Страстная пятница. Музыка перед этим действием: Гайдн. Sieben Worte. Largo № I. Pater, dimitte illis.

Та же декорация, но занавески опущены и снаружи освещены газовыми фонарями. Висячая лампа зажжена, на обеденном столе стоит горящая убавленным светом фотогеновая лампа. Огонь в камине.

У рабочего стола сидят Элис и Кристина, ничем не заняты. За обеденным столом сидят Элеонора и Вениамин, друг против друга, и читают, имея лампу посередине.

На плечи Элеоноры накинута шаль.

Все одеты в черное; у Элиса и Вениамина белые галстуки.

На письменном столе разложены судебные бумаги. На рабочем столе стоит нарцисс. На обеденном — старые часы. На занавесках то и дело мелькают тени проходящих по улице.

Элис вполголоса. Кристина Да, страстная пятница! Но как она ужасно тянется! И снег лежит на мостовой, как солома перед домом умирающего; все звуки смолкли, исключая гудения органа, которое я слышу даже здесь…

Кристина. Мамаша, конечно, пошла к вечерне…

Элис. Да, потому что к обедне она не решалась… людские взгляды причиняют ей страдание…

Кристина. Странное дело с этими людьми; они требуют, чтобы все мы попрятались, они думают, что так уж следует…

Элис. Да, и, пожалуй, это вполне законное требование…

Кристина. За промах одного человека делая семья проклята…

Элис. Да, как есть!

Элеонора придвигает лампу к Вениамину, чтобы ему было виднее.

Элис, указывая на Элеонору и Вениамина; Посмотри нянях!

Кристина. Разве это не мило!.. Да еще в каком ладу они живут!

Эли с. Какое счастье, что Элеонора так спокойна Ах, если б только это могло продолжаться!

Кристина. А почему же и нет?.

Элис. Потому… что счастье обыкновенно не может столько длиться! В такой день я боюсь всего!

Вениамин тихо придвигает лампу к Элеоноре, чтобы ей было виднее.

Кристина. Посмотри на них!

Элис. Ты заметила, как Вениамин переменился! Его затаенное упрямство уступило место тихому подчинению…

Кристина. Подумай, как она очаровательна во всём своем существе — не найдешь даже подходящего слова!

Элис. И привела с собой ангела мира, который невидимым образом бродит кругом и навевает тихий покой… Сама мать обнаружила спокойствие, увидев ее, спокойствие, какого я и не ожидал.

Кристина. По-твоему она совсем поправилась?

Элис. Да, если бы только не эта повышенная чувствительность. Вот она сидит, читает Историю Страстей Господних и плачет иногда.

Кристина. Ну, помню, тем же самым и мы занимались в школе, по средам во время поста…

Элис. Не говори так громко, она так хорошо слышит!

Кристина. Только не теперь! Сейчас она за тридевять земель!

Элис. Ты не заметила, что Вениамин стал несколько степеннее, важнее во всех своих движениях?

Кристина. Страдание, радость всё опошляет.

Элис. А, пожалуй, тут скорее… любовь! Тебе не кажется, что они тут чуточку…

Кристина. Тише, тише, тише… не трогай крыльев мотылька! А то он улетит своей дорогой!

Элис. Они всё посматривают друг на друга и только делают вид, что читают, потому что, насколько я слышу, ни один лист не шевельнется.

Кристина. Тише!

Элис. Видишь, теперь она не в силах совладать с собой…

Элеонора встает, идет к Вениамину и кладет свою шаль ему на плечи. Вениамин слегка противится, но повинуется; после этого Элеонора идет назад, садится и передвигает лампу на сторону Вениамина.

Кристина. Бедная Элеонора, она и не знает, как она доброжелательна.

Элис, встав. Ну-с, я возвращаюсь к своим судебным делам.

Кристина. Ты видишь хоть какую-нибудь цель в этом чтении?

