Но Лукасу слышалось:

«Это из-за тебя. Все это из-за тебя».

Ему надо научиться управлять своими чувствами и силой. Хочет он или нет, но сыворотка Гидеона все дальше распространялась по его телу. Она обостряла его чувства и интуицию.

Он начинал видеть все на пять-шесть шагов вперед. Весь мир стал для него шахматной доской.

Ему надо научиться обуздывать свой гнев. А с Томасом спорить бесполезно — это все равно, что доказывать огню, что он не прав.

Ему надо уйти, найти какую-нибудь нору и спрятаться в ней, занявшись исследованиями отца.

Здесь ему оставаться нельзя.

— Я просто хотел спасти вас, — медленно произнес он. — Я хотел выполнить просьбу отца и быть до конца ему верным. Но никто из вас не захотел меня послушать. Поэтому я ухожу.

— Уходишь? — слезы снова выступили в глазах Джейн.

Сердце Лукаса дрогнуло. Он не выносил, когда она плакала. Но странствовать по миру с десятилетним ребенком на руках? Это тоже невозможно…

— Мы снова будем вместе, Джейн, — сказал Лукас. — Когда-нибудь. А пока оставайся с мамой.

Но голос его дрогнул, и он не смог договорить. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она ни о себе, ни о собственных детях сейчас позаботиться не в состоянии. Ему слишком часто приходилось видеть и в Ирландии, и в Англии эти пустые отрешенные глаза — тех, у кого чума отняла всех близких и родной дом. Его убитая горем мать превратилась за эти несколько минут из человека в призрак, в полуживую тень.

Он последний раз взглянул в глаза Томасу и Катерине.

И они поняли друг друга без слов. Это было странное, молчаливое согласие — отныне их будет связывать одна лишь вечная непреодолимая ненависть.

— В таком случае, прощайте, — сказал Лукас.

Он отвернулся и растворился во тьме.

Он слышал, как Джейн плачет и зовет его. Он ждал, что другие опомнятся и, раскаявшись, начнут умолять его простить и вернуться.

Но его окружила тишина.

Оливии не с кем было разделить горе.

При рассветном солнце останки ее дома стали похожи на обгоревшую и разбитую скорлупу. Легкие ее болели от дыма, но боли она сейчас не чувствовала. Слез не осталось вовсе… Глаза сухи, точно выжженная земля. Она завернула Гидеона в кусок обгоревшего сукна и села на землю, держа его голову в своих руках. Она гладила его волосы, умоляла его открыть глаза и посмотреть на нее.

Когда она только нашла его, он еще дышал. Огонь не тронул его, но дым и гарь не пощадили. Те двое, что были рядом, сгорели в пепел. Но Оливия узнала их — это были стражники Веспера, Бальтазар и Трус. Когда она поняла, что произошло, холодная, словно льдом обжигающая ярость победила горе и вселила в нее физические силы. Она отодвинула их тела и нашла под ними мужа. По злой усмешке судьбы они спасли Гидеона от ожогов, упав на него и придавив его своими широкими телами, одетыми в броню. Наверное, они набросились на него, чтобы не дать ему уйти. Удивительно, но лицо Гидеона было умиротворенным и спокойным. А волосы его покрывал такой слой пепла и сажи, что седина совсем исчезла, и он казался моложе.

Дрожащей рукой она провела по его лбу. Она была готова возопить к небесам. Она была готова проклинать и Гидеона за то, что он оставил ее. Но не могла винить его ни в чем. Она поняла все очень давно, еще когда собиралась стать его женою — сердце его такое огромное, жить в нем будет не одна она. Гидеон любил ее больше всего на свете — но так же он любил и весь мир. Он никогда бы не оставил свою цель — облегчить и улучшить жизнь бедных и больных. Он никогда бы не отказался от главной своей мечты — сделать лекарство и побороть чуму раз и навсегда. Ее муж был готов на все ради спасения других людей. А ради себя — такого упрямого, невыносимого и самого доброго рыцаря на земле — нет. Потому что он знал, что только смертью спасет свою работу и свою семью.

— Гидеон, — голос ее дрогнул. — Дети ушли — я совсем одна. Я не могла их остановить.

Кто мог такое подумать? Никто… даже Гидеон… Он такое и представить не мог…

Джейн ушла первой — она сразу побежала за Люком. И они не вернулись… Оливия очнулась и срочно послала Катерину догнать их. Та прибежала через полчаса и сказала, что на пристани не хватает одной лодки. Значит, Люк и Джейн выполнили свою угрозу и сбежали на материк.

Прошло немного времени и горечь в сердцах Томаса и Катерины переросла в обиду. Они обвинили отца в том, что он многое скрывал от них, что он слишком доверял лорду Весперу и Люку. Они обвинили Оливию в том, что она потакала безумиям отца.

И тогда они решили, что Лукас и Джейн правы — настало время покинуть эту проклятую семью.

