Следующим утром в половине десятого они покинули гостиницу и начали обшаривать книжные магазины Нюрнберга. Ричарду понадобился какой-то сборник ранней немецкой лирики. Два магазина, в которые они прежде всего заглянули, оказались ультрасовременными; там торговали книгами, отпечатанными круглым, а не готическим шрифтом, великолепными фотографиями и внушительными изданиями тщательно отобранных авторов. Во втором магазине продавец решительно покачал головой. Такую книгу, вероятно, можно найти лишь у какого-нибудь более мелкого торговца, промышляющего подержанным старьем. Они поблагодарили его и пешком направились в сторону Мариенштрассе. Ровно в одиннадцать они подошли к магазинчику, в окне которого красовались издания с заляпанными коричневыми пятнами титулами. Ричард заметил, что по сравнению со вчерашним днем книги на витрине переменились, остался лишь сборник старинных песен, да и его передвинули в другой угол витрины.

В магазине, как и следовало ожидать, царило сонное запустение. Стены до самого потолка были заставлены книжными полками, два огромных стола, загромождавших узкую комнату, также были завалены книгами.

В углу одного из столов какая-то очкастая девица орудовала ножницами и клеем. У нее было бледное лицо, унылые голубые глаза, а волосы она так безжалостно стянула в узел на затылке, что Френсис с болью на нее посмотрела. Она удивленно вскинула глаза, когда дверь, заскрипев, затворилась за ними. У Френсис появилось ощущение, что их появление раздосадовало девушку. Она неохотно бросила работу и подошла к ним, на бледных губах не было улыбки. Нет, она не думает, что у них есть такое издание. Никогда о нем не слыхала. И поскольку поняла, что перед ней иностранцы, повторила с еще большей настойчивостью: уверена, абсолютно уверена, что такого издания у них нет. Она не предложила им свериться с каталогом, не подвела к разделу поэзии, который мог бы заинтересовать Ричарда. Он переглянулся с Френсис и отыскал у себя в карманах маленькую газетную вырезку. Протянул ее девушке.

— И все-таки такая книга существует, — спросил он, как можно вежливее. — Издана в Лейпциге в 1836 году.

Девушка взяла листок, но в него не посмотрела. Верно, подумала Френсис, она хочет от нас отделаться.

Ричард однако не уступал.

— Есть здесь кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить о немецкой лирической поэзии?

Лицо девушки оставалось непроницаемым, только глазами скользнула по двери в задней стене магазина.

— У нас нет этой книги, — отрезала она.

— Извините, — сказал Ричард. В голосе прозвучала холодная вежливость, которая, как по своему опыту знала Френсис, свидетельствовала о том, что он разгневан. Она подошла к груде книг на ближайшем столе и взяла какой-то фолиант. Видимо, подобным способом ей хотелось испытать терпение девушки.

— Музыка, — воскликнула Френсис с неподражаемым удивлением. Придав голосу как можно больше сердечной теплоты, она одарила онемевшую девицу обворожительной улыбкой. — Вы не возражаете, если я тут пороюсь? Благодарю вас. — Френсис не стала дожидаться ответа. Ее белые перчатки очень скоро почернели от пыльных прилавков.

Отворилась задняя дверь. Вошел рыхлый коротышка. Он был в рубахе с длинными рукавами и обтирал платком лоб. Тщательно притворил за собой дверь, но все-таки Ричард учуял запах гари, что-то сожгли. Не бумагу ли?

Коротышка раздраженно взглянул на девушку и сказал:

— Мне показалось, тут покупатели. — Он решительно отвернулся от нее и выслушал вопросы Ричарда. Девушка снова взялась за ножницы и продолжала свое занятие, но Френсис заметила, она только притворяется, что работает.

Торговец заинтересовался.

— Это великолепный сборник, — сказал он. — Одно время у меня была такая книга, но, кажется, ее купили. Вот здесь имеются более поздние издания лирики; у меня столько книг, что я зачастую про них забываю. — Он указал на самые отдаленные полки. Несколько секунд он не отрывал глаз от красной розы на шляпке у Френсис. Она сказала:

— Меня очень заинтересовали некоторые из этих сборников старых песен. — Она показала рукой на стол, где находились книги по музыке. Торговец с грустью поглядел на ее перчатки.

— Но книги очень грязные, — ужаснулся он. — Отилия, где пылесос? — Отилия что-то промямлила насчет соседней комнаты. — Значит, принеси, — резко сказал хозяин, Отилия неохотно поплелась.