Элис. Только одну: поддержать в матери надежду! Но хотя я делаю только вид, что читаю, при всём этом слово становится все-таки тернием, пронизывающим мои глаза до глубины. Свидетельские показания, цифровые данные, сознание отца… Как вот тут: «обвиняемый сознался со слезами на глазах»… Столько слез, столько слез. А эти бумаги… с этими их гербами, напоминающими фальшивые кредитки или тюремные замки; а шнуры и красные печати… Они похожи на пять Христовых ран… выводы, которые никогда не приводят к концу, вечная пытка… Занятие на Страстную пятницу… Вчера сияло солнце, вчера мы ехали в деревню, в мечтах… Кристина… подумай, как бы нам не пришлось остаться на лето здесь.

Кристина. Тогда надо бы скопить побольше денег… но это же скучно!

Элис. Я бы не пережил этого ни за что… Три лета я прожил здесь… всё равно, что в гробу. Самый полдень, а перед глазами длинная серая улица извивается, как траншея… Ни одного живого человека, ни лошади, ни даже собаки… Из отверстий помойных ям выбегают крысы, потому что кошки и те на дачах… А перед окнами-шпионами корпят какие-то городские домоседы и высматривают платье своего ближнего… «Вон, вон тот ходит в зимнем!» Следят за стоптанными на бок башмаками своего ближнего, за его недостатками… Из квартир для бедных выползают калеки, которые прятались перед тем, люди без носов и ушей, озлобленные, несчастные люди… Они сидят на больших аллеях и греются на солнце, точь в точь, как если бы они завоевали город… и там, где недавно играли милые нарядные дети под нежный веселящий говор красивых матерей, там теперь слоняются толпами оборванцы, которые бранятся и мучают друг друга… Я помню такой Иванов день два года тому назад!

Кристина. Элис! Элис! Смотри вперед, вперед!

Элис. Разве там светлее?

Кристина. Будем надеяться!

Элис садится у письменного стола. Лишь бы только снег перестал падать на дворе! И можно было бы выйти походить!

Кристина. Дорогой мой, вчера вечером тебе хотелось темноты, чтобы нам укрыться от людских взглядов… «Темнота так прекрасна, так благодетельна», сказал ты; «она словно набрасывает покров на голову!»

Элис. Так вот видишь, как бы там ни было, несчастье одинаково тяжело… Читает свои бумаги. Но что хуже всего в этом процессе, так это — наводящие вопросы об образе жизни моего отца… Тут вот сказано, что мы задавали блестящие вечера… Один свидетель утверждает, что отец пил!.. Нет, это слишком! Я больше не в силах!.. Но при всём этом я должен… дойти до конца!.. Тебе не холодно?

Кристина. Нет, но и не тепло!.. А Липы всё еще нет?

Элис. Она же у исповеди, как тебе известно.

Кристина. А мама ведь скоро вернется?

Элис. Я всегда боюсь, когда она возвращается из города, потому что она столько наслышалась и столько насмотрелась… и всё это дурно.

Кристина. В вашей семье особенное чувство подавленности.

Элис. Потому что, кроме подавленных людей, никто больше не желает водить знакомства с нами! Радостные травили нас!

Кристина. А вот и магма идет через кухню!

Элис. Не выходи при ней из терпения.

Кристина. И не подумаю! Трудненько ей приходится со всеми нами! Только я ее не понимаю.

Элис. Она всячески скрывает свой позор, как только может, и поэтому ее и не разберешь. Бедная мама!

Гейст одета в черное, с молитвенником и носовым платком в руке. Добрый вечер, детки!

Все, кроме Вениамина, который приветствует ее молча. Добрый вечер, мамочка!

Гейст. И все-то мы в черном, точно траур у нас.

Молчание.

Элис. Что, снег всё еще идет?

Гейст. Да, слякоть! У вас тут холодно! Подходит к Элеоноре и гладит ее. Ну, моя девчурка, ты, вижу, всё читаешь да изучаешь? Вениамину. А за одно уж и ты учишься!

Элеонора берет руку матери и подносит ее к губам.

Гейст, подавляя свое волнение. Так, деточка! так, так!

Элеонора. Ты ходила к вечерне, мама?

Гейст. Да, служил младший священник, только я не люблю его.

Элеонора. Встретила кого-нибудь из знакомых?

Гейст присаживается к рабочему столу. Лучше было бы мне никого не встречать!

Элеонора. Тогда я знаю, кого…

Гейст. Линдквиста! Он прямо подошел ко мне…

Элис. Какая жестокость, какая жестокость.

