Не знаю. Очень надеюсь, что нет.

— А что ты сделала потом?

— Попыталась думать, но это у меня не получилось. В студии есть медпункт. Приоткрыв дверь, я крикнула, что на лестнице лежит труп, и убежала. Возможно, меня и не узнали. Чувствовала себя так паскудно, что мне ничего лучшего не пришло в голову, как помчаться за помощью к тебе, что я и сделала. Тем более ты ближе всех живешь к студии.

Тут наконец вмешался Островский:

— Может, лучше было, не называя себя, позвонить в полицию?

— Ну да, мой голос легко вычислят, ведь я много раз записывала свои передачи, — резонно возразила Магда.

— Столько всего лезет в голову, не знаю, с чего и начать, — продолжал Островский — Ты права, Магда, я вот тоже ломаю голову, почему он там оказался. Зачем полез в архив? Сам, по доброй воле, или его кокнули в другом месте и уже потом сбросили с темной лестницы? Если так, то кто и почему? Мне бы следовало уже там быть, но не могу. Каким образом, спрашивается, я в курсе происшествия? Сами знаете, как к прессе относятся, а я ведь та самая пресса, которую никто не любит. И выдумать никакой подходящий предлог не получается, ну ничегошеньки в голову не приходит! А я даже намекнуть не имею права.

— He переживайте, в другой раз намекнете. Зато если на Магду выйдут, то у вас сведения из первых уст!

— Ты думаешь, на меня могут выйти? — встревожилась Магда — Очень бы не хотелось, ведь что я им скажу? Зачем я туда поперлась?

— Как зачем, ты поперлась в медпункт. Понятия не имею, что они там делают, но уж ты сама придумай предлог. Что-нибудь у тебя со здоровьем не в порядке… В крайнем случае все вали на меня. Но если ты скажешь правду, тогда сразу привлечешь внимание к Эве Марш.

О холера. И в самом деле. Эва Марш… Несчастье всей ее жизни, самый ненавистный ей человек обнаружен в виде трупа в подземельях телецентра. Враг номер один! Любой дурак решит — это она руку приложила. Даже если так, я буду последним человеком, кто привлечет внимание к ее особе. Скорее уж попытаюсь на себя бросить подозрение.