— Незаменимое создание, — то ли себе, то ли им сказал Ричард.

Френсис достала большой зеленый том, который она заприметила. «Песни всех народов», — прочла она полустершиеся золотые буквы. Быстро отыскала нужную страницу. Улыбнулась торговцу.

— Вы очень любезны, — сказала она и разгладила страницу ладонью. Книгу она положила на стол так, чтобы мужчины отчетливо видели название песни. У торговца заблестели глаза, когда он прочел: «Моя любовь, словно красная, красная розочка (перевод с английского)». Он улыбнулся, глубокие складки прорезали его жирное круглое лицо. Еще раз обтер лоб. Френсис осторожно закрыла книгу. Сделала это она как раз к тому моменту, когда возвратилась Отилия. Для столь неповоротливой особы вернулась она на удивление быстро. Взглянула на испачканные перчатки и укоризненно покачала головой. Выразила свое недоумение.

— Перчатки следовало бы снять, — сказала она.

— В таком случае, я перемажу себе руки.

— Руки легче вымыть, чем перчатки.

— Но не могу же я надеть перчатки на грязные руки, — добродушно молвила Френсис. Отилия передернула плечами, вдруг до нее дошло, что мужчины уединились в самом дальнем углу комнаты. Френсис решительно протянула ей книгу, с которой следовало удалить пыль. Ее заинтересовало сочинение по ранней церковной музыке.

— Вы любите петь?

Девушка ответила:

— Иногда. — Похоже было, ей не терпелось присоединиться к мужчинам.

— Вы любите Моцарта или предпочитаете Вагнера? — Френсис безжалостно терзала ее вопросами.

— Вагнера. — Если б глаза могли источать яд, я бы уже корчилась на полу в предсмертных судорогах, подумала Френсис.

В эту минуту торговец печально покачал головой. И отчетливо проговорил:

— Нет, боюсь, ее продали. Отилия, вы помните маленькую книгу в красном кожаном переплете, которую я приобрел у профессора Вирта? — Отилия отрицательно покачала головой; она попыталась приблизиться к мужчинам.

— У вас есть какие-нибудь издания Лейдера для сопрано? — спросила Френсис с обезоруживающей улыбкой. Отилия бросила на хозяина взгляд, полный невыразимой тоски. Она разобрала слова «издание», «Лейпциг», «трудно». Шла заурядная деловая беседа. Отилия занялась поиском песен. Хотя иностранка премило улыбалась, в ее голосе звучала непреклонная настойчивость. Отилия знала таких покупателей. Самый быстрый способ отделаться от них, это исполнить их требования; они от своего не отступятся. Распознай она этих наглецов, когда они вошли в магазин, их бы и следа давно уже здесь не было. Но они, судя по внешности, показались ей заурядными простачками. Она отыскала две книги и смотрела, с каким интересом роется в них Френсис. Ее последние подозрения растаяли, едва мужчины возвратились к столу.

Ричард обратился к Френсис. Он заговорил по-английски и заметил то напряженное внимание, с каким неожиданно вспыхнули глаза Отилии. Ричард выбирал самые доступные слова, понятные всякому человеку, изучавшему в школе английский язык.

— Он не может найти. Должен заказать книгу в Лейпциге. Возможно, и там нет. Потребуется время, чтобы ее найти. Жаль.

Френсис все поняла, ответила угрюмо, но с той же простотой построения фраз.

— Досадно. Может быть, в другой магазин. — Она гордилась своей догадливостью. Ричард обернулся к хозяину.

— Моя супруга предлагает сходить в другой магазин. Не посоветуете ли? — Торговец засиял великодушной улыбкой. Он продиктовал Отилии два адреса, та их записала, и Ричард сунул листок в карман.

— Если не найдете, — сказал торговец, — снова нас навестите. Меня не будет, тогда Отилия распорядится. — Он внимательно посмотрел через плечо Френсис на улицу. — Всего доброго. — Хозяин поспешно попрощался и быстрыми шажками заковылял в заднюю комнату.

Столь неожиданное окончание озадачило Ричарда. Глаза жены предостерегающе на него посмотрели. Она или заметила что-то, или почувствовала. Пока Отилия заворачивала одну из выбранных Френсис книг, они отошли к стоящему возле дверей книжному шкафу. Ричард наблюдал, как девушка посмотрела на ручные часы и продолжала заворачивать книгу. Когда он протянул ей деньги, Отилия их, кажется, даже не пересчитала… Сразу же распахнулась входная дверь. Петли заскрежетали, дверь открылась с такой жуткой бесцеремонностью, что Френсис вынуждена была отпрянуть в сторону.