Гейст. Справлялся, как наши дела… и представь себе мое изумление, он спрашивал, можно ли ему сделать визит вечером.

Элис. Накануне праздника?

Гейст. Я ничего не ответила! И он принял мое молчание за согласие! Молчание. Должно быть, он уже где-нибудь поблизости.

Элис, вставая. Здесь? Теперь?

Гейст. Он сказал, что хочет передать какую-то бумагу, которая и заставляет его торопиться.

Элис. Он хочет взять мебель.

Гейст. Но у него был такой чудной вид… я его не поняла!

Элис. Так пусть приходит. По-своему он прав, и нам остается только преклониться. Мы должны принять его подобающим образом, когда он пожалует.

Гейст. Только я постараюсь не видать его!

Элис. Да, ты можешь не выходить из комнаты…

Гейст. Но мебели он не получит. Что мы, должны жить на дворе, что ли, раз он увезет все вещи? Нельзя же оставаться в пустой квартире! Вот что!

Элис. У лисиц есть норы, у птиц — гнезда… а тут бесприютные, живущие в лесу.

Гейст. Там место разбойникам, а не честным людям.

Элис у письменного стола. Ну-с, мамочка, я читаю!

Гейст. Нашел какую-нибудь неправильность?

Элис. Нет, да я думаю, что никакой и не окажется!

Гейст. Но я недавно встретилась с городским нотариусом, он сказал, что какое-нибудь несоблюдение формы непременно должно оказаться: незаконный свидетель, недоказанное утверждение или противоречие. Ты, должно быть, недостаточно внимательно читаешь!

Элис. Ах, мама, это же так мучительно…

Гейст. Вот что еще, недавно я тут встретила городского нотариуса — правда, я об этом уже говорила — и он рассказал про одну кражу со взломом, которая была совершена у нас в городе вчера среди белого дня.

Элеонора и Вениамин прислушиваются.

Элис. Кража со взломом? Здесь в городе? Где же?

Гейст. Это, якобы, произошло в цветочном магазине на Монастырской. Только это было очень чудно с начала до конца. Дело было вот как: торговец запер свою лавку, чтобы отправиться в церковь, где его сын… а, может быть, и дочь, должна была конфирмоваться. А когда вернулся домой, около трех, а, может быть, и около четырех, ну, да это и не важно… да, то дверь в магазине была отперта, а цветов недоставало, массы цветов, и, в частности, желтого тюльпана, на что он прежде всего и обратил внимание!

Элис. Тюльпана! Я боюсь, не был ли то нарцисс!

Гейст. Нет, тюльпан; это уж вернее верного. Ну вот, и полиция теперь всё время на ногах.

Элеонора встает, как бы желая говорить, но Вениамин подходит к ней и что-то шепчет.

Гейст. И подумать только, совершить кражу со взломом в самый великий четверг, когда молодежь конфирмуется… Одни мерзавцы, весь город! И вот почему невинные люди сидят в тюрьме.

Элис. И никто не заподозрен?

Гейст. Нет. Но и чудной же был вор, потому что денег из кассы он не взял ни гроша!..

Кристина. Ах, только бы этот день кончился!

Гейст. И только бы Лина вернулась!.. Да, я слышала разговор о вчерашнем обеде у Петра! Сам губернатор пожаловал.

Элис. Меня это удивляет, потому что Петр всегда был против губернаторской партии!

Гейст. Ну, значит, он теперь переменился.

Элис. Видно, его недаром зовут Петром.

Гейст. Что же ты имеешь против губернатора?

Элис. Это же ходячая помеха! Он мешает во всём; помешал делу народного университета, помешал воинским упражнениям молодежи, хотел помешать невинным кружкам, прекрасным летним школьным колониям… помешал и мне!

Гейст. Вот этого я не понимаю… ну, да это всё равно. Во всяком случае, губернатор говорил речь… а Петр благодарил…

Элис. …был тронут, предполагаю, отрекался от своего учителя и говорил: «Я не знаю этого человека!» И снова пропел петух! Разве Понтий, по прозвищу Пилат, не назывался губернатором? Элеонора делает движение, как бы желая говорить, но успокаивается.

