Из-за поворота показались яркие огни троллейбуса. Андрей поднял с асфальта мою сумку и быстро подтолкнул к двери. Затем влез следом. Я не верила своим глазам. Он улыбнулся. Я поняла, что все это время мне так не хватало именно его улыбки.

— Откуда ты взялся? — только и смогла выдавить из себя.

— Что ты делаешь одна ночью в таком районе?

— Была у подруги сестры.

Тут я вспомнила, что должна поблагодарить Андрея за то, что он сделал. Я выдавила слезы на глазах и пролепетала:

— Андрей, спасибо тебе, я никогда не забуду… Нетерпеливым взмахом руки он прервал мои излияния:

— Это неважно! Тебе крупно повезло, что я оказался рядом. Могли прибить.

— Я думала, ты уехал из города…

— Нет, как видишь.

— Почему ты ушел из института? Все недоумевают. Вроде бы никаких конфликтов у тебя не было. Никто даже не предполагает, почему ты…

— Заткнись, пожалуйста!

Прежде я не замечала в нем той резкости, которая появилась сейчас. Но, глядя в его глаза, поняла, что сморозила какую-то очень крупную глупость (какую, я еще не могла понять). Очевидно, он не хотел разговаривать со мной так резко, потому что сказал:

— Извини, пожалуйста. Я пока еще не готов к разговору на эту тему.

— Это ты меня извини. Я, наверное, сказала глупость. Больше ничего не спрошу. Но, встретив тебя, мне просто захотелось узнать, почему ты так сделал, ведь у тебя там были неплохие перспективы и…

Он предостерегающе поднял руку:

— Опять? Я же тебя просил!

— Все, больше не буду. А… ты живешь в этом районе?

— Нет. Я живу в центре. Здесь был в гостях у одного знакомого. Кстати, где нам выходить?

— Ты о чем?

— На какой остановке тебе нужно выходить?! Я не допущу, чтобы ты шла одна.

— Спасибо. Я не думала, что ты проводишь меня.

— Хорошо же ты вообще обо мне думаешь! Как я могу отпустить тебя одну после того, что произошло? На твоем месте я вообще не рисковал бы выходить после наступления темноты. Вечером и ночью тебе можно появляться только в парандже.

В мерцающем свете троллейбуса пристально вглядывалась в его лицо. Появилась какая-то особая сухость в заострившихся чертах, в припухлостях под глазами, в опавших щеках. Его новый облик принадлежал человеку, сумевшему понять что-то главное в жизни и преодолеть какую-то несокрушимую преграду, — я не знала, откуда появилось это чувство. Я не видела его несколько месяцев, и за несколько месяцев он сильно изменился. Внезапно мне захотелось узнать о нем все: о родителях и друзьях, о его жизни, о дне рождения — все то, о чем до сих пор я не имела ни малейшего представления. Он никогда не казался мне таким чужим и далеким, как в тот вечер.

Я спросила его:

— Андрей, когда твой день рождения?

— 11 марта. Я Рыба. А тебе зачем?

— Да так, просто интересно. Я, например, Скорпион…

Несколько кварталов до моего дома мы шли молча, я очень мучилась, совершенно не зная, о чем с ним говорить. Несколько раз я пыталась начать разговор об институте, еще о чем-то, но он резко обрывал меня. И постепенно я совсем замолчала. Обо мне он не задавал никаких вопросов (было ясно, что я его не интересую), он шел рядом, словно выполняя нудную, насильно навязанную повинность, и, если б с ним рядом находился крокодил в валенках из зоопарка, он обращал бы на него гораздо больше внимания. Такое отношение неприятно задевало и мое самолюбие, и мою любовь. Наконец мы остановились возле Юлиного дома.

— Ну, счастливо. Больше не ходи в такое время, — сказал он.

— Спасибо, что проводил. Может, зайдешь?

— Делать мне больше нечего! (Услышав это, мне захотелось его убить.)

Увидев мою реакцию, он засмеялся и добавил:

— Ладно, не сердись, как-нибудь в другой раз.

Я не могла смириться с тем, что вот сейчас он уйдет и я никогда в жизни больше его не увижу. Полагаться на счастливый случай больше не собиралась.

— Я оставлю тебе свой телефон. Позвони, чтобы я знала, как твои дела, или если просто захочется с кем-то поговорить.

— Хорошо, давай.

Я порылась в сумочке, нашла огрызок бумаги, но ручки у меня не было. Не было этого бесценного предмета и у Андрея.

— Я сейчас забегу возьму ручку, подожди две секунды…

Если б он ушел, я умерла бы на месте! Но он успокоил:

— Да ты скажи, запомню. Я хорошо запоминаю телефоны.

