Неприятное путешествие через Ла-Манш по обыкновению сменилось тягостным волнением, пока поезд в Дьеппе поджидал задержавшихся пассажиров. Вместе с многочисленной группой туристов они прошли таможню и покинули небольшое помещение, где им поставили в паспортах печати. Уютно устроившаяся в уголке Френсис с интересом разглядывала окружающих. Она оглядела сидевшего напротив Ричарда, он развалился на сиденье и закрыл глаза. Мореплаватель он был никудышный, но с таможенниками умел находить общий язык. Наблюдая, как мужья изводили бесконечными придирками своих жен, настроение которых отнюдь не улучшилось от сочувственных взглядов благодушных холостяков, она мысленно возблагодарила всевышнего за то, что тот послал ей такого спокойного человека, как Ричард. Это была та стадия путешествия, когда большинство людей начинают терзаться вопросом, стоило ли ради подобных хлопот лишать себя домашнего уюта.

Последней взбалмошной бабенке помогли взобраться в вагон. Сумятица в коридорах улеглась. Поезд медленно, с чрезвычайной осторожностью двинулся в путь. У входа в купе остановились два парня.

— Подойдет, — сказал один, едва поглядев в их сторону. Они забросили на полку свои рюкзаки, вслед за которыми туда же полетели непромокаемые плащи. Студенты, наверное, подумала Френсис, разглядывая журнал. Как и Ричард, они носили костюмы из темно-серой фланели с приколотыми булавками нашивками, потертые туфли из коричневой замши, небрежно надетые воротнички и украшенные иероглифами галстуки научного общества.

Поезд медленно тащился вдоль улиц, словно повидавший виды трамвай. Чумазые тонконогие ребятишки в выгоревших голубых костюмчиках прерывали свои игры и разглядывали паровоз. Их более старшие сестры, высунувшись из высоких узких окошек неодобрительно глядели на людей, отважившихся отправиться в Париж. Кумушки у калиток или невзрачных лавчонок на мгновение переставали сплетничать. Еще один поезд прошел, а народу-то тьма. Выгода мужикам, работающим на причале: приезжавшие туристы давали щедрые чаевые. Благодушные, уставшие от жизни старики читали газеты в кафе за мраморными столиками. Один из них вытащил часы, поглядел на них, поглядел на поезд и покачал головой. Без сомнения, мир был иным, когда он работал в порту.

Она сложила журнал. Невозможно читать за границей в поезде. Все волновало ее, другие дома, люди, поля, сады. Она посмотрела на Ричарда. Тот угрюмо разглядывал поля и, видимо, о чем-то размышлял. Перехватив ее взгляд, он поднялся.

— Выпьем, Френсис, чаю или чего-нибудь еще. Ты после завтрака еще не ела, а я вообще во рту ничего не держал. — Он пытался сохранять спокойствие. — Ничего нет лучше, чем вернуться на твердую землю, хотя тебя после этого и качает.

Пробормотав обычное «простите», они перешагнули через две пары вытянутых ног. В коридоре Ричард ухмыльнулся и сжал ей руку.

— Волнуешься? — поддразнил он ее. — Вижу, волнуешься.

— Волнение внутри меня, — улыбнулась Френсис. Такое случается с детьми, когда от сознания глубочайшей тайны у тебя вдруг похолодеет в желудке, закружится голова, и если до этого никто ни о чем не догадывался, то сейчас тебя выдает блеск в глазах. Френсис смирила собственное возбуждение, постаралась выглядеть равнодушной. Она вспомнила, как Ричард сказал вчера вечером: «Сохраняй хладнокровие, не мельтеши. Не болтай ни о чем, даже когда, по твоему мнению, это безопасно. Не говори, не подумавши. Не паникуй, даже если почувствуешь приступ женской интуиции. Твое волнение я прочту по глазам. Говорить о делах будем по ночам в постели. Будь осмотрительной, и мы не проиграем». «Мы не проиграем!» Она прогнала охватившее ее возбуждение и поняла, что самоконтроль — надежное средство против страха. «Мы не проиграем!». Заключавшаяся в этих словах истина взволновала ее. Она слышала, как Ричард заказал чай. «Мы не проиграем, мы не проиграем, мы не проиграем», — дразнили колеса поезда. Неожиданно она почувствовала, что никогда в жизни они с Ричардом не были такими одинокими.