Трое дюжих верзил едва не сбили с ног Отилию. Ричард мог бы поклясться, что на ее лице промелькнуло некое подобие улыбки. Она едва заметным кивком указала на заднюю дверь. Троица прошагала туда. Их сапоги поразили Френсис. Казалось, все три пары ног являются частями одного и того же тела. Ворвавшиеся вытащили револьверы. Шедший впереди дернул за ручку, а потом пинком растворил дверь. Но ни выстрелов, ни криков не последовало. Френсис нервно задышала.

С неподдельным изумлением она посмотрела на девушку.

— Что случилось? Грабители?

Девушка ответила ей откровенной усмешкой. Френсис взглянула на ее самодовольное выражение и все поняла.

Из задней комнаты выползли верзилы. Наглость уступила место злобе.

— Где он? — прорычал главарь. Улыбка исчезла с лица девушки. Самодовольство сменилось испугом.

— Он пошел туда. — Она указала на дверь, ведущую в заднюю комнату. — Там нет выхода.

— Там есть окно, дура. Кто такие? — Главарь кивнул на Френсис с Ричардом.

— Покупатели, — сердито ответила Отилия.

— Фамилия? Чего надо? — грубо обратился главарь к Ричарду.

Тот сперва изобразил удивление, а потом добавил в ответ тщательно отмеренную толику раздражения. Френсис всем своим видом выражала изумление, но в дело не вмешивалась. Ричард и сам справится с ролью добропорядочного свидетеля. Он со всеми необходимыми подробностями начал рассказывать, как они заходили в два других магазина и не смогли найти нужной им книги; как их направили в более маленький магазин, торгующий подержанными изданиями; что книгу они так и не нашли; что продавец в этом магазине оказался очень любезен и записал названия двух магазинов, где… Он наконец отыскал в кармане клочок бумаги с заостренными буквами, выведенными рукою Отилии, и подал его начальнику. Отилия, чуть не плача, подтвердила сказанное. Неожиданная мысль осенила Френсис, она подумала, что эти несколько минут, которые, как подарок, получил А. Фугер, окажутся для него особенно ценными. Кажется, та же мысль осенила и главаря, а может, просто рассеялось первое подозрение. Он нетерпеливо прервал пространные разглагольствования Ричарда.

— Мы еще с вами поговорим. Сейчас я занят. — Он сделал шаг назад, щелкнул каблуками и вскинул руку. Пролаял свой военный клич.

Теперь он нас допечет, подумала Френсис. Она увидела, как Ричард напрягся, но тут же скинул оцепенение, поклонился и сказал:

— Всего хорошего.

— Я поприветствовал вас по-немецки! — заорал солдафон.

— А я вас по-английски, — спокойно ответил Ричард. — Простая вежливость.

При слове «вежливость» немец ощупал глазами Ричарда, а потом Френсис. Они ответили ему спокойным, полным достоинства взглядом. Появилось недоброе ощущение, потом двое, бухая сапогами, ушли, а третий остался и достал записную книжку с карандашом. Хорошо, что их не увели в полицейский участок, подумала Френсис и оперлась о деревянный стол.

Через десять минут все закончилось. Нацист выразительно щелкнул записной книжкой, закрыл ее. Сколько страсти в их движениях, с раздражением подумал Ричард. Неужели для доказательства своего могущества надо маршировать с оглушающим грохотом, распахивать двери так, чтобы они едва не срывались с петель, а заурядную записную книжку захлопывать с силой громового раската? Вероятно, нет, но — и вот тут-то зарыта собака — такие жесты придают взгляду, а следовательно, чувству больше энергии. Энергия устрашает других, внушает им мысль о могуществе и силе. Но отбросьте все эти балаганные одежды и жесты, расчлените основы режима на его отдельные составляющие, вдумайтесь в смысл этих попугайских фраз и партийных формулировок, и вы по достоинству оцените их дутое могущество. Вы взвесите его на весах вашей организованности, вашей природной сметки, вашей умственной и эмоциональной устойчивости, в основу ваших суждений вы положите широту разума и глубину мысли. Ричард присмотрелся к сидящему против него молодому человеку. Он был высок, худ, спокоен; явно очерчивалась ранняя лысина; несмотря на плотно сжатые губы подбородку не хватало мощи; бессильный подбородок дополнял напряженный взгляд рыскающих глазенок.

