Веспер удовлетворенно вздохнул, втянул ноздрями воздух и усмехнулся. Под носком его сапога виднелся маленький розовый мизинец в дырявой перчатке. Он нагнулся, взял его двумя пальцами и брезгливо отцепил от подножки.

— Пошла свинка на базар… — сказал он и потянул грабителя за второй палец.

Ноги разбойника упали на землю и запрыгали по корням и ухабам. Он закричал жалобным, почти женским, голоском.

Карета подпрыгнула, и Веспер пошатнулся, больно ударившись спиной об угол. Скорчившись от боли, он яростно заскрежетал зубами.

Все, пошутили и довольно.

Он вскинул мушкет и прицелился разбойнику в голову. Руки его ходили ходуном. Он с трудом держал равновесие, но все же сдвинул спусковой замок и нажал курок.

Раздался оглушающий треск, мушкет дернулся, отдал его прикладом в грудь, и все заволокло черным облаком пороха. Однако карету трясло так сильно, что Веспер промазал. Разбойник по-прежнему болтался сзади, не отпуская подножки. Кони несли. Карета покосилась и припадала то на один бок, то на другой. Колеса трещали, скрипели и выворачивались в разные стороны.

— Ось! — кричал кучер. — Она сломалась, милорд! Карета разваливается!

Веспер бросил последний взгляд на грабителя. Этот удалец с железной хваткой еще там и с завидным упорством держится за ускользающую добычу.

«Шут с ним, — подумал Веспер. — Долго он так не продержится».

Взгляд его упал на Харгрова.

Вот, что сейчас самое важное. Надо обыскать старика и забрать у него перстень, пока карета не разбилась в щепки. Он прыгнул внутрь и обыскал дворецкого, который все еще лежал на полу без чувств.

«Да где же он?»

Вот, у него в поясе. Он разорвал холщовый ремень по шву и достал драгоценный трофей.

Торжествуя, Веспер сел на скамейку и поднял перстень к свету.

Вот они, загадочные символы.

Зажав перстень в кулак, он выкарабкался из салона и перелез на место кучера. Карету немилосердно трясло. Колеса сломались и отлетели. Дно скрежетало, подпрыгивая по корням и упавшим стволам деревьев. Еще секунда, и все разлетится на части! Кучер исчез.

Вот она, эта так называемая благодарность слуг!

Веспер приготовился прыгать. Где-то внизу мелькнула тень. Испуганные кони несли, не останавливаясь. Он смотрел на убегающую из-под его ног дорогу. Приготовился… Вдруг ноги сами оторвались от ступеньки, он понял, что летит.

Внезапно огромное дерево заслонило ему весь мир. Он едва успел вытянуть руки и страшно, на весь лес закричал.

Чья-то черная тень снова мелькнула перед его глазами.

— На помощь! — всхлипнул Винтроп, утирая слезы.

Пошел тихий дождь. Почему отец оставил его одного? В лесу было темно и холодно.

А вот и он — стоит на коленях и что-то рассматривает на земле.

Все-таки хорошо, что идет дождь: так отец не заметит, что он плакал. Отец не выносит слез. Особенно его слез.

Винтроп хотел было броситься к нему. Однако что это?

Та самая карета, которая разнесла их экипаж, лежит разбитая на земле, повсюду ее осколки. Неужели это дело рук Лукаса?

— Отец? — позвал он.

Ему стало страшно. Отец молчал и не замечал ничего вокруг, замерев в каком-то жутком оцепенении. Вдруг на некотором расстоянии Винтроп заметил еще двоих. Они были крепко привязаны к стволу дуба. Винтроп узнал их. Одним был дворецкий Харгров. Другого, в незнакомой ливрее, Винтроп видел впервые. Похоже, что с ними был и третий пленник, но ему, как видно по разорванным веревкам, удалось бежать.

— Они живы? — Винтроп, робко прикоснулся к отцу и положил руку ему на плечо.