— Так-то лучше, — сказал Ричард и закурил. — В купе слишком тесно. Что же ты хочешь посмотреть в Париже?

Интересно, подумала она, как люди меняются, когда попадают за границу. Более половины вагона составляли англичане, но все они уже на себя не похожи. Она почувствовала, что Ричард внимательно за ней наблюдает. Улыбнулась ему и попыталась унять разбушевавшееся воображение. Вот уж на самом деле милое начало, когда каждый толстый шведский коммивояжер кажется тебе агентом ГПУ, а тот общипанный замухрышка-чиновник напоминает тебе германского шпиона. Я чересчур начиталась Хичкока, подумала она; пользы от этого никакой, один вред.

Ричард продолжал говорить, он, кажется, почувствовал ее состояние. Она постаралась вслушаться, его речь прежде всегда ее успокаивала. Как тогда, когда она карабкалась на свою первую вершину и неудачно поставила ногу, так неудачно, что сама уже смирилась с неизбежным падением и воспринимала свою гибель с холодной отчужденностью, но Ричард говорил исключительно спокойно, всецело овладел ее вниманием, и она забыла про маячившую на дне пропасти смерть, а ноги сами вынесли ее на безопасное место. Сейчас Ричард говорил о французских крестьянах. Французский крестьянин, доказывал он, не способен понять «Гроздья гнева».

Френсис разглядывала фермы, которые, казалось, вырастали из-под земли, эти крошечные палисадники, ограждавшие дома от полей и тщательно спланированные до последнего дюйма, и готова была согласиться с доводами мужа. Она подумала об отчаянии таких же крестьян во время минувшей войны, когда они увидели свои поля, вспоротые осколками снарядов, опутанные колючей проволокой, отравленные газами, пропитавшиеся зловещим запахом смерти… И всего через несколько лет эти же поля снова прорезали аккуратные полоски земли, украсили новые деревья.

— Странно, как мало мы ценим мужество простого народа, — сказала она. — Больше всего мы сочувствуем тем, кто кричит о своих страданиях. А все это воспринимаем, как само собой разумеющееся. — Она указала на фермы. — И не задумываемся над такой дикостью. Смотрим на это и фантазируем: «Как хорошо здесь жить», а жизнь тут — это вытягивающий жилы труд и непрекращающаяся борьба, которая нам не под силу.

— У кутилы за душой нет ничего, кроме жалости к собственной персоне. А когда нация купается в роскоши, сам собой появляется диктатор. Беды и несправедливости врываются в двери, а разум улетает в окно. Этот вывод не делает чести человеческой породе. — Он помолчал. — Но, помилуй, с чего вдруг ты об этом заговорила?

Френсис кивнула на раскинувшиеся за окнами поля.

— Земля заставила.

Посетители заполняли вагон-ресторан и с жадностью разглядывали пустые тарелки.

— В зоопарке настало время кормежки, — сказал Ричард. — Надо идти. — Пока он возился с франками и сантимами, она увидела в зеркале отражение мужчины в сером костюме и девушки. Неужели это мы, удивилась она. Ричард перехватил направление ее взгляда. Засмеялся глазами.

— Красавица и грубое животное? — пошутил он.

В купе парни поджали ноги и позволили пройти. Френсис показалось, что они прервали их оживленную дискуссию. Темноволосый студент казался огорченным и встревоженным. На другого она не взглянула, поскольку чувствовала, что он внимательно за ней наблюдает. Попыталась сосредоточиться на журнале. Одолевал сон, навеваемый ритмом движения… Днем она никогда не отдыхала, но прошлой ночью проспала всего четыре часа, и это послужило ей достаточным оправданием. Она посмотрела в окно, посмотрела в журнал, посмотрела на три пары туфель из коричневой замши. Когда проснулась, они уже были в Париже. Ричард держал в руках собственный рюкзак и ее чемоданчик и что-то говорил одетому в голубую робу носильщику.