— Вот и все, — сказал нацист. — Если понадобитесь, найдем вас в гостинице.

Френсис облокотилась на стол и устремила на него свой широко открытый невинный взор.

— Зачем? — простодушно спросила она.

— Зачем?

— Да. Зачем? Мы из Англии, ходим по вашим книжным магазинам, купили книгу, а вы задаете нам бесконечные вопросы, потому что человек, которому принадлежит эта лавка, оказался грабителем.

— Грабителем?

— Да, только не уверяйте меня, что он является убийцей. — Френсис была потрясена. Солдат сбит с толку. — Я хочу сказать, — как ребенку втолковывала ему Френсис, — что в Англии полиция арестовывает человека, если его подозревают в таких преступлениях, как воровство или убийство.

Парень обменялся удивленным взглядом с Отилией. И выдавил из себя:

— Слава богу, это не Англия.

— Вот именно, — поддержал его Ричард.

Френсис стиснула челюсти; дай мне силы не рассмеяться, молилась она, особенно в ту самую минуту. Эта минута наступила. Взметнулась рука, щелкнули каблуки, выкрикнуто магическое заклинание. Майлсы поклонились и угрюмо произнесли:

— Всего хорошего.

Когда они покидали магазин А. Фугера, Отилия, вооружившись ножницами, снова склонилась над столом.

— Очаровательная потаскуха, — сказал Ричард. — Полагаю, высокоразвитый представитель нордической женственности.

Френсис припасла на этот счет собственную шутку.

— Никто не сказал ей, чтоб она прекращала работу, вот она и трудится. Сколько времени утечет, пока она сообразит, что больше не работает? Ричард, если есть где-нибудь матрос, жаждущий грога, то я и есть тот самый матрос.

Размеренным шагом они направились к старому городу. Они не видели, следят ли за ними, но, возможно, кто-нибудь и следил. Ричард продолжал разыгрывать роль праздно шатающегося учителя, он отыскал еще один магазинчик с обилием подержанных книг. Продавец, милый обходительный паренек — усевшись на стул, Френсис наблюдала за ним со смешанным чувством удовольствия и облегчения — обещал справиться об этой книге, после этого Ричард полчаса провел возле отдела поэзии. Этот парень подарил им приятное утро. Вот уж верно, подумала Френсис, это первый нормальный человек, которого я повстречала в этом городе.

В гостинице Френсис поднялась к себе переодеть перчатки, Ричард в холле проглядывал Нюрнбергскую газету. Дело выходило так, что бесчеловечные поляки и коварные евреи с возмутительной, ничем не оправданной жестокостью угнетали проживающих в Польше немцев. Газета призывала к возмездию. Грубо сработанная поделка. К тому времени, когда возвратилась Френсис, он уже порядком устал. Подобные измышления не только поражали своей топорностью, но и оскорбляли разум.

Он поглядел на Френсис и мигом сообразил, что что-то стряслось. Слишком пристально она на него взглянула. И надо же, вдруг встала на цыпочки и поцеловала его. Когда она прижалась к нему, он услышал слово «обшарили»; она произнесла это слово, не раздвигая губ. Ловко они воспользовались их прогулкой, впрочем, этого и следовало ожидать. Он возвратил ей поцелуй и сказал: «Хорошо».

Френсис увидела, как тот самый американец, ногу которого она вчера утром поранила, застыл в изумлении. Подчиняясь бессознательному порыву, она улыбнулась ему. Он покраснел, приподнял шляпу и поспешно ретировался. Возможно, ему стало неловко, что он столь явно выразил свое удивление.

— Давай поедим, — предложила Френсис. — Я умираю от голода. Только, чур, не в сосисочной. — Ее покоробило. Прошлым вечером они обедали в одном ресторанчике, который показался бы даже забавным, если б меню в нем не состояло из одних сосисок. Удивительно, как ее рассудок, а в равной мере и желудок, не взбунтовались, когда им предложили на выбор сосиски, или сосиски, или снова сосиски.

— Хотелось бы омлета с персиковым джемом или фруктами, немного рейнвейна к кофе, — решила она.

— Должен заметить, кофе здесь безобразный.

— Хм, конечно, не как у нас, но все-таки.