Но Лукас Кэхилл не шелохнулся. Перед ним на разровненном куске земли были начертаны слова, от которых у Винтропа по спине поползли мурашки:

Берегитесь

Мадригалов

Шел 1942 год. Половина земного шара охвачена войной. Во всем мире люди воевали и гибли, сражаясь друг против друга.

А чем же занимается Грейс Кэхилл в то время, как на карту поставлена судьба человечества и мир летит в пропасть?

Она меняет пеленки.

«Да, да, именно пеленки», — сказала про себя Грейс, застегивая булавку. Здесь, в Европе, их называют на английский манер — «пеленки». Не подгузники.

Малыш Фиске захныкал, вырываясь из рук, но Грейс держала его крепко. Их дом в Монте-Карло стоял высоко над морем, и от берега к нему вела крутая каменистая тропинка, на которой легко споткнуться и кубарем полететь прямо в лазурные воды Средиземного моря.

«Камикадзе» — называла Грейс своего несмышленого братца. В честь этих безумных летчиков на Тихом океане, о которых прилетали сообщения даже сюда. Этот младенец рос настоящим сорванцом и каждый день норовил попасть в переплет. А теперь, когда он научился ходить, за ним нужен глаз да глаз. Недавно ему исполнился год, и Грейс не верилось, что прошло уже столько времени с тех пор, как…

Она научилась не давать волю слезам. Но легче от этого не становилось. Слезы подступали к глазам слишком часто, внутри все разрывалось. Как во время учебных полетов, когда самолет попадает в воздушную яму и кажется, что ты стремительно летишь вниз. Стоило только вспомнить мать, как все начиналось заново — ком в горле, слезы.

«У вас родился здоровый мальчик, — сказал врач, обращаясь к Джеймсу Кэхиллу. — Но ваша жена…» Он что-то говорил еще, но Грейс и Беатрис больше не слышали его. Весь мир вдруг превратился для них в один страшный, мученический стон отца. Он не проронил ни слезинки, но с тех пор изменился до неузнаваемости. Его стон сквозь стиснутые зубы, воспаленные глаза, изможденное лицо и громкое тяжелое дыхание были страшней самых горьких слез. Он скорее походил на измученного марафоном бегуна, который только что пришел к финишу, нежели на сломленного горем человека.

Таким он и остался в их памяти. Сразу после похорон отец исчез, и ни Грейс, ни старшая сестра Беатрис почти его не видели. Сестры так и не смогли разделить с ним горе. За последний год Джеймс Кэхилл появился в Монте-Карло всего лишь на пару дней. Сломленный смертью жены, он ни разу даже не взглянул на своего сына. Колесил по миру, ища спасения от постигшего его несчастья и бегая наперегонки с судьбой. Девочки месяцами не получали от него писем, разве что несколько простых открыток из каких-то далеких экзотических мест — Рио-де-Жанейро, Баффинова Земля, Улан-Батор.

Малыш Фиске вырвал из земли железные воротца для игры в крокет, и Грейс едва успела выхватить их у него из рук, пока он не выколол себе глаз.

И как можно так сильно любить ребенка, который превратил жизнь в сплошное мучение? Ведь из-за него умерла мать. Из-за него исчез отец. Перед глазами Грейс постоянно стояла одна и та же картина — Джеймс Кэхилл в последний раз открывает дверь и выходит из дома. Сказал, что уезжает всего на несколько дней, «просто по делам». Но вместе с ним отправлялся багаж — такой большой, что пришлось вызывать второе такси до аэропорта. Этого было достаточно, чтобы раскрыть эту неприкрытую, беспомощную ложь. Он подошел к ней, обнял ее на прощанье. Даже Беатрис заметила, что с отцом что-то не так.

Перед уходом он даже не заглянув в кроватку, где спал его новорожденный сын.