Гейст. Ты не должен быть так резок, Элис. Люди — люди, к тому же их приходится иметь на шее!

Элис. Тише! Я слышу шаги Линдквиста!

Гейст. Ты можешь слышать шаги по снегу?

Элис. Я слышу, как его палка стучит о камни, и его кожаные калоши!.. Уходи, мама!

Гейст. Нет, я останусь, я должна ему сказать кое-что!

Кристина. Милая мама, уходи! Это же слишком тяжело!

Гейст встает, потрясенная. День, в который я родилась, лучше бы совсем изгладить из памяти!

Элеонора с криком ужаса. Мама!

Гейст. Боже мой, зачем ты оставил меня! И моих детей! Уходит налево.

Элис, прислушиваясь. Остановился!.. Быть может, думает, что сегодня не время… или слишком бесчеловечно… Но он, конечно, этого не думает; человек, который мог писать такие ужасные письма! И всегда на синей бумаге — и с этих пор я не могу видеть синего письма без того, чтобы не дрожать!

Кристина. Что ты намерен сказать, что ты намерен ему предложить?

Элис. Не знаю! Я потерял всякое присутствие духа, всякое соображение… Не пасть же мне перед ним на колени, не просить же помилования… Ты слышишь его шаги? Я не слышу ничего, кроме крови, которая шумит у меня в ушах!

Кристина. Будем ожидать самого худшего! Он возьмет всё…

Элис. Идет хозяин дома и хочет получить долг, который я не могу выплатить… Он хочет получить долг, а стоимость мебели не превышает даже платы за наем!

Кристина, выглянув на улицу из-за занавески. Да его больше нет здесь! Он ушел!

Элис. Ох!.. Знаешь, беззаботная покорность матери для меня мучительнее, чем её гнев!

Кристина. Её покорность просто-напросто деланная или воображаемая. В её последних словах звучало что-то в роде рычания львицы. Ты видел, какой великой она стала?

Элис. Знаешь, когда я вот думаю о Линдквист, то он мне представляется добродушным великаном, который хочет только попугать детей! Как это могло прийти мне в голову?

Кристина. Мысли приходят и уходят…

Элис. Какое счастье, что я не был вчера на обеде… Мне непременно пришлось бы сказать речь против губернатора и, таким путем, я погубил бы всё и для себя и для нас! Это было большое счастье!

Кристина. Вот видишь!

Элис. Спасибо за совет. Ты знала своего Петра!

Кристина. Моего Петра!

Элис. Я хотел сказать… моего! Смотри, теперь он снова здесь! Горе нам!

На занавеске видна тень человека, который нерешительно приближается. Тень мало-помалу увеличивается и становится гигантскою. Все приходят в величайшее беспокойство.

Элис. Великан! Вон великан, который готов проглотить нас!

Кристина. Ну, это смешно, как в сказках!

Элис. Я больше не могу смеяться!

Тень уменьшается и исчезает.

Кристина. Посмотри на палку, и непременно захохочешь!

Элис. Ушел. Да, теперь я вздохну, потому что теперь-то он уже не вернется назад раньше, чем завтра! Ух!

Кристина. А завтра солнышко засияет, потому что завтра вечер перед восстанием из мертвых, и снег растает, и птицы запоют.

Элис. Говори, говори еще! Я вижу всё, о чём ты говоришь.

Кристина. А если бы ты мог заглянуть в мое сердце, если б ты мог видеть мои мысли, мои добрые намерения, мою самую затаенную молитву, Элис, Элис, ты бы тогда… Останавливается.

Элис. Тогда бы что, скажи?

Кристина. Ну… тогда бы я… просила тебя об одной вещи.

Элис. Говори!

Кристина. Это — опыт! Элис, думай, что это просто опыт!

Элис. Опыт! Испытание? Ну, ну!

Кристина. Позволь мне… Нет, у меня не хватает смелости! Это может принять дурной оборот. Элеонора прислушивается.

Элис. Зачем ты меня мучаешь?

Кристина. Мне придется раскаяться, я это знаю!..

И пусть! Элис, позволь мне пойти вечером в концерт.

Элис. В какой концерт?

