— Ротвейллеров?! — она выплюнула жидкую болотную ряску: кое-где вода поднималась до подбородка — Артур намеренно шел дальше от берега. Он обернулся. В его узких черных глазах мелькнуло что-то вроде улыбки, и…. и еще одного чувства (очень быстрого, едва уловимого, но она успела его заметить) — восхищения. Артур похудел. Его лицо вытянулось, черты заострились, а подбородок и щеки покрывала трехдневная щетина. Он был одет в грубую потертую куртку из коричневой кожи и старые джинсы. Он совсем не был похож на того элегантного, богатого мужчину, которому в далеком деревенском домике она подсыпала снотворное в кофе.

— Ротвейллеры?

— Нет. овчарки. Мы должны идти по воде, чтоыб сбить их со следа.

— они все равно нас найдут — просто будут караулить у выхода!

— Нет. Выход с плантации — в противоположной стороне. Официальный выход.

— В противо…. — безумная надежда обожгла сердце. Она остановилась, схватила его за рукав (вернее, вцепилась обеими руками, выпустив сломанные ногти, дрожа всем телом и забывая, как сказать обыкновенное слово):

— Стасики? Стасики здесь?!

— Да, здесь. Мы идем туда, к ним.

— Они живы?

— Позавчера были живы. Я их видел позавчера.

— Где их держат?

— Бараки внизу, ближе к пойме. Вернее, там дом… Дети находятся в подвале.

— Ты уверен, что со стасиками все в порядке?

Он как-то странно посмотрел на нее:

— Нет. С ними не все в порядке. Поэтому нам надо спешить, — и потянул ее за руку (в свою очередь) — идем!

От болота поднимался тошнотворный мерзкий запах ила и еще чего-то сладковато — приторного. При каждом шаге вода чавкала, издавая отвратительный, утробный звук. Грязная и мокрая одежда липла к телу, неприятно обволакивая кожу какой-то мертвящей коркой. Липкие пряди волос лезли в глаза, в ноздри, изредка она нетерпеливо отбрасывала их рукой. Это было ужасно. Ее тошнило отм ерзкого запаха, от мертвой темноты стоячей воды… С каждым шагом они удалялись все глубже и глубже. Она не выдержала:

— мы же может провалиться!

— Здесь нет топи. Это даже не болото. Просто пойма маленькой речушки, стоячая вода.

— А змеи?

— Здесь их достаточно много! И змей, и пиявок, и жаб, и даже водяных пауков. Но поверь: они — самое безобидное из всего, с чем тебе придется столкнуться! Лучше дюжина змей, чем зубы одной овчарки, которая охраняет плантацию. К тому же змеи — ужи. Они не ядовитые.

Ее передернуло. Один раз что-то даже скользнуло вдоль ее ноги (словно толстая, крепкая веревка) и она невероятным усилием воли подавила истерический крик. Отсровки осоки царапали лицо и руки. Края травы были достаточно острыми, и вскоре на ее губах от многочисленых порезов запеклась кровь.

— Куда мы идем?

— К дому, где держат детей. Будем ждать в камышах. Ночь уже заканчивается. В половине шестого их выводят из дома.

— Куда?

Вдалеке послышался собачий лай, и Артур дернул ее за руку:

— Ныряй!

Набрав воздуха, она нырнула в теплую вонючую воду. Под водой лай слышен не был, но, когда вынырнула, набрав воздуха, лай просто вибрировал в ее ушах. Злобный, глухой лай псов, жаждущих ее крови. Артур вынырнул следом за ней.

— Я не ошибся. Они пошли в противоположную сторону. Могли и не нырять.

— Я тебя ненавижу! — она выплюнула воду с ряской и илом, — ублюдок! Ненавижу! Пристрелила бы, если б у меня был пистолет!

— Могу одолжить! Но только без меня ты отсюда не выйдешь. И Стасиков, уж конечно, далеко не уведешь!

— Ты действительно за мной следишь?

— Знаешь, а ты действительно хороший врач! — артур усмехнулся, — я несколько часов был в отключке! Провалялся как в коме! Еле — еле напал на твой след!

— Но все-таки напал?

— ты здорово прошла через забор! Хотя это было достаточно глупо! Ты могла погибнуть. То, что прошла… Тебе просто повезло!

— Можно подумать, ты бы печалился!

— Я ждал тебя по другую сторону забора. Со стороны плантации. Я знал, что ты пройдешь.

— Странно. Я думала, ты спокойно спишь в трехэтажном доме посреди голой земли….

Он усмехнулся:

— Я знал, что рано или поздно ты все узнаешь!

— ты поддонок, Артур Телаев! Ты должен был все мне сам рассказать!

— Что — рассказать? Если ты знаешь все, ты должна знать, что очень долгое время я не поддерживаю с отцом никаких отношеий!

— ты врешь! В этом тоже врешь!

— Нет. мы не общаемся. Отец думает, что я до сих пор живу заграницей.