Увидела добрую улыбку Ричарда.

— Время попудрить нос, мой пупсик.

Смутившись, Френсис схватила свою сумочку. Хуже нет, когда вот так, второпях, собираешься.

Студенты уже уходили. Она разглядывала их через зеркало пудреницы, слышала, как они попрощались с Ричардом, а потом, неловко, и с ней. Френсис скрасила улыбкой свое удивление, поклонилась и в свою очередь сказала им «до свидания», прежде чем они успели уйти.

Ричард все еще расточал улыбки.

— Хорошо выспалась?

— Великолепно. И должна заметить, чувствую себя, как новорожденная. Я не храпела?

— Нет, ты и спала, как ребенок. Мы все тобой любовались.

Огромная тень заслонила проход. Она принадлежала мужчине с аккуратной черной бородой в аккуратном черном костюме, который медленно пробирался по коридору. Мужчина был огромен, в каждой руке держал по чемодану и поэтому двигался боком, как это делают крабы. Он добродушно сквозь пенсне глянул в их купе. Ричард, кажется, не обратил на это внимания.

Выбрав подходящий момент, мужчина спросил:

— Не пообедать ли нам сегодня вечером в кафе «Волтаир»?

Френсис с жаром его поддержала. На весь коридор прозвенел ее голос.

— О да, обязательно. У нас тоже есть на примете одно приличное кафе.

Носильщик терпеливо их ожидал. Ричард подумал, что на перроне довольно много народу, удивительно много для этого злосчастного года. Он поискал глазами двух англичан. Увидел, как они бойко направлялись к выходу, сжимая в руках фетровые шляпы. За ними, чуть поодаль, маячила жирная черная фигура с двумя чемоданами… Затем она исчезла в толпе. Ричард почувствовал облегчение.

В такси он говорил только про здания и улицы, по которым они проезжали.

Их гостиница была одной из самых маленьких на левом берегу Сены. Они остановились здесь во время их первого совместного визита в Париж, когда с деньгами у них было не шибко, и с тех пор всегда сюда возвращались.

В спальне Френсис помолчала и сказала по своему обыкновению:

— Ничего не изменилось, даже обои. — Безотчетно она год за годом издавала один и тот же недоумевающий возглас. Наверное, подумал Ричард, ее удивляло, как вообще можно терпеть такие обои; и она, безусловно, была права. Обои могли понравиться лишь человеку с самым испорченным вкусом. Френсис тем временем распаковала зубные щетки и направилась в ванную. Прислонившись к двери, Ричард сердито за ней наблюдал.

— Помоги, дорогой, — сказала она и бросила ему губку и коробочку с зубным порошком.

— Будь я проклят, если стану распаковывать вещи. Я голоден.

— Ричард, ты же знаешь, мы вернемся поздно вечером… как обычно… тогда будет не время распаковываться, а я не могу спать, не вымывшись и не почистив зубы. Если ты сделаешь мне ванну, я пока распакую свои парижские платья. Хорошо, дорогой? — Она возвратилась в спальню и запорхала по комнате.

— Это просто немыслимо, с твоего позволения, — взорвался Ричард. — Сперва зубная щетка, а потом и парижские платья, спорю, ты сейчас распотрошишь весь чемодан. У тебя дьявольская энергия, Френсис. После такой ночи, я думал, ты несколько дней не притронешься к своим тряпкам.

— Я выспалась в поезде. — Она сбросила серое фланелевое платье. — Расскажи мне про путешествие, кто эти юные друзья? Блондин просто писаный красавчик, а? А черномазого уродца мне почему-то жалко: он был чем-то расстроен.