Кристина. Гайдн: Семь слов на кресте, в соборе!

Элис. С кем?

Кристина. С Алисой.

Элис. И?..

Кристина. Петром!

Элис. С Петром?

Кристина. Ну вот, ты уж и насупился!.. Я раскаиваюсь, но теперь уже поздно!

Элис. Да, поздненько! Но объяснись же!

Кристина. Я же предупредила тебя, что мне нельзя объяснить, и поэтому я прошу твоего бесконечного доверия.

Элис кротко. Иди! Я полагаюсь на тебя; но при всём этом мне больно, что ты ищешь общества предателя!

Кристина. Я это понимаю! Но ведь это же испытание!

Элис. Выдержать которое у меня нет сил!

Кристина. Ты должен!

Элис. Я хочу, но я не могу! Во всяком случае, ты должна идти!

Кристина. Твою руку!

Элис подает руку. Вот она!

Звонят в телефон.

Элис у телефона. Таяло!.. Никакого ответа!.. Галло!.. Отвечают моим же собственным голосом!.. Кто говорит… Вот удивительно, я слышу свой собственный голос, как эхо!

Кристина. Это бывает.

Элис. Галло!.. Теперь перестали! Дает отбой. Ну, иди.

Кристина! Без объяснений, без затруднений. Я постараюсь выдержать испытание!

Кристина. Сделай это, и отлично будет для нас!

Элис. Хорошо!

Кристина идет направо.

Элис. Почему ты идешь этой дорогой?

Кристина. Да у меня же там платье! Итак, покамест до свидания! Уходит.

Элис. Прощай, мой Друг! Молчание. Навеки! Быстро уходит налево.

Молчание.

Элеонора. Ради Бога, что же я тут наделала! Полиция ищет виновника, и если откроется, что это я, бедная мама, бедный Элис!

Вениамин простодушно. Элеонора, ты должна сказать, что всё это сделал я!

Элеонора. Ты, ты можешь взять на себя чужую вину, дитя?

Вениамин. Нет ничего легче, когда знаешь, что сам-то невинен.

Элеонора. Не следует шутить никогда!

Вениамин. Да нет же, позволь мне телефонировать в цветочный магазин и сказать, в чём дело!

Элеонора. Нет, я поступила дурно, я же должна быть и наказана беспокойством. Я разбудила их ужас перед преступлением, так я сама должна ужаснуться.

Вениамин. А если полиция явится…

Элеонора. Это, конечно, тяжело… но так должно быть! Ах, только бы этот день кончился! Берет часы со стола и переводит стрелку. Быстрое время, прибавь еще бегу! Тик, так, дин, дин, дин! Теперь восемь. Динь, динь, динь… теперь уже девять. Десять! Одиннадцать! Двенадцать!.. Вот и святая суббота. Вот и солнышко скоро взойдет, мы будем делать надписи на пасхальных яичках! Я вот что напишу: «Смотри! Недруг просил чтобы он просеял вас, как пшеницу, но я молился за тебя…»

Вениамин. Почему ты сама себе так больно делаешь, Элеонора?

Элеонора. Себе! Больно! Подумай, Вениамин, обо всех расцветших цветках, об анемонах, подснежниках, которые должны были стоять в снегу целый день и всю ночь и мерзнуть в темноте. Подумай, как они должны страдать! Ночью тяжелее всего, потому что темно, а они боятся темноты, и не могут убежать своей дорогой… и вот они стоят и ждут, когда настанет день. Всё, всё страдает, но цветы больше всего! А перелетные птицы, которые уже прилетели! Где они будут спать эту ночь?

Вениамин простодушно. Они будут сидеть в древесных дуплах, ты же знаешь.

Элеонора. Но не найдется столько дуплистых деревьев, чтобы хватило на всех! Здесь в парке я видела всего два дерева с дуплом, и на них поселились совы, которые убивают маленьких птичек… Бедный Элис, он думает, что Кристина ушла от него; но я знаю, что она вернется!

Вениамин. Если ты знаешь, то почему ты не сказала?

Элеонора. Потому что Элис должен страдать; все должны страдать сегодня, в Великую пятницу, потому что все должны вспоминать о Христе, страдающем на Кресте. С улицы доносится полицейский свисток.