Их слова причинили ей невыносимую боль. Она умоляла их остаться. Но Томас с Катериной безжалостно и решительно покинули ее. Она была настолько раздавлена, что даже не смогла идти за ними. Словно в кошмарном сне, еле держась на ногах, Оливия вернулась к руинам. Она, вопреки здравому смыслу, надеялась на чудо — найти Гидеона живым. Иначе она не сможет жить дальше.

И вот теперь она совсем одна. Почти. Оливия обняла свой едва заметный живот, моля Бога, чтобы ребенок не пострадал.

Ни Гидеон, ни дети еще не знали. Она все ждала, когда наступит удобный момент, но каждый раз всем было не до нее, и последнее время обстановка в семье была очень напряженной. Но если бы он знал, то разве стал бы более осторожным? А вдруг он тогда остался бы жить? Сердце ее снова заныло от чувства неисправимой вины перед ним.

Скоро у нее родится пятый ребенок. Она вдова. Дети ее бросили. Она молилась, чтобы они вернулись, как только злоба в их сердцах остынет. Нет, конечно, они не оставят ее одну.

Но ужасное предчувствие — что семья ее разбита навсегда — не оставляло ее. И более того — человечество вновь потеряет надежду на спасение от Черной Смерти. Смогут ли ее дети продолжить дело отца? Ведь у каждого из них есть свой собственный страшный секрет, способный изменить мир. Гидеон говорил ей, что эта сыворотка навсегда изменит их «химическое тело» и даст им и их потомкам не только власть над людьми, но и многие таланты, которые будут возвышать их над миром. Из них могут вырасти как святые, так и чудовища; как короли, так и преступники.

Но Оливия боялась, что если ее дети будут разобщены, то им никогда не осуществить мечту их родителя. Вместо этого между ними поселится раздор и вражда. Они и раньше-то не особо дружили, а что уж говорить теперь… Разница в том, что отныне их междоусобицы будут влиять на события во всем мире.

И полем боя для них станет вся земля.

«Мы снова будем вместе», — сказал ей Гидеон.

Какая горькая ирония скрывалась в этих его последних словах. Она склонилась над ним и слегка прикоснулась к его бледным пальцам.

Перстень!

Она повернула его на свет, и луч солнца сверкнул на его золотой поверхности. Какой странный орнамент! Черная сажа въелась в резьбу и сделала его еще выразительней.

И загадочней.

Сколько раз она просила Гидеона спрятать его подальше или вообще увезти на другой конец света. Но он каждый раз отвечал, что нельзя делать из него тайну; что держать его на виду, конечно же, безопасней, чем за тысячей замков. И вот теперь этот груз свалился на ее плечи.

«Но превыше всего помни — он не должен достаться лорду Весперу, — говорил ей Гидеон. — Если он тебя спросит, скажи, что перстень дорог тебе как память или что он передается из поколения в поколение по линии твоей семьи, а ты вручила его мне в день нашей помолвки. Хорошо? Так он не обратит на него внимания. Этот человек как ворона. Он бросается на все, что блестит».

Сердце ее забилось сильнее, к горлу подступили новые слезы. Она была настолько сломлена и убита горем, что не заметила приближающихся шагов.

— Ах, дорогая моя Оливия, мне так жаль, — услышала она голос Веспера.

Она молча подняла голову, не зная, как ответить. Раньше Веспер никогда не обращался к ней лично.

Барон возвышался над ней, величественный и бездушный, словно каменное изваяние — в высоких сапогах из мягкой шелковистой кожи, в ниспадающей до земли черной бархатной мантии, под которой сверкала серебряная кольчуга. Его неподвижное лицо выражало подобающее печальному поводу соболезнование, но глаза по-прежнему сверкали алчным огнем.

«Как ворона», — повторила про себя Оливия.

Присмотревшись, она с ужасом заметила, что брови барона были опалены огнем. За ним зловещей тенью следовали два стража. Этих головорезов Оливия видела впервые. Значит, он уже успел найти замену тем двум.

— Дьявол, — прохрипела Оливия. — Это твоих рук дело! Я нашла твоих людей среди этих руин, они заживо там сгорели. Ты убийца моего мужа!

Веспер смотрел на нее каменным взглядом.

— Смею заверить вас, мадам, что это не так. А что до моих людей, то они оказались там, потому что пришли на помощь. Я разделяю ваше горе. Этот пожар для меня такая же невосполнимая потеря, как и для вас.

Оливия видела, что он не лжет. Но о какой потере он говорит? Неужели о своих телохранителях? Да он ни во что не ставит человеческую жизнь. Он даже не взглянул на Гидеона. Он скорбит лишь об утраченных тайнах, навек похороненных под руинами лаборатории.

— Гидеон оказался хитрее тебя! — выпалила она. — Ты здесь ничего не найдешь, все уничтожено! Но я полагаю, его светлость желает лично вынюхать все на моем пепелище?

Веспер впился в нее взглядом. Но Оливия не дрогнула. О его таланте читать по лицам было известно далеко за пределами Ирландии. Но и Оливия была сильна. Она выросла среди братьев, которые были старше, умнее и сильнее ее. Тут хочешь не хочешь, а поневоле станешь виртуозной обманщицей и талантливой притворщицей. И обвести таких, как лорд Веспер, было для нее сущим пустяком.