Ричард вышел из ванной и вытянулся в шезлонге возле высокого, во всю стену, окна. Он подоткнул под голову розовую украшенную вышивкой подушечку и наблюдал, как Френсис отстегивает подвязки.

— Если хочешь узнать, иди сюда. Ванна пять минут подождет. Она чересчур горячая. Сваришься, как рак.

Френсис улыбнулась и закуталась в шелковый халат. Ричард прав. Ванна, безусловно, должна подождать.

Сидя в шезлонге, они разглядывали зеленые листья за окном в маленьком дворике. Страхи и неуверенность, навалившиеся недавно на Френсис, растаяли где-то вдали, глупо было о них сейчас думать. Она ощутила безопасность, уют, теплоту. Нет больше угроз и жестокости; нет лжи и предательства, нет ненависти и коварства. Приятно лежать вот так, ощущать покой, тепло, удовлетворенность.

Ричард увидел распустившуюся у нее на губах улыбку.

— Как себя чувствуешь, крошка? — Недавний нервный срыв очень его беспокоил.

— Великолепно, Ричард. Словно обожравшаяся корова.

Он захохотал. Да ему и объяснять это не стоило. Когда он закончил свое повествование, выяснилось, что говорить в общем-то было не о чем. Парни оказались студентами последнего курса — из Кембриджа. Ехали на каникулы. Блондинчик что-то сказал про Чехословакию, чернявый, как показалось Ричарду, бесцеремонно его оборвал. Новой темой для разговора явился мужчина в черном костюме. Он дважды прошел мимо открытой двери купе и каждый раз благодушно разглядывал спящую в уголке Френсис.

— Тут-то, — продолжал Ричард, — сработал наш защитный инстинкт. Чернявый пробормотал, что с самого вокзала «Виктория» его преследуют какие-то бородатые типы. Приятель спросил, не испытывает ли он нового приступа энуреза? Это сломало лед. Я оценил мудрость сделанного замечания, и мы разговорились. В основном болтал белокурый красавчик. Оказалось, что он брат Форнлея, который в мое время окончил Оксфорд. Тогда он был приятелем Питера. Выяснилось, что Питер гостил у них пару дней на этой неделе.

При упоминании имени Питера Френсис напряглась. Совсем ей это не нравилось. Ричард говорил спокойным ровным голосом, но она знала, чего стоит это спокойствие. Она подавила охватившее ее волнение.

— Неувязочки? — спросила Френсис.

— Не знаю. Я уже покумекал насчет этого. Чернявый какой-то дерганый, но что из того. Возможно, они и в самом деле ни о чем не думают, кроме своего отдыха, и наша встреча не более, чем совпадение. С другой стороны, Питер мог заарканить их так же, как и нас, или использовать их в целях маскировки, а бородатый сидит у них на хвосте. В таком случае встреча с ними вряд ли пойдет на пользу. Делать нечего, нам остается лишь не проявлять никакого интереса к тем, кто с их помощью станет набиваться в приятели. — Ричард невесело улыбнулся. — Видишь ли, юный Форнлей не упоминал ни про брата, ни про Питера, пока мы не доехали до вокзала. Всю дорогу мы болтали главным образом о путешествии, и любой соглядатай, проходивший мимо купе, мог подумать, что мы из одной компании. Хорошая шуточка.

Френсис поцеловала его.

— Возможно, происшествие совсем безобидное. Ну, а что ты скажешь о приглашении пообедать?

Через полчаса они покинули гостиницу. Улицы были безлюдны, рестораны и кафе переполнены. Нервный французик при виде хохочущей девчонки в легкомысленной шапочке с красной розой посмотрел на часы и поспешил за ними. Англичане, догадался он, только англичане носят подобные пиджаки и так странно покачиваются при ходьбе. И ничто в мире их не тревожит. Он семенил за этой экстравагантной парочкой.

Француз не ошибся. В тот момент Френсис и Ричард позабыли обо всем на свете. Отпуск начался.