А накануне ночью пошел дождь… Лежа в кровати, я смотрела в потолок и представляла свою жизнь. Мельчайшие обрывки мелькали в темноте, словно отрезки немого кино. Я наглоталась успокоительных таблеток, чтобы не плакать. Таблетки вызвали страшную слабость. Может быть, смесь — валериана, капли от сердца, что-то еще… Завтра самый изматывающий и страшный день. Решающий все. Когда я начинала об этом думать, даже руки мои дрожали. Я так боялась.

Явиться в суд предстояло в девять часов утра. Но по всем признакам ожидалось столпотворение, поэтому следовало выехать заранее. В половине восьмого позвонил Роберт. Он уже находился там.

— Беседую с вашим неразговорчивым супругом, — доверительно сообщил Роберт. — Будьте готовы к встрече со всем городом, да и не только.

Утро было сумрачным, тоскливым и суетным. Серый асфальт слепил глаза, и снова надо мной опускался непробиваемый черный туман. Андрей всегда был раненой птицей. Во мне горел какой-то странный огонь, только вот за этим огнем ничего не было. Словно сердце, захлебнувшись моей судьбой, не вынесло боли. Запеклось, почернело, рассыпалось в прах. Я шла в суд, повторяя: «Запеклось, почернело, рассыпалось в прах…»

Накануне вечером я морально приготовилась к встрече с родителями Андрея и своими тоже. Решила к ним не подходить, просто поздороваться, кивнуть, подчеркивая свое хорошее воспитание и не говорить ни слова.

В четверть девятого возле входа уже собралась толпа. Роберт предупреждал меня раньше, чтоб я подошла к милиционеру возле двери, назвала свою фамилию, а если он потребует, то показала бы паспорт. Но этого не потребовалось. Роберт уже встречал меня.

— Где можно столько ходить?! Я вас уже полчаса жду! Кстати, все ваши близкие на месте.

Мы вошли внутрь.

— Вы видели Андрея?

— Да. Не понимаю таких людей. Роет себе могилу. Как вы с ним столько лет общались? Знаете, впечатление, что он не соображает, куда его сегодня повезут, совершенно не понимает, что его будут судить и вообще что такое суд.

Я тоже понимала это с трудом. Зал был почти пуст. В первых рядах сидела моя мать с Сергеем Леонидовичем и Юлей, чуть дальше — семья Андрея в полном составе и несколько незнакомых мне людей. При моем появлении семья Андрея демонстративно отвернулась, Оксана даже поджала в недоумении губы. Кивком я поздоровалась с матерью и ее мужем, дав им понять, что подходить к ним не намерена. Заняла место в первом ряду.

— Вы сели в опасный ряд, — прокомментировал Роберт.

— Почему же?

— Потребуется слишком много выдержи. Вы сможете?

Я ничего не ответила. Роберт, очевидно, понял, что сказал глупость.

— Я вас покидаю. Иду снова к вашему мужу. Этот суд просто обязан войти в историю криминалистики. Держитесь.

Без четверти девять в зал впустили толпу, начавшую с шумом рассаживаться по местам. Сквозь туман мне показалось, что все это похоже на цирк. Две женщины сели рядом со мной. Одна из них меня разглядела, узнала, шепнула что-то своей подруге, они демонстративно поднялись и ушли, хотя уже негде было протиснуться. Потом подсесть ко мне попытались пожилые муж и жена, но, узнав меня, встали и ушли. Зал был переполнен, люди стояли в проходе плотной стеной, но возле меня пустовали два места, потому что никто не хотел садиться со мной рядом. Ну вот, теперь я пишу эти строки совершенно спокойно. А тогда мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не убежать из зала. И за пять минут до начала (словно в театре, после третьего звонка! Господи!) я увидела, как Юля, моя сестра, встала со своего места, протолкалась через весь зал и демонстративно села со мной рядом, сжав мою руку и прошептав: «Успокойся!» Толпа зароптала, потом смолкла. На протяжении всего суда Юля держала мою руку.

— Встать, суд идет!