Под рукой оказался ресторан, где они уже завтракали. Насладившись едой, они безмятежно курили, хотя Ричард давно расплатился по счету. Зал пустел, к великому неудовольствию двух пристроившихся в уголке подозрительного вида мужчин. Как сказал Ричард, все видно, будто на ладони. Подозрительные мужчины, видимо, пришли к тому же самому заключению. Во всяком случае, они вдруг поднялись и неуклюже, тяжелой походкой, прошли мимо столика, за которым сидели Френсис с Ричардом. Ричард раскрыл перед собой Бедекер и, оперевшись на него локтями, закурил пятую сигарету. Когда мужчины приблизились, он с ними заговорил. Не откажутся ли они ему помочь? Он и его жена иностранцы, можно ли сегодня полюбоваться фонтанами или для экскурсии установлены определенные дни? Мужчины от неожиданности растерялись. Один сказал да, другой нет, оба в замешательстве отошли от стола.

— Хм, может, лучше сегодня посмотреть Бург, — сказал Ричард. Даже если шпики ничего не смыслили по-английски, по крайней мере, отчетливо произнесенное слово «Бург» они должны были понять.

Френсис посмотрела им вслед.

— Наверное, отправились звонить, — предположила она.

— Пора уходить, — сказал Ричард, и засунул Бедекер под мышку. Они торопливо прошли до дверей, миновали телефонную будку, куда втиснулся их новый знакомый со своим встревоженным спутником. Френсис приветливо им улыбнулась. Она ощутила прилив великодушия.

На Кенигстор сели в трамвай, который следовал в западном направлении, а потом с севера огибал весь город. Духота стояла неимоверная. При движении в открытые окна трамвая врывался ветерок и приятно освежал тела. Они прошли вдоль толстых стен с широким пересохшим рвом и подошли к крепости. Посетители группами тянулись к Бургу. Френсис с Ричардом предусмотрительно смешались с ними и нехотя переходили от одной достопримечательности к другой. Они не оборачивались. Ричард опасался, не вызвало бы это подозрений, вдруг сзади ненароком окажется шпик. Френсис настаивала, что, напротив, это собьет его с толку, если через каждые сто ярдов она будет оборачиваться, радостно улыбаться и приветливо махать рукой… Ричард не возражал. Чего им скрываться… теперь. Когда с А. Фугером случилось такое, мысленно произнес он.

Пятиугольную башню они оставили на конец экскурсии. Ричард побаивался, не разойдутся ли там у Френсис нервишки. Он помнил, башню переполняли вызывающие страх экспонаты.

— Ты в самом деле хочешь это увидеть?.. Знаешь, там довольно однообразно… — заговорил он, когда они подошли к дверям. — Нас ведь туда не принуждают идти.

Френсис удивилась.

— А почему нет? Это всего-навсего старая тюремная башня с камерой пыток. Я видела Лондонский Тауэр и Консьержери.

Ричард задумчиво покачал головой.

— Такие места надо посещать не более одного, двух раз.

Но он только разжег ее любопытство. Френсис уже миновала дверь. Ричард купил билеты и, пожав плечами, последовал за ней.

Как бы то ни было, он оказался прав, хотя Френсис сперва не желала этого признать. Пройдя ряд смежных длинных комнат, она невольно заторопилась, экспонаты становились все более и более дьявольскими. Она отказывалась верить своим глазам, перед ней на стенах мелькали надписи, сообщения, сколько страданий причинил людям каждый из выставленных здесь инструментов насилия. Как правило, надписи сделаны отчетливыми черными буквами и для большей наглядности снабжены диаграммами.

Против воли она сказала:

— Бездушные твари.

Отвращение перемешалось с недоверием. Высокий молодой человек угрюмо разглядывал странный предмет в форме железного наконечника, с помощью которого можно было одним движением схватывать, разрывать и обжигать плоть; услышав голос Френсис, он обернулся. Лицо стало приветливым, он узнал ее. Замечание Френсис не предназначалось для посторонних, поэтому она в смущении остановилась. Казалось, человек хотел что-то сказать, но не решался. Френсис ему помогла.

— Как ваша нога? — спросила она. — Я очень огорчена, и уверяю вас, вовсе не собиралась причинить вам увечье.

— Все хорошо. — Он стряхнул с себя оцепенение и попытался непринужденно улыбнуться. — Нравится? — Наконец-то ему удалось найти правильный тон.

Ричард усмехнулся, этот человек был ему по вкусу.