— А ты ведь там и живешь, правда?

— дом близко. Мы должны дойти, а потом сможем спокойно поговорить.

— Спокойно поговорить?! Ты мне врал с самого начала, ты за мной следил, подставлял на каждом шагу, твой ублюдочный отец медленно убивает стасиков и ты думаешь, что я смогу с тобой спокойно поговорить?!

— Успокойся, пожалуйста! — в его глазах была удивительная нежность, а потом…. Потом произошло что-то очень странное и непоправимое: он обнял ее обеими руками, просто притянул к себе и обхватил изо всех сил… А она — она уткнулась в теплую кожу куртки, как потерявшийся жалкий щенок, уткнулась, едва не скуля, до тех пор, пока омерзительная почва болота не пошла из — под ее ног кругами… Потом они шли. Он порезал щеку осокой и громко выругался, а потом покосился на нее краем глаза, а ей вдруг стало смешно… Как два глупых школьника! Как будто и не в болоте! А потом впереди забрезжили огоньки — тусклые, расплывчатые, один, два… Он увлек ее в камыши, и, наконец, заставил остановиться и перевести дух.

— Можешь выглянуть. До рассвета осталось часа два. Пока нас не заметят.

Она выглянула наружу, раздвинув камыши. Небольшой кирпичный дом из двух этажей был огорожен сетчатым забором с воротами. У ворот дремал охранник с автоматом. Второй охранник был на вышке, справа от ворот, но он смотрел в противоположную сторону. Дом был темен. В нем не светилось ни одно окно. Где-то глухо лаяла собака. Вдалеке за домом виднелось что-то темное — что, она пока не могла разглядеть.

— Стасики здесь?

— В подвале, — он говорил шепотом, — в половине шестого утра их выводят на работу.

— Куда выводят?

— На работу. На плантацию. Дети собирают листья.

— Эти зеленоватые растения без запаха?

— Нет, они имеют запах, и сильный.

— ничего подобного! Я сорвала, понюхала….

— Вот — вот! Сорвала и понюхала. Я не знаю, как называется это растение на китайском. Из Китая оно перекочевало в другие страны, к примеру, в Афганистан, Пакистан, частично в Индию… Из его листьев получается очень сильный наркотик растительного происхождения. Он только получает распространение по всему миру. Кайф от этого растения не сравним с кайфом от героина или другого известного наркотика. Он дает абсолютно другие ощущения. Говорят, это что-то невероятное. Но и разрушительная сила у него намного больше. Буквально десять уколов полностью выжигают весь организм. Человек превращается в ходячий труп. В турп с белыми глазами…. В нашей стране наркотик называют «белый китаец» или «белая смерть». Один грамм чистого порошка из травы стоит от 3 до 5 тысяч долларов. С добавлением других опиатов одного грамма хватает примерно на 100 уколов. А один укол стоит 100 долларов. Можешь посчитать. Мой отец здесь. На плантации, выращивает именно такую траву. Он узнал о ней в Китае, он часто ездил туда с мамой.

— Я не понимаю, при чем тут дети.

— Ты ведь чувствовала запах, когда только попала сюда? А потом сорвала листок и запах исчез, правда? Так вот: трава обладает одной удивительной особенностью, одной тонкостью… В составе растительного вещества есть какие-то особые ферменты, именно они обладают наркотическими свойствами, и еще одним свойством. При контакте с кожей рук взрослого человека, живущего половой жизнью, ферменты вступают в сложную химическую реакцию и теряют свои наркотические свойства. Происходит какая-то окислительная реакция, и растение перестает быть наркотиком. И только детские руки не вступают в такую реакцию, не убивают свойства растения. Дети не живут половой жизнью, кожа их пальцев не обладает такими ферментами, которые есть в руках взрослого человека. Именно поэтому на плантации работают дети. Дети собирают листья растения и складывают в пластиковые контейнеры. Потом контейнеры отправляются в лабораторию и там изготовляется наркотик. Лаборатрия находится на территории кожевенного завода моего отца. Здесь — плантация наркотиков. Именно сюда воруют детей. Желательно — до 9-10 лет. Дети работают с половины шестого утра до вечера. Каждый листик должен быть собран очень тщательно. Их бьют. Плохо кормят. Держат в подвале. Многие умирают. Трупы детей увозят в город. На их место привозят других.

— Это уличные дети?

— Нет. Уличные дети часто занимаются проституцией, их пальцы теряют свою ценность. Воруют домашних детей. Часто — из неблагополучных семей. Тех, кто целые дни играет во дворе, проводит все время на улице. Как Стасики, которые играли во дворе.

— Так вот почему на заборе нет никакого напряжения с другой стороны! Потому, что на плантации — дети.

— Правильно. А с детьми тяжело справиться даже страхом. Им ничего не объяснишь. Когда надсмотрщики отвернутся, они могут пролезть к забору, попасть под напряжение и погибнуть. Терять такое количество детей, рисковать просто не выгодно.