Дальнейшее помню смутно. Все происходило, как в тяжелом сне. Темном, безумном, не мне приснившемся. Я была в суде первый раз в жизни. Я чувствовала себя бесконечно одинокой, несмотря на Юлю, сжимавшую мою руку. Ввели обвиняемого. Андрей был одет в джинсы и темную майку — в этой одежде его арестовали два месяца назад. Выглядел он еще хуже. Он смотрел на меня, словно больше никого не было в зале суда. А я отвела глаза, отвернулась, не в силах выдержать этого последнего взгляда.

— Таня, он же на тебя смотрит! Ты слышишь, что я говорю? Таня! Так некрасиво, неприлично — ты должна на него взглянуть! Таня, он отвернулся и уже больше не смотрит.

Жалкие события и жалкие слова. Я внимательно изучала судью — женщину лет пятидесяти, со строгой прической, суровым выражением лица и в очках. Обвинителем был прокурор Драговский. Речи обвинителя и Роберта помню смутно. В самом начале запомнились лишь страстно-жалобные слова, исполненные первобытного чувства мести, произнесенные Драговским. В память мою врезались несколько особо красочных эпитетов, клеймящих Андрея, но потом постепенно стерлись совсем. Настолько же, насколько речь прокурора была хорошо отрепетированной, ярко эмоциональной, умелой, речь Роберта была тусклой, бесцветной, бессвязной, нелепой. Даже Юля удивилась и все время шептала: «Боже, что он говорит! Что говорит…» Все это выглядело так, словно Роберт вовсе и не был защитником. Первым свидетелем вызвали Ивицына. Он весьма логично и четко, без лишних комментариев, в двух словах охарактеризовал суть дела. Его выступление произвело очень хорошее впечатление — я почувствовала это по реакции толпы. Потом были вызваны эксперты. Графологи, спецы по отпечаткам пальцев и т. д. Зал заметно оживился, когда выползла молоденькая девица с прокуренным голосом и кривыми ногами, объявленная как доцент мединститута (она была таким же доцентом по своему уму, как я негром по цвету кожи), и прочитала заключение комиссии. Юля побледнела (наверное, не слышала раньше, как читают подобное вслух), потом спросила:

— Как ты можешь выносить все это?

Я пожала плечами. Потом вновь был вызван Ивицын, так же кратко сообщивший о фотографиях, якобы подложенных женой обвиняемого в дело, и о том, что судебного разбирательства по этому поводу не будет. Зал зашумел, мой муж позеленел, а я гипнотизировала пол, стараясь, чтобы ничего не выражалось на моем лице. Ни экспертам, ни Ивицыну Роберт ни одного вопроса не задал. Потом суд перешел к разбирательству первого убийства. Судмедэксперт сообщил о времени и причине смерти, о характере нанесенных жертве повреждений и т. д. Графолог пробубнил что-то, должно быть историю с записной книжкой. Потом вызвали Кремера. Сцену его допроса запомнила хорошо, вернее, только его ответы. Кремер в подробностях рассказал о жесточайшем давлении, которое оказывал на него обвиняемый (сквозь стены тюрьмы), заставляя дать ложные показания, о скромной честности охранника, наконец дал сами показания.

— 26 июля Каюнов вышел из галереи в десять часов, предварительно — около половины десятого — предупредив охранников, что к нему должен прийти ребенок и чтоб они его пропустили. Да, я точно знаю, что он вышел ровно в десять часов утра, и я готов отвечать за свои слова. А вот вернулся в половине двенадцатого.

Роберт несколько оживился и задал свой первый вопрос:

— Какого рода давлению вы подвергались со стороны обвиняемого?

— Он предлагал мне крупную сумму денег, — ответил Кремер, — настолько большую, что я не смог устоять.

— И деньги вам уплатили?

— Нет. Тогда я не сомневался, что Каюнов в силах дать такую сумму — он очень богатый человек. Но потом я понял, что мне лгали.

— Через кого давление оказывалось?

— Это делал один из его дружков. Кто именно, я не хочу говорить.

— У вас были причины ненавидеть Каюнова?

— Нет. Я считал его своим другом. До тех пор, пока он меня не обманул.