— Настоящее искусство, а? Кажется, листаешь учебник по технологии пыток, — сказал он, на лице американца появилась улыбка. И тут же он что-то разглядел в противоположном конце комнаты, нахмурился; все произошло столь стремительно, что Френсис недоумевала, не начали ли ее преследовать галлюцинации. Она беззаботно посмотрела в ту же сторону. Там стояли два похожих друг на друга человека, которые, кажется, больше поглядывали на них, чем на экспонаты. Она смерила их строгим взглядом, потом поглядела вверх, а потом на какое-то немецкое семейство, с наивным любопытством обсуждающее одну из надписей.

— Наверное, больше пыток, чем здесь, не придумаешь? — спросила Френсис.

Мужчина сказал:

— Груда хламья. Я только заглянул тут в один уголок и поприветствовал Железную Девственницу. Есть несколько ее разновидностей.

— После этого она не подобрела. Вам бы с ней пришлось тяжело, она растерзала бы вас своими железными зубьями, — сказала Френсис. И обратилась к Ричарду: — Ты победил. Теперь у меня появятся правильные исторические представления. Как ни говори, но я-то воспитана на Фоксе и его «Книге Мучеников»… Где здесь выход?

Американец улыбнулся.

— Надо миновать подземные темницы. Этого не избежать.

Френсис на него посмотрела.

— Вы заодно с моим мужем. Кстати, наша фамилия Майлс. Не пойти ли нам чего-нибудь выпить? У меня внутри все пересохло.

Американец угрюмо признался, что у него тоже все пересохло, к тому же он знает хорошую пивную сразу под холмом. Они покинули Пятиугольную башню, немало удивив этим дежурного, заметившего, что они осмотрели лишь половину экспозиции. На улице ласково светило солнышко, зеленели деревья и обычные люди не походили на вымуштрованных манекенов. Мимо строем промаршировал взвод; на самом деле это была лишь группа мужчин, идущих на митинг, но им нравилось маршировать по-военному. Поверх бесстрастных лиц были напялены одинаковые картузы. Френсис снова ощутила приступ тоски. Люди, таким манером марширующие, таким манером одетые, чьи лица объяты тупой фанатичной сосредоточенностью, представляют огромную опасность, и тем большую, что она скрыта внутри.

— Вы чем-то опечалены, — сказал американец.

— Я размышляю об айсбергах. Верхняя часть поражает, а ведь это всего одна десятая, поэтому нижняя часть пугает.

— Вы говорите об особых айсберах, — американец пристально посмотрел на Френсис. — Многие люди считают, что под водой находится очень незначительная часть. Зачем вы в этом году приехали в Германию? Я давно не видел здесь ни одного англичанина. Сначала подумал, что вы хотите поклониться святыне, но, кажется, у вас не та цель.

Ричард не задержался с ответом.

— О, всего лишь простое любопытство. Захотелось самим все посмотреть. Мы не были в Германии с тех пор, как началась новая эра. Решили, что это, может быть, наша последняя возможность.

Они подошли к Рафаус-Келлер, американец больше не задавал вопросов, устроились за столиком, заказали пиво для мужчин, а для Френсис по ее решительному требованию чай. Она заметила, что этот заказ удивил американца, хотя тот, будучи воспитанным человеком, постарался скрыть свое изумление. Ей подумалось, в дальнейшем следует держать себя так, чтобы не нанести ущерба национальной репутации. Начало было довольно бравурным, когда вчера она отдавила ему ногу, а сегодняшнее дневное чаепитие добавило к общей картине еще несколько аналогичных мазков; сегодня хоть умри, надо его пригласить отобедать с ними вечером и надеть вечернее платье. Только вот грех какой, Ричард и она никогда не путешествуют с вечерними туалетами; не хотелось бы его разочаровывать. Однако удивление американца сменилось задумчивостью, когда чашка принесенного чаю внешне казалась более холодной, чем бокалы с пивом. Френсис перехватила его взгляд.

— Наши безумства не лишены смысла, — сказала она и увидела, как он опустил глаза, словно его застигла за каким-то предосудительным занятием. Трудно говорить с незнакомым человеком, особенно когда оба говорят на одном языке и думают, что это облегчает общение. Здесь постоянно присутствует опасность, что собеседник недооценит смысла ваших слов или, наоборот, придаст им чересчур большое значение. Вот почему все говорящие на английском языке люди так придирчивы друг к другу. Разговор на иностранном языке делает человека более терпимым.

— Кстати, мы еще не знаем вашего имени, — сказала Френсис. — Не можем же мы все время называть вас «наш американец».