Несколько раз повторила свой номер. Не дожидаясь, пока я войду в подъезд, он махнул рукой и ушел. Оставшись в гордом одиночестве, я медленно вошла в дом. Я знала, что он не позвонит, что уже через несколько минут, он полностью вычеркнет из памяти мой номер. Но ждала каждый день. Прошло две недели. Потом месяц. Я потеряла последние остатки надежды. Мне захотелось все забыть, но мешало какое-то особенно горькое чувство. А через месяц и несколько дней раздался телефонный звонок. Юля позвала меня к телефону. Я никак не могла узнать голос, а он все смеялся, и наконец я все-таки поняла, кто это говорит.

— Скучаешь?

— Нет.

— А мне вот захотелось с тобой поговорить. Странно, да?

— Думала, что ты давно забыл мой номер.

— Как видишь, не забыл. Тогда, в троллейбусе, я сказал, что еще не готов к этому разговору.

— Помню. А теперь?

— Кое-что изменилось. Знаешь, я много думал… Почему-то мне хочется поговорить именно с тобой.

Мне захотелось истерически заорать в трубку, что увидеть его я мечтала целый месяц! Но я этого не сделала. Он оставил свой адрес.

Потом я петляла по незнакомым переулкам, недоумевая, почему он захотел встретиться со мной в таком странном месте. Неужели он там живет? На углу одной из улиц я увидела его фигуру (похудел еще больше за месяц и несколько дней). Он стоял, засунув руки в карманы старенькой холодной куртки, с лиловым от мороза лицом. Мы долго блуждали по переулкам, я никогда прежде не была в этом районе, поэтому с интересом глазела по сторонам. Андрей привел меня во двор старого трехэтажного дома (двор напомнил мне глубокий колодец), а затем мы спустились в подвал по шаткой заплесневелой лестнице. Подвал состоял из двух комнат. Первая совсем крохотная, без окна, представляла собой нечто вроде кухни совместно с прихожей и санузлом. Вторая была несколько больше, имела окно, выходящее во двор, и мебель — стол, два колченогих стула, две кровати, разбитый шкаф.

В углу стояла печка-буржуйка, в ней горел огонь. В комнате за столом сидел симпатичный бородатый парень и что-то быстро писал. Когда мы вошли в комнату, он вскочил, неуклюже как-то дернул плечом и почему-то бросился ворошить дрова в печке.

— Знакомься, это Толик, мой друг, сосед по квартире и гений. Толик, это Таня, очень хороший человек.

— Мне приятно познакомиться, — ответил Толик, — я ухожу. Андрей, если ты уйдешь, ключ забирай с собой, у меня есть.

Накинул пальто и вышел. Мы с Андреем остались одни.

— Садись, чего стоишь, — сказал он. Я сняла шубу и села на кровать.

— Что ты здесь делаешь?

— Живу. Чем тебе не нравится моя вилла?

— Я не говорю, что не нравится. Твой друг… он кто?

— Художник.

— А ты?

— Я — тоже. Причем хороший. Может, самый лучший в мире! — Я об этом не знала…

— Ты вообще ничего не знаешь обо мне.

Андрей помешал кочергой дрова печки.

— Я никогда не видела настоящей буржуйки!

— Теперь увидела. Впрочем, если б кто-то узнал, что мы здесь топим, нас бы в два счета отсюда выкинули.

— Разве нельзя?

— Тут вообще жить нельзя. Подвал записан как склад, завскладом Толин кореш, он его здесь, как в квартире, прописал, дал нам ключи, мы тут нелегально живем. Вернее, я. Толик здесь у себя дома. А печку мы сделали, чтоб не околеть. Подвал не протапливается. Настоящий склеп.

— А если кто-то узнает?

— Кому это надо? Управдомше все по фигу, мы ей бутылку ставим, она и рада. Не все ли равно — живет тут кто-то или барахло разное держат.

— А прописка?

— Какая прописка? Кто мне ее даст? Кот с соседнего двора лапой нацарапает?

— На что же вы живете?

— На что придется. Трудно, но хватает.

Я не поверила этому и с сомнением покачала головой.

— Почему ты ушел из института?

— Мой смысл жизни в другом. Какого черта — потратить пять лет, а потом получать жалкие гроши? Мой смысл жизни абсолютно в другом! В том, чтобы поскорее пришел успех. Все равно какой.

— В институте тебе все давалось легко!

— Не будь идиоткой, а не то я не хочу тебя видеть! Я просто в «художку» не поступил летом. Хотел податься в педин на худграф, но потом понял, что не хочу пять лет плакаты расписывать. А тут подвернулся прием в ГТЭИ без экзаменов. Я и пошел. Но еще хуже, чем педин. Месяц посидел — думал, мозгами двинусь. А потом появился Толик с подвалом. Я и ушел.

— Может, ты поступил правильно…

— Я не люблю бороться за что-то. Самое верное — плыть по течению, просто сложив руки.