Выходя из зала суда, Кремер бросил на меня взгляд, который я поймала совершенно случайно. Столько подлости и приниженности было в его глазах, что меня чуть не стошнило. Давать показания вышел охранник Виктор Попов. Он рассказал, что первым заметил обман Кремера и растолковал ему, что это неправильно. Что он сам лично видел Каюнова, выходящего из галереи в десять утра. Роберт не задал ему ни одного вопроса. После этого были зачитаны показания Агаповой Ксении Васильевны, которая по состоянию здоровья не смогла присутствовать в суде. Она сообщала, что столкнулась с Андреем в подъезде на Красногвардейской, где произошло убийство, в половине двенадцатого. Андрей был в состоянии полной невменяемости.

Заседание шло уже четыре часа. Я прислушивалась к происходящему даже с интересом. После был вызван благообразный молодой человек, названный коллегой Каюнова по работе в школе. Он был учителем физики. Давая показания, молодой человек ни капли не нервничал, и его слова я запомнила лучше всех. Они прозвучали резким диссонансом на фоне всего остального.

— С Андреем Каюновым я познакомился, когда он пришел работать в школу. Я был классным руководителем Димы Морозова, Алеши Иванова и Тимура Кураева. С Каюновым у нас сложились очень хорошие отношения. И я могу сказать только одно: Каюнов — удивительный и очень порядочный человек.

В зале раздался ропот.

— Я могу с уверенностью сказать, что для своих учеников Каюнов был хорошим взрослым другом, и ничего больше. Я не знаю, что произошло на самом деле, не знаю, кто убил этих детей, но я уверен, что Каюнов невиновен в их смерти. Он очень добрый, порядочный и честный человек. Я надеюсь, что суд разберется во всем и настоящий убийца будет наказан.

— Кто это? — зашептала над ухом Юля. — Ты его знаешь?

— Вижу в первый раз, — ответила я, проглотив горький комок в горле. Молодой человек сел на свое место в зале суда, и я подумала, что до конца жизни сохраню память об этом незнакомом человеке — единственном, кто нашел в себе силы, мужество и порядочность сказать правду.

Выступление парня настолько расшевелило зал, что судья вынуждена была призвать к порядку. В половине второго объявили часовой перерыв. Юля предложила пойти перекусить в кафе напротив, чтобы потом вернуться в суд снова.

— Ты не пойдешь с матерью? — спросила я. Юля поморщилась:

— Понимаешь, я тебя очень люблю, и я не могу постоянно выслушивать то, что они про тебя говорят.

Впереди к выходу шли две пожилые дамы, неизвестно что забывшие в этом суде, и разговаривали, конечно же, об Андрее.

— У него типичная бандитская морда, — сказала первая, — удивляюсь, как он мог быть художником.

— Да уж, — отозвалась вторая, — а как ты думаешь, почему этот тип, его компаньон, изменил свои показания?

— Не сошлись в цене. Эта его супруга, Каюнова, с телевидения, наверное, слишком скупая. Не удивлюсь, если через месяц она вновь выскочит замуж. Стоит только поглядеть, как она разрядилась на процесс собственного мужа! Вообще слов нет!

— Но ведь свидетель из школы, тот, который хорошо говорил…

— А, это она сделала для очистки совести, чтоб было видно — она хоть что-то для муженька сделала. А этот адвокат… Она специально такого тупого подставила, они ж два сапога пара! Ты только на нее посмотри! Я все время ее разглядывала! Она типичная шлюха! А как морду раскрасила! Вот скажи, ты б пришла в суд над своим мужем в красном платье да еще с накрашенной мордой?

— Нет, конечно! Видно, она весьма легкая особа!

— Типичная проститутка! Шлюха она, эта Каюнова! И муженек все знает!

А «типичная шлюха эта Каюнова» шла сзади и внимательно прислушивалась к их разговору.

В кафе мы заняли столик у окна. Народу было немного — это кафе считалось очень дорогим, и немногим по карману было в нем пообедать. Толпа рассеялась на час, денег я не имела, и за нас платила Юля.

— Знаешь, в течение этих двух месяцев я тебя не понимала, — сказала Юля, — признаюсь честно. Но теперь, находясь в самой сердцевине этого кошмара, так же. как и ты, я не понимаю, откуда в тебе столько сил, чтобы вынести…

— Не надо, — попросила я.

— Ты прости, если говорю что-то не так, ладно?

— Я не сержусь. У тебя вид, словно ты сейчас заплачешь.