Мужчина улыбнулся. Слава богу, подумала Френсис, он не принял близко к сердцу мое нравоучение. Порывшись в кармане, американец протянул им визитную карточку.

— Дело поправимое, — сказал он. Его звали, как прочитала она, Генри М. ван Кортлендт, адрес: Хай Тор, Нью-Йорк. Он газетчик, сначала работал в Нью-Йоркском Сити, а теперь командирован в Европу следить за развитием событий.

— Война? — спросил Ричард.

— Хм, возможно. Ваши соображения?

Френсис взглянула на сидящего против нее человека. У него были тонкие черты лица, аккуратно причесанные светлые волосы. Сильная челюсть; слегка опущенные брови производили внушительное впечатление. Трудно было различить цвет его глаз, на его лице они как бы оставались в тени. Кожа была загорелой, если б не загар, она показалась бы бледной или даже желтоватой. Не дожидаясь ответа Ричарда, он продолжил свои высказывания; говорил он толково, без запинки, значит, уже давно обдумал этот вопрос и в стройной последовательности расположил свои доводы. Разговаривая, он добродушно улыбался и обнажал при этом очень белые ровные зубы; когда он замолкал и плотно сжимал губы, их линия становилась решительной. Френсис внимательно разглядывала его, слушая поток ладно скроенных фраз. Прямодушен, сдержан, темпераментен.

— Неужели вы не восприняли Мюнхен со всей серьезностью? — спросил он Ричарда.

И, кажется, выслушал его ответ с недоверием.

В разговор вступила Френсис.

— Мы пока не утратили способности серьезно воспринимать происходящее или, по крайней мере, надеемся, что ее не утратили, все ждали, когда произнесут заветное слово мир. Ждали от этой весны. Захват Праги положил конец этому безумию.

Ван Кортлендт покачал головой.

— Хм, мы в Америке никогда так не думали.

— Хотите сказать, полагали, будто мы ведем здесь своего рода игру? И будем играть ее до тех пор, пока нам удастся избежать участия в войне?

— Что ж, если вы столь откровенно ставите вопрос, то да.

Френсис подалась вперед, оперлась локтями о стол.

— Ваш президент так не считает. Я слышала, вы назвали его поджигателем войны лишь потому, что он знает о происходящих в Европе событиях.

— Приятная сегодня погода, — проговорил Ричард. — Довольно тепло.

Американец не унимался:

— Но Британская политика за последние годы…

— Знаю, — прервала его Френсис. — В Америке ее называют изоляционизмом, способностью половить рыбку в мутной воде, нежеланием умирать на чужой земле. Мы все это уже испробовали. Не помогло. Согласны… единственный способ…

— Вы стараетесь мне доказать, что Британия скинет свой изысканный фрак и позволит, чтобы ей расквасили нос, когда она станет защищать Польшу? Что вы от этого приобретете?

— Страна начинает воевать в двух случаях — ради того, чтобы ограбить другую страну, и ради того, чтобы выжить. Мы вместе с нашими друзьями сражаемся за выживание. Если Польша или любая другая страна подвергнется нападению, значит, всякая нация, не желающая стать частью Германии, должна взяться за оружие. Иначе последняя возможность будет утрачена.

Ван Кортлендт снисходительно улыбнулся.

— Не тревожьтесь. Думаю, вашей стране воевать не придется. Вашим политикам представится масса других возможностей.

— Вот моя точка зрения. Полики не посмеют ими воспользоваться. Народ не допустит.

Доводы Френсис не переубедили ван Кортлендта.

— Хм, для меня это не новость. У наших собак хороший нюх, и почти все они чуют, что дело идет к умиротворению.

— Но чутье ведет их не к тому фонарю. Хорошо они там будут выглядеть, когда начнется заварушка.

— Я пробовал заговорить о погоде, — сказал Ричард, — не помогло. Думаю, стоит потолковать на иную тему, ни один из вас другого не переспорит; скоро мы узнаем, чья позиция ближе к истине. Как сказал граф Смортлок мистеру Пиквику: «Слово политика является синонимом слова сюрприз». Во всяком случае, меня терзает неприятное предчувствие, что было бы разумнее не спорить, а выучиться управлять самолетами и стрелять из пулеметов. Разумеется, это моя чисто академическая точка зрения. Но другого ответа люди определенной категории просто не поймут.

Он кивнул на группу людей в коричневых рубашках за одним из столов. И тут же добавил:

— А не пообедать ли нам?