Фиске сердито захныкал, замахал ручками и потянулся к крикетным воротцам, которые Грейс держала высоко над головой. Не выдержав, она взяла малыша на руки, но он тут же стал вырываться и толкать ее своими крепенькими ножками.

Ничего. Когда-нибудь он вырастет и займет достойное место в обществе. И война эта когда-нибудь закончится, и папа когда-нибудь вернется домой. Какой странной стала ее жизнь — одни «когда-нибудь». И так мало «сейчас».

— И как только ты справляешься с эти зверенышем? — услышала она за спиной резкий голос.

Грейс повернулась и увидела на пороге дома Беатрис.

— Кто-то же должен, — пожала она плечами. — Жизель никогда не станет с ним возиться. А ты спроси лучше у своего папочки — как он оставил нас с этой бестолковой гувернанткой!

— Не смей так говорить об отце! — возмутилась Беатрис. — Или ты хотела, чтобы он притворялся и делал вид, что ничего не случилось? Между прочим, он потерял жену.

— А мы потеряли мать, — ответила Грейс.

— И все из-за него! — Беатрис ткнула пальцем в Фиске.

Грейс крепче прижала к себе братишку, защищая от ядовитого взгляда Беатрис. Как она может обвинять ни в чем не повинного младенца в смерти матери? Или ей станет легче, если все вокруг будут так же несчастны, как она? Они и до смерти Эдит Кэхилл были не особо близки, а теперь эта пропасть становилась шире с каждым днем.

Неужели Беатрис не видит, что людям вокруг нее тоже может быть больно. Может быть так же плохо, как и ей. И Грейс готова все отдать, лишь бы вернуть их счастливую жизнь, оставшуюся в прошлом. Когда еще была жива мама. Отдать все, чтобы исчезла эта боль, которую не смог выносить отец, и потому оставил их одних. Отдать все на свете, кроме Фиске. Почему Беатрис не может полюбить этого ласкового озорника? Единственную радость в их жизни, ребенка, у которого нет ни матери, ни отца. Джеймс Кэхилл бросил их, даже не позаботившись придумать малышу имя и оставив его на попечение Беатрис. Фиске…[5] Этим именем она отомстила брату, обрекая его на унижения и насмешки со стороны сверстников.

Грейс взъерошила его пушистые светлые локоны и поцеловала в макушку. Этот маленький непоседа был всем, что осталось у нее в жизни, единственной ее отрадой и утешением.

В ответ на ласку карапуз пнул ее в живот пухлым младенческим коленом, и Грейс от боли чуть не выронила брата. Он настойчиво задергал ножками, просясь на землю, и девушка бережно опустила его. Конечно, он сразу затопал к своим крикетным воротцам и навстречу еще бог знает каким приключениям и несчастьям, которые поджидают малышей на каждом шагу.

Грейс виновато взглянула на сестру и побежала следом за братом на лужайку.

Она долго ворочалась, но так и не смогла заснуть. Бессонница преследовала ее с тех пор, как по другую сторону границы начали бомбить Францию. Но их миниатюрное средиземноморское княжество находилось в зоне нейтралитета, и в Монако не долетали ни бомбы, ни снаряды, а в последнее время притихла и присмиревшая под германской оккупацией Франция. Однако здоровый сон так и не вернулся к ней, и сердце ее замирало каждую ночь от мучительной тревоги.

Она вылезла из кровати и, поеживаясь в легкой ночной сорочке, встала у раскрытого окна. Прямо под ней всюду, куда хватало глаз, лежало темное бескрайнее море. Из соседней детской раздавалось сопение сладко спящего Фиске. Беатрис умудрялась придираться даже к его увеличенным аденоидам и ненавидела этот младенческий храп.