— Нет. Я ведь твоя сестра. И если ты держишься отлично, я тоже буду держаться. Скажи лучше, ты специально надела красное платье, чтоб поддразнить народ?

— Не знаю. Не думала об этом. Я часто веду себя вразрез с тем, как должна.

— Я сказала глупость, прости. Это не так важно. Как ты думаешь, чем все закончится? Лично я почувствовала смутную надежду, когда услышала этого молодого человека…

Я молча пожала плечами. В кафе ворвался Роберт.

— Где вы запропастились? Я вас искал!

— Что-то случилось?

— Все слишком плохо. Драговский отстаивает смертную казнь, и судья склоняется к этой мысли. Вообще эта старая стерва пляшет под дудочку Драговского.

— Не похоже.

— Только внешне. На самом деле Драговский здесь главный. И он требует смертной казни. Теперь все зависит только от вашего мужа, от того, что он скажет.

— Вы объяснили ему это?

Роберт махнул рукой:

— Давно! Но вы же сами знаете, что разговаривать с ним бесполезно.

Он убежал.

— Что теперь будет? — спросила Юля.

Что я могла ей сказать… В кафе вошел молодой человек из школы. Увидев нас, подошел к столику.

— Я незнаком с вами лично, — обратился он ко мне, — но часто видел вас по телевизору. Я работал вместе с вашим мужем. Меня зовут Евгений Сикоров.

— Спасибо за ваши слова об Андрее.

— Но я рассказал правду! Я действительно хорошо к нему относился. Очень уважаю его. И хочу сказать вам: какой бы приговор суд ни вынес, я не поверю в его вину. И еще. Я всегда буду вашим преданным другом. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, сразу же обращайтесь ко мне.

Этот жест благородства был так неожидан, что у меня на глазах выступили слезы.

— Спасибо вам большое, — тихо сказала. Он попрощался и отошел от нашего столика.

— Вот видишь, видишь! — горячо реагировала Юля. — В него верит хоть один человек! Верит потому, что хорошо его знает! Значит, есть какая-то надежда. Значит, не все потеряно.

— Не стоит об этом думать. Это слишком слабый признак надежды. Надеяться не стоит.

Час пролетел очень быстро, и мы вернулись в зал суда. Слушание, касающееся двух других убийств, закончилось быстро. Еще до начала суда общепринятым героем стал маленький Дима Морозов, поэтому основной акцент делался на это убийство. Двое других детей оставались как бы в тени, и все словно забывали, что они были убиты таким же зверским образом. Выступил с показаниями Ивицын, потом — всевозможные эксперты. Показания давала и кассирша с вокзала, не заметившая с Андреем двоих детей. Допрашивали также уборщицу с Белозерской, тех, из пьяной компании, кто обнаружил тело. Свидетелям вопросов не задавали. Сложилось впечатление, что в зале суда просто разыгрывался дешевый спектакль, в то время как все давным-давно было ясно. Роберт хотел задать вопрос эксперту, обнаружившему отпечатки пальцев Андрея на орудиях убийств, но ему не дали. Все скомкали и ускорили — заканчивалось надоевшее действие трагикомичной пьесы с известным финалом.

В зале суда стало холодно: на улице вновь пошел дождь, и казалось, что холодный влажный воздух просачивается сквозь стены. Кто-то приоткрыл входную дверь, и легкий сквозняк растрепал прическу сидевших в первом ряду. На потолке вдруг затрещала, замигала лампа, и это показалось чем-то необыкновенным — словно в зале суда ничего уже не могло произойти.

Андрей выглядел только нелепым серым пятном на деревянной обивке стен. Он сказал:

— Я признаю себя виновным в смерти Димы Морозова.

Зал замер. Вцепившись в подлокотник кресла изо всех сил, я сломала ноготь, но не почувствовала боли.

— Я виновен, и это все, что я могу сказать. Существует множество обстоятельств, заставляющих меня говорить то, что я произношу сейчас. И я признаюсь в своей вине. Можете занести мои слова в протокол, или как там у вас принято.