— Вы что-нибудь знаете о работе своего мужа, мадам? — спросил Веспер.

— Я всего лишь женщина, — скорбно и одновременно презрительно вздохнула Оливия. — Что я в этом понимаю?

Веспер продолжал испытующе смотреть на нее, пока, наконец, не убедился, что она не лжет. О, как же слепы мужчины! Да будь он хоть трижды гений, но не научится ни на йоту разбираться ни в женщинах, ни в детях. И как же прав оказался Гидеон, когда решил отдать свою формулу детям! Для Веспера дети — пустое место! А значит, если он не видит вокруг себя детей, то не заметит и формулы.

— Как ваша семья? С ними все в порядке? — рассеяно спросил он.

— Ушли на большую землю, — ответила она. — Они не могли вынести вида этого пепелища… и вашей светлости, милорд…

— Неужели? И оставили вас совсем одну?

— Я уверена, они вернутся, и уже очень скоро! — солгала она. — И не одни… мои дети вернутся, как положено — со священником, уверяю вас, милорд. Вы не знаете моих детей! Они привезут с собой всю знать, за ними пойдет народ, они все скоро будут здесь. Ваши подданные любят Гидеона.

Веспер нахмурился, и Оливия поняла, что попала в цель. Пусть Веспер окружен толпой слуг и соглядатаев со всего мира, но сам народ никогда не любил своего барона. А Гидеон — это божий человек в глазах простых людей, это рыцарь, поднявший меч на Черную Смерть! И если на материке поднимется слух, что он погиб от руки Веспера…

— Я вас понял, — сказал Веспер и сделал полшага назад, собираясь уйти. Он последний раз с видом глубочайшего отвращения окинул взглядом тело Гидеона… И вдруг замер. Он заметил перстень.

— Любопытная вещица, — хмыкнул он. Взгляд его зажегся алчным огнем.

— Да, — с горькой усмешкой хмыкнула она в ответ. — Гидеон никогда не расставался с ним. Я подарила ему этот перстень в день нашей помолвки. Он когда-то достался мне по наследству.

— Он будет похоронен вместе с ним?

Оливия понимала, что она идет по лезвию ножа. От ее слов зависит будущее не только Кэхиллов, но и всего мира.

Она стянула перстень с пальца Гидеона и бросила его лорду Весперу.

— Берите, милорд! Это память о моей любви, берите! Вы же этого хотите, не правда ли? Не стесняйтесь, ваша светлость, берите!

Губы Веспера брезгливо скривились, он сделал еще шаг назад и потерял к кольцу всякий интерес.

И на этот раз расчет Оливии был верен. Любая, даром доставшаяся вещь не представляла для Веспера ни малейшего интереса. А что такое память о любви? Да совсем ничего. Он хищник, он зверь, преследующий жертву, он не привык, чтобы ему кидали со стола никчемные кости…

— Я не вижу нужды раскапывать ваши руины. Лаборатория уничтожена, и от нее ничего не осталось.

— Вам лучше знать, ваша светлость, вы же видели все собственными глазами, не так ли? Вы были здесь! — осенило Оливию.

Веспер удостоил ее холодной улыбкой.

— Позвольте оставить вас наедине с вашим горем, мадам.

Оливия бережно опустила голову Гидеона на землю и, сжав кулаки, выпрямилась во весь рост.

— Вы не представляете себе, как вы правы, милорд! И более того — вы оставите меня одну на нашем фамильном острове и навсегда забудете сюда дорогу!

Стражи Веспера переглянулись, совершенно сбитые с толку речами этой безумной женщины. Неужели эта оборванка смеет указывать их господину на дверь?

— Эта земля принадлежит Кэхиллам. Она пожалована нам королевской милостью, и на это имеется акт, скрепленный печатью Его Величества. Вы здесь гость, но наше гостеприимство можете считать исчерпанным. Вы должны покинуть остров, милорд. Незамедлительно. Я должна похоронить мужа.

Веспер с такой силой сжал рукоять своего меча, что костяшки его пальцев побелели. Его взгляд словно застыл. Но Оливия не отвела глаз. Пусть он знает, что нет такого оружия в мире, которое столь же опасно, как женщина, потерявшая любимого мужа, как мать, защищающая своих осиротевших детей. Или он сделает, как велит ему эта ослепшая от слез женщина, или она уничтожит его.

Это был поединок двух вожаков хищной стаи, и Дэмьен Веспер понял, что один из них должен уйти. Он склонил голову, не спуская с нее холодных, как клинок, глаз.

— Ну что ж, отлично! — вкрадчиво сказал он. — Здесь мне больше делать нечего. Но позвольте напомнить, мадам, что эти земли находятся под моим баронетством. И всякий, живущий здесь, в том числе и вы, и ваши дети, остается моим подданным. Я не спущу с вас глаз. И если вы посмели утаить от меня… если у меня возникнет хотя бы малейшее подозрение, что вы обманули меня…