Но вот в тишине послышался еще один звук. Он шел из окна и с каждой секундой становился все громче и отчетливее. Звук доносился с моря и был похож на шум мотора. Но это невозможно… Прошли те довоенные времена, когда весь их залив был и днем и ночью усыпан белыми кавычками парусников и спортивных яхт. Теперь это удовольствие мог себе позволить разве что самоубийца. Средиземное море вокруг оккупированной Франции было слишком опасным, а фашистская Италия — всего в десяти милях от Монако.

Но, привыкнув к темноте, она разглядела на волнах маленькую тень — приблизительно в полумиле от берега и прямо напротив их дома. Яхта двигалась в темноте почти наугад, и была освещена маленьким тусклым огоньком на капитанском мостике.

«Как они не боятся плыть в темноте? Ведь тут не заметишь, как окажешься на оккупированной территории. Или это кто-то заблудился, ошибся дорогой?»

Но во время войны такая ошибка может стоить жизни…

И вдруг она удивленно вскрикнула. Огонек на капитанском мостике ярко вспыхнул и сразу погас. Но вот он вспыхнул снова, а потом еще и еще раз, и снова погас. Это же сигнал! Яхта передает сигнал азбукой Морзе! На расшифровку ушла секунда.

ДжК

Джеймс Кэхилл! Значит, это сообщение ее отцу!

Она схватила с бюро бумагу и карандаш и на одном дыхании перевела все точки и тире в буквы. Вот — у нее получилось! Они часто так играли с отцом. Ей было всего семь, когда он научил ее азбуке Морзе. Получается, она ничего не забыла. Разумеется, самой умной и прилежной девочкой в семье у них всегда была Беатрис. Учителя, приходившие на дом, хвалили ее и ставили ей в журнал исключительно пятерки. Подумаешь! Зато Грейс была самая смекалистая и сообразительная, а порой даже гениальная! Нет, она ничего о себе не воображала, но ведь с истиной не поспоришь…

ВС УЗНАЛИ ПРО БЫЧИЙ ГЛАЗ… ОТПРАВЛЯЙТЕСЬ В БЕЛЫЙ ДОМ АМ… НАЙДИТЕ ДжСП…

Пауза. Это все?

Но вот на яхте просигналили снова:

ФАКЕЛ БОЛЬШЕ ЧЕМ КАЖЕТСЯ…

Она впилась глазами в море, дожидаясь продолжения. Вот, снова замигал свет, и она приготовила карандаш. Но нет… всего лишь повторный сигнал.

Вот снова послышалось урчание мотора, и яхта продолжила курс.

«Вернитесь! — чуть не закричала она. — Что это значит? Я вас не понимаю…»

Вдруг замигали снова:

ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО ХРАНИТЕ ПЕРСТЕНЬ

— Какой еще перстень? — вслух сказала она.

Но яхта скрылась в ночи.

Грейс терялась в сомнениях, все случившееся было для нее сплошной загадкой. Но одно было ясно наверняка: этот сигнал адресован ее отцу — Джеймсу Кэхиллу, и люди на борту думают, что это он получил его.

Разумеется, доживя до своих тринадцати лет, Грейс хорошо понимала, что их семья не самая простая, не самая обыкновенная. Что они не похожи на всех остальных людей, но об этом не говорят с первым встречным.

Родители всегда относились к ним, как к равным, поэтому каждый из них уже с детства хорошо знал многовековую историю рода Кэхиллов. Грейс уже многое было известно, в том числе и то, что ее выдающиеся предки своими руками вылепили судьбу человечества, и что среди них были знаменитые на весь мир имена — Шекспир, Моцарт, Авраам Линкольн и даже звезда бейсбола и «Ред Сокс» Бейб Рут. Ей не раз приходилось слышать, как родители перешептывались между собой, и в их разговорах часто мелькали слова «Люциан, Янус, Томас, Екатерина». Но самым таинственным и интригующим было слово «Мадригал». И одна и та же цифра — 39. Грейс знала, что это папин футбольный номер в его гарвардской команде. Но осознание некой родовой тайны было всегда.