— Ты знал раньше?

— Раньше — нет. Я проник сюда под видом одного из охранников. Я догадывался, что рано или поздно ты появишься здесь. Ты ведь давно догадалась, правда? Стасики меня не узнали. А я… я их видел.

— Что с ними?

— То же, что со всеми остальными детьми. Их били. Они очень плохо себя чувствуют. Дети истощены от тяжелой физической работы, от голода… Я не думаю, что они протянут больше недели, если останутся здесь…

— Тогда мы должны идти прямо сейчас! Я должна…

— нужно ждать! Сейчас — бесполезно. Мы погибнем. Скоро начнет светать и детей погонят на работу. Тогда…

— Что ты предлагаешь?

— Когда дети находятся в поле, то все охранники следят именно за ними, чтобы кто-то не сбежал. Дом и подвал остаются практически без охраны. Днем мы можем попробовать проникнуть внутрь и спрятаться в подвале. А потом — попробуем уйти через дом.

— Кто живет в доме?

— Те, кто смотрит за детьми. Их пятеро. Бывшие уголовники, мужики лет 40 — кА. Отпетое отребье. К вечеру они напиваются, как скоты… Справится с ними ничего не стоит.

— А остальные охранники?

— Остальных тоже можно убрать. Угнать машину, грузовик, на котором возят контейнеры с травой в город, погрузить детей и попробовать уехать. Можно еще попробовать второй вариант: днем взорвать дом, и под взрыв разбегутся дети, смогут убежать через второй выход. Служебный, который никто не охраняет. Он прямо за домом.

— Чем можно взорвать?

— У меня кое-что есть. Взрывчатка, небольшая бомба… ее хватит, чтобы поднять дом на воздух.

— мы можем обдумать все варианты. Время еще есть. А бомба от воды не отсырела?

— она в водонепроницаемом чехле.

— Где кормят детей?

— прямо в поле. Один раз в день. Еду привозят на микроавтобусе.

— Знаю. Сама мыла котлы от этой еды.

— Что ты мыла?!

— Я устроилась прислугой в поместье твоего отца.

— Понятно. А я все думал, как ты могла проникнуть сюда. Как ты узнала обо мне?

— С самого начала я чувствовала, что ты что-то не договаривал. А потом один человек показал мне в старом журнале владельца клуба «Арлекин».

— Я не мог сказать, что «Арлекин» — мой клуб. Тогда бы пришлось говорить все. Например, то, что я сын Олега Телаева.

— И про детскую проституцию в клубе…

— Про это я не знал! Я долго жил заграницей. Я ведь рассказывал тебе про мою семью.

— Снова ложь?

— На этот раз — правда. Моя семья действительно погибла в Италии. Отец не знал, что я вернулся в Южногорск.

— Зачем ты вернулся?

— Сложно объяснить… Сам не знаю…

— Почему ты порвал все отношения с отцом?

— Он убил мою мать.

— Жуковская?

— При чем тут Жуковская? Моя мать покончила с собой потому, что узнала, каким бизнесом начал заниматься ее муж… Она узнала об этом раньше, чем я. О том, что именно тогда, когда он ездил с ней в Китай, он узнал об этом проклятом наркотике. О плантациях с детьми. Она была святой женщиной. Дети были для нее священны. В то же время она очень сильно любила отца и не могла его упрекать. Она приняла решение уйти из жизни. Это он, он ее убил! Он убил ее тем, что начал заниматься этими плантациями.

— Когда ты узнал?

— Недавно. Когда пропали Стасики. Я стал кое-что подозревать. Тут появилась ты. Ты открывала новые факты, но не могла их истолковать, объяснить. Ты делала открытия, но не понимала их значения. Так я и вышел на след отцовского бизнеса. Я все понял раньше тебя, и оказался здесь.

— И не спас Стасиков?

— Я знал, что рано или поздно, но ты придешь сюда. И если я не помогу тебе, то ты погибнешь.

— Какое тебе дело до моей жизни?

— Выходит, большое! Я…. Я и сам не понимал, что ты так много для меня значишь.

— Много для тебя значу?!

— Об этом мы поговорим позже, если ты не возражаешь! Когда Стасики будут в безопасности.

— Что ты узнал такого, чего не знаю я?

— Например, как заманивали детей. У отца — много помощников. Часто их заманивали бесплатными билетами в цирк. Или рыжим клоуном. Когда я был маленький, отец подарил мне большого рыжего клоуна. Это была моя единственная любимая игрушка. Я обожал этого клоуна, спал с ним. Когда я вырос, я все равно таскал его за собой. Смешно, да? Очевидно, отец запомнил это. И больше ничего не мог предположить. Детям дарили рыжело клоуна и везли сюда. Трагикомедия, правда? Как будто я виноват! Я узнал об этом случайно, когда в подвале дома в поместье отца нашел ящик с такими игрушками — клоунами…