В зале стояла мертвая тишина, слышен был только треск лампы на потолке. Рядом охнула Юля, по-бабьи ухватившись за щеки. Я смотрела широко раскрытыми глазами на Андрея и чувствовала, что умираю. Андрей признался, что он убийца? Я думала, что никогда не переживу этой минуты…

Первым нарушил молчание Роберт. Он вскочил и дико завопил:

— Что он говорит?!

Это разрядило обстановку, зал вздрогнул и раздался шум. Андрей выглядел так, словно ничего уже не ждал. Судья призвала к молчанию. Для вынесения приговора суд удалился. Я ничего не видела перед собой. Вскоре в окружающем тумане прояснилось лицо Юли, которая усиленно трясла меня за плечи и что-то кричала, но я не слышала — что… Возмущался Роберт. Я разобрала слова:

— Он же ненормальный! Псих! Больной, больной!

— Встать, суд идет!

Я не знала, сколько прошло времени после их ухода.

— Согласно статьям Уголовного кодекса Российской Федерации… — слова терялись, я разбирала только обрывки, — в предумышленных убийствах с особыми, отягчающими вину обстоятельствами… — или все это было не так? Другие слова? Не на самом деле? — …суд постановил… признать виновным по статьям… признать виновным… виновным… к высшей мере наказания — смертной казни.

— Нет! — Крик разлился под потолком сотней маленьких пронзительных криков.

— Нет! — Со стороны доносился мой голос, и незнакомая женщина с обезумевшими глазами отражалась на деревянном барьере первого ряда. Словно незнакомая женщина кричала в замеревшем зале суда: — Нет! Это неправда! Он невиновен!

Тысячи, тысячи чужих глаз со всех сторон… Гораздо позже я поняла, что все время видела свое смутное отражение на блестящем деревянном барьере прямо перед собой. Я не помню, как упала на свое место. Кажется, Юля крепко держала меня (я хотела бросигься к Андрею), и в тот момент я поняла, что это был именно мой крик…

Судья брезгливо поправила на носу очки и бесцветным голосом сказала:

— Приговор обжалованию не подлежит.

Я не видела, как уводили Андрея. Видела толпу, расступавшуюся перед конвоем, и множество человеческих спин отгораживали его от меня.

Потом был только дождь, бесконечный осенний дождь и темные комнаты моей квартиры. Я болела несколько недель. Каждый день ко мне приходил молоденький врач и делал внутривенные вливания. Устоявшийся запах камфары стал неотъемлемой частью моего существования на земле. Юля не отходила от меня ни на минуту. Врач запретил мне читать газеты и смотреть телевизор (он считал, что от этого приступ мог повториться вновь), и Юля строго выполняла его распоряжения. Когда мне стало чуть лучше, явился Роберт.

— Мне очень жаль, что не смог вам помочь.

Как будто все могло пройти от его слов!

— Единственное, что теперь остается, — ходатайства о помиловании. Приговор должен утвердить Верховный суд страны, Генеральная прокуратура. Если они утвердят, тогда — комиссия по помилованию и, наконец, президент…

Я ответила:

— Не знаю почему, но больше никогда в своей жизни я не хочу вас видеть!

— Вы можете повторять это сколько угодно, но я все-таки пробьюсь к вашему мужу и заставлю его подать кассацию…

Роберт выполнил свое обещание. Позже я узнала, что Андрей от своего имени подал прошение о помиловании.

И я принялась писать кучи бесполезных бумаг, не вставая с постели. Я писала, куда только можно и куда нельзя. Писала под диктовку Юли и по собственному усмотрению, оставляя тысячи копий, которыми была завалена вся квартира, направляя свои письма и прошения трижды, четырежды в одну и ту же инстанцию.

Я не получила ни одного ответа. Ответы приходили в прокуратуру — через день. Юля ходила туда узнавать новости. Все мои надежды давно почернели, засохли, рассыпались в прах. Я не выходила из квартиры.

К концу октября Юля узнала, что Верховный суд и Генеральная прокуратура утвердили приговор суда: высшую меру наказания — смертную казнь. Комиссией прошение о помиловании было отклонено. Президент помилование не подписал. Единственное, чего удалось добиться, — отсрочки исполнения приговора на три месяца. Согласно всем юридическим кодексам и законам прошение о помиловании нельзя было подавать дважды. Исполнение приговора — в феврале. Три месяца жизни — декабрь, январь, февраль…