Элеонора поднимается. Что это такое?

Вениамин встает. Не знаешь?

Элеонора. Нет!

Вениамин. Это полиция!

Элеонора. Ах!.. Да, такой же звук был, когда они должны были явиться и схватить отца… я тогда-то и заболела! Теперь они придут и возьмут меня.

Вениамин становится между дверью и Элеонорой. Нет, они не возьмут тебя! Я защищу тебя, Элеонора.

Элеонора. Это очень мило, Вениамин, но ты этого не сделаешь…

Вениамин смотрит сквозь занавеску. Тут их двое! Элеонора хочет оттолкнуть Вениамина в сторону, но он оказывает осторожное сопротивление. Нет, не ты, Элеонора, иначе я не стану больше жить!

Элеонора. Ступай, садись вон в то кресло, дитя! Иди, садись!

Вениамин садится неохотно.

Элеонора смотрит на улицу из-за занавески, не скрываясь. Да это же двое мальчишек! О, мы маловерные; ты думаешь, Господь так безжалостен; ведь я же не сделала ничего дурного, а только поступила необдуманно… Я этого заслужила! И зачем я сомневалась!

Вениамин. А завтра явится тот, кто заберет мебель.

Элеонора. Пусть приходит! И мы должны уйти ото всего… от всей старой мебели, которую отец собрал для нас и которую я видела с самого раннего детства! Да, не нужно иметь ничего, что привязывает к земле. Идти по каменистым путям и скитаться с израненными ногами… эта дорога ведет к высоте, и потому она трудная…

Вениамин. Ты вот опять мучаешь себя, Элеонора!

Элеонора. Оставь меня! А знаешь, с чем мне труднее всего расстаться? Вот с этими часами! Они были здесь, когда я родилась, и они же отсчитывали мои часы и дни… Поднимает часы со стола. Слышишь, они бьются как сердце… совсем как сердце… они остановились в тот самый час, когда умер дедушка, потому что они были у нас уже тогда! Бедные часы, вам скоро придется остановиться снова!.. Знаешь, они всегда начинали спешить, когда у нас в доме бывало несчастье, точно они хотели уйти от зла ради нас, разумеется! А когда приходила светлая пора, они замедляли свой ход, чтобы нам можно было наслаждаться ею дольше. Это были славные часики! Но у нас были и злые часы… они теперь висят в кухне! Они не выносят музыки. И вот они торчат на кухне, потому что они были отвратительные часы. Но Лина их тоже не любит, за то, что они не молчат по ночам, и по ним она не может варить яиц… Потому что, Лина говорит, яйца свариваются всегда в крутую! Ну вот, ты хохочешь…

Вениамин. Да что же мне делать!

Элеонора. Ты славный малый, Вениамин, но ты должен быть серьезен! Подумай о ветке, которая торчит вон там за зеркалом!

Вениамин. Но ты так забавно говоришь… мне нельзя не смеяться, да и к чему вечно плакать?

Элеонора. Разве не должно плакать в юдоли плача; где же тогда и плакать?

Вениамин. Гм!

Элеонора. Ты хотел бы смеяться по целым дням, это тебе и удавалось! Но я люблю тебя только когда ты серьезен. Помни!

Вениамин. Ты думаешь, что всё это пройдет для нас, Элеонора?

Элеонора. Да, только вот пройдет Страстная пятница, и большая часть уляжется. Но не всё! Сегодня розги, завтра пасхальные яйца! Сегодня снег, завтра оттепель! Сегодня смерть, завтра воскресение!

Вениамин. Как ты мудра!

Элеонора. Да, я уже чувствую, что на дворе рассвело к ясной погоде, что снег тает!.. Уже и здесь запахло талым снегом… а завтра распустятся фиалки у южной стены! Тучи поднялись, я это чувствую по своему вздоху… ах, я отлично знаю, когда он вырывается к открытым небесам… Ступай, подыми занавески, Вениамин, я хочу, чтобы Бог видел нас!

Вениамин встает и исполняет приказание. Лунный свет падает в комнату.

Элеонора. Видишь полнолуние! Пасхальное! И теперь ты знаешь, что солнце не погасло, хотя только месяц светит!