Что-то с громким треском загорелось в печке и рассыпалось на тысячу крохотных искр.

— Я ищу здесь смысл своего ощущения мира… Здесь идет отсчет других измерений. Совершенно не так, как принято видеть, как должно быть…

Я чувствовала удивительную умиротворенность. С каждым словом образ Андрея становился почти божественным.

— Мне так хорошо с тобой рядом… — Слова вырвались у меня случайно, и по его глазам я поняла, чтоон уже давно все знает.

— Этот институт… Вот тебе он зачем? Почему ты туда пошла?

— Мне нужно было уехать из дома…

— Понимаешь, все, что окружает нас каждый день, — просто вопиющая бессмыслица. Я не считаю себя сверхчеловеком — упаси боже… Но многое, подносимое как истинное величие или доказанная догма, на самом деле просто блеф, мыльный пузырь. В институте я вглядывался в лица проходящих мимо меня однокурсников — и ничего не видел в них, словно таки должно быть. Окружающие видели значительность в том, чего на самом деле не существовало. И тогда я объявил себе выходной. Просто объявил несколько дней воскресеньем и неожиданно понял, что могу стать свободным… Скажи мне: свершая ложь, в которой человек не отдает себе отчета, повинен ли он во грехе? Может ли считаться индульгенцией для ничтожества запись в трудовой книжке о наличии диплома? Я не хочу участвовать в этом. И на общественное мнение мне плевать! Однажды понял, что я всего лишь один из когорты идиотов, пошел и забрал документы. Существует множество более важных вещей. Для меня один вечер, проведенный в темноте, освещаемой только слабыми вспышками догорающих в самодельной печке газет, значит гораздо больше, чем для тебя успешная сдача зимней сессии.

Кто вообще имеет право влиять на мою жизнь? Я ненавижу тупые понятия «право», «зависимость», «надо», «должен», потому что ненавижу бессмысленную неопределенность! Я не хочу жить по правилам, по которым живет большинство. Не хочу плевать на собственную жизнь! Но еще — не хочу и бороться за нее. Потому что изначально я пришел в этот мир не как человек борьбы. Я не умею бороться. Чем лезть в драку, я предпочитаю отойти в сторону. Мне противны лоснящиеся морды тех, кто считает, что много знают о жизни и за свое готовы перегрызть глотку. Эти пять букв — «жизнь» — напоминают мне истерзанную ветошку, разрываемую всеми кому не лень, чтобы лоскутьями оправдать собственное ничтожество или свои ошибки. Как вообще можно что-то знать, если твое неприглядное украшение — башка — забито всем, чем угодно, кроме истины, и ты не хочешь ничего знать, понимать, видеть! Наверное, ты думаешь, что я болен манией величия или что я знаю истину. Ни то, ни другое. Я хочу только догадаться, интуитивно приблизиться к ней…

Как можно вдолбить понятие света брошенным в темноту? Тот, кто утверждает господство света во тьме, — тот мерзавец… Быть таким я не хочу… Если толпу бросают в хлев, разве получается что-то иное, кроме свиней? И разве на помойке растет трава? В навозе иногда растут только цветы. Бывает, очень красивые… Видишь, выходит замкнутый круг. Это — конвейер, по краям которого стоят уже сошедшие с него и бешено смеются над теми, кто приближается к ним, ржут с пеной у рта, чтобы потесниться чуть позже и дать место новоприбывшим. Каждый с рождения обречен пройти этот конвейер. И выходит замкнутый круг — направление истины вдоль окружности. А я не хочу быть еще одним звеном в этой цепи. И не буду — ты меня понимаешь?! И еще, я пришел к выводу, что отсутствие сопротивления — самое лучшее из всех сопротивлений. Может, я и не стану великим художником (потому что я недостаточно талантлив, я и сам знаю, и еще потому, что не хочу за это платить), я просто хочу жить спокойно. Делать только то, что хочу. Например, найти близкого человека, который мог бы решить за меня все проблемы. А я буду делать только то, что хочу, не считаясь ни с кем.

Огненные блики сквозь щели в печке отражались на стенах. Мне стало трудно дышать — от одного вида Андрея, а не от смысла произносимых им слов. Я ничего не слышала и не видела. Я не хотела ничего понимать. Он был рядом — и это стало для меня главным. Все же остальное… Тогда я думала: как мало значат в этом мире какие-то слова.

Я вгляделась в него пристальней и поняла, что должна показать, как много значит для меня его откровенность. Я сказала:

— Хочешь я стану решением всех твоих проблем?

Он засмеялся — один звук его голоса значит для меня больше всех объятий и поцелуев…

— Конечно, хочу!

Огненные чертики заплясали в его глазах, и таким же серьезным тоном, как говорил раньше, он произнес:

— Я тебя хочу!