Ван Кортлендт поднялся.

— Сожалею, мне надо повидать одного человека.

Ричард тоже поднялся.

— И мы сожалеем. Надеюсь, еще увидимся.

— Да. — Американец не высказал по этому поводу особой радости. — Благодарю за пиво. Всего доброго.

Френсис с грустью посмотрела ему вслед.

— Знаешь, он показался довольно милым, пока не начал теоретизировать. Если твоя страна находится отсюда за тысячу с чем-то миль, значит, можно позволить себе роскошь пофилософствовать. Ты здорово осадил его, Ричард. Наверное, в эту минуту он кроет нас на чем свет стоит.

— Ерунда. Он не реагирует на критику. Если ввязался в спор, будь добр выслушать. Как бы то ни было, педантизм сейчас выходит из моды. Миновало время теоретических упражнений. Бросай к черту всякую политику, Френсис, даже если тебе и навязывают какую-нибудь дискуссию. Как думаешь, может, съедим чего-нибудь, потом в кино, в потом бай-бай?

Френсис одобрительно закивала. Больше всего ей хотелось узнать про А. Фугера. О ван Кортлендте она и думать забыла, а коротышка, торопливо засеменивший в заднюю комнату, не выходил у нее из головы. Удалось ли ему убежать? Возможно, нацисты выявили уже всю цепочку агентов, или у них на заметке был только А. Фугер? Так или иначе об этом узнают, но что может быть хуже томительного ожидания.

Ричард оглядел большую комнату. На почтительном от них расстоянии за столиком сидели два человека, которых они уже видели в Пятиугольной Башне. Кажется, они проголодались и только что заказали еду. Ричард выжидал, когда им подадут окутанные аппетитным паром тарелки, когда они положат в рот первый кусок.

— Теперь пора, Френсис.

Она перестала размышлять о А. Фугере и, держась за мужа, быстро направилась к выходу. Видно, его что-то развеселило. У дверей он оглянулся и посмотрел, как те двое вскочили на ноги.

— Не возражаешь, Френсис, если мы сначала посмотрим картину, а потом поедим? Думаю, это идея.

Френсис увидела, как в его глазах затрепетали веселые огоньки. Видимо, он решил позабавиться.

Они направились в кино. Через пятнадцать минут Ричард решил, что рослая дама перед ними загораживает экран и незаметно пересел с Френсис на другие места позади их прежних кресел. Шутка Ричарда становилась все более и более забавной.

Ночью в постели он втолковывал Френсис:

— Шпики проголодались, и, когда мы обосновались в кино, они могли бы уйти доедать свой обед. Потом мы покинули наши места, они этого поначалу не заметили. Как ты помнишь, было довольно темно. Мы сидели как раз позади них, и тут они увидели, что наши места свободны. Забавно. В пустом зале отыскать нас не составляло труда, но минут с пяток им пришлось понервничать. А потом проторчать весь час в конце зала на тот случай, если мы еще чего-нибудь выкинем. Представляю, как сводило у них желудки.

— Почему же мы не сбежали, когда представилась такая возможность?

— И дали бы понять, что нам не по душе их преследование? Это можно истолковать как признание собственной виновности. Лучше притвориться, будто для нас это невинное развлечение, что-то вроде глупого приключения, о котором с удовольствием можно будет поведать приятелям по возвращении.

Про А. Фугера он ничего не сказал.

— Чем меньше будешь знать, тем будет лучше. — Вот и все.

Сон долго не приходил к Френсис. Она думала о книготорговце-коротышке; о высоком американце, который или обиделся на нее, или устал от ее компании; о непрекращающемся грохоте марширующих сапог. Когда она наконец уснула, эти мысли по-прежнему преследовали ее, ей снилась Пятиугольная башня. Рядом с ней находился Ричард, она обратилась к нему, выслушала его ответ, но не могла его разглядеть. Там же был А. Фугер, он старался показать ей выход, но говорил на каком-то странном языке, и она делала неимоверные усилия, чтобы разобрать его речь. И еще там был американец, он смотрел на нее с печальной улыбкой, но ничего не сказал, когда она свернула не в ту сторону. Видимо, она повернула не туда, но ей казалось, что идет она правильно, потому что другого выхода не было; и тут она увидела Железную Девственницу; лицо у нее было, как у этой самой девицы Отилии, а руки настоящие. С длинными острыми ногтями, покрытыми кроваво-красным лаком.