Несколько этих дней навсегда останутся самым страшным воспоминанием в моей жизни. До сих пор не могу понять, откуда взялась во мне сила, позволившая не сойти с ума или не покончить с собой. Никогда меня не унижали более жестоко, и никогда я не была менее уверена в себе. В первую ночь в прихожей бывшей подруги я вдруг почувствовала, что стала забывать лицо Андрея. Это был признак самой страшной трагедии. В ту ночь (вернее, ранним утром Нового года) я вела с собой оживленный диалог:
– Вчера на вокзале тебя пытались арестовать за бродяжничество. Неужели ты считаешь, что сможешь пройти туда, куда хочешь попасть, маньячка?
– Считаю! Я сделаю все, чтобы туда попасть. Любой ценой. Способы и средства меня не интересуют. Времени у меня нет.
– Если разобраться по-настоящему, ты даже никогда не любила Андрея.
– Это неправда.
– Да брось. Разве что в самом начале, еще до вашего брака. Да и он тебя никогда не любил. Вспомни, сколько раз ты собиралась подавать на развод, но почему-то не довела дело до конца. Вспомни, что он с тобой сделал. Зря ты не воспользовалась своей свободой. Ведь теперь ты могла бы попытаться выйти замужвторой раз, и кто знает – вдруг тебе повезло бы больше?
– Может быть. Признаюсь, я часто думаю об этом. Еще месяц назад я, пожалуй, и смогла бы так поступить. В какой-то определенный период. Иногда я даже готова была убить себя за собственную непреклонность. Иногда я презираю себя и ненавижу. Впрочем, так было раньше. Но не теперь. Теперь – не могу. Так надо.
– Надо кому? Где гарантия, что, если твоего мужа освободят, через год ты не подашь заявление о разводе уже окончательно? Ты же не любишь его! Ни капли не любишь!
– Не люблю. Но он мне нужен.
– Тебе следует вернуться к прошлой жизни – это еще возможно сделать, и начать поиски второго мужа. Ты – женщина, созданная для счастья и любви. У тебя есть все права на счастье, и ты обязана подумать о себе.
– Я никому ничего не обязана! Слышишь?
Но шум воды в трубах заглушал подлые слова, и, пытаясь воскресить в памяти лицо Андрея, я проваливалась в черную безатмосферную пустоту. Это было дико и страшно – стертое в памяти лицо с расплывшимися чертами, удаляющееся от меня все дальше и дальше, словно насмехаясь надо мной.
Утром по договоренности мыла пол. После некоторых сомнений бывшая подруга сжалилась и разрешила мне пользоваться ванной и туалетом, даже позволила принять душ. Горячая вода царапала мои руки, когда я занималась уборкой. Наверное, я не мыла полы лет пять.
На улице было холодно, снег хрустел под ногами. Первого января был выходной, поэтому целый день я убила на то, что просто бродила по улицам, пытаясь познакомиться с городом чуть лучше. Теплый пушистый шарф заиндевел по краям, мне даже показалось, что на щеках моих выступил иней. 2 января путь мой лежал в центр к первому попавшемуся справочному бюро. Вскоре я раздобыла один адрес. Дома, еще ничего не зная о банде Филядина, я рассчитала, что обратиться будет лучше всего именно в эту инстанцию.
Помню спертый воздух приемной. Толпа озверевших людей. «Ходют и ходют, главно шоб без очереди», – злобный шепот одной раскормленной тетки.
– Вы куда? – вытянулось лицо секретарши.
– На прием.
– Через месяц. На этот записаться уже нельзя. Люди ждут по несколько месяцев.
Я нахально уселась на один из стульев в приемной и заметила, что всклокоченная прическа секретарши усыпана перхотью.
– Женщина, я вам что сказала? Нечего тут сегодня сидеть! Вас не примут! Уходите!
Сижу и молчу. Глаза девицы вылезают из орбит. Нос морщится от крика.
– Вам что, не ясно? Что вы комедию ломаете? Я сказала – вон отсюда! Ишь, тварь наглая! Я сейчас вызову охрану! Совсем совести у людей нет!
– Женщина, шо ты тут села? Ты думаешь, вперед всех пролезешь? – Дородный мужчина встал и подошел ко мне. – Вот тварь наглая! Я к тебе обращаюсь! А ну вали отсюда, а то щас в окно выкину.
Он выглядел весьма устрашающе со своими огромными кулаками. Я не пошевелилась – ноль эмоций. Посетители приемной начали заметно роптать. Из-за обитой кожей двери высунулась красная щетинистая очкастая физиономия.
– Люся, не мешайте работать! Что за галдеж? Что происходит?
– Петр Егорович! – Девица истерически вскочила из-за стола и бросилась к нему. – Эта женщина тут уселась вот! Я ей сказала, что на этот месяц приема нет, а она села и не собирается уходить. Петр Егорович, может, я вызову охрану? – У девицы были толстые кривые ноги.
Косой мужской взгляд в мою сторону. Закидываю ногу на ногу, покачивая носком кроссовки, грудь вперед. Взгляд теплеет.
– Вот эта женщина? – говорит Петр Егорович. Подходит ко мне. Взгляд совсем уже теплый.
– Вообще-то сегодня я вас принять не смогу… Но так и быть – дождитесь конца приема, а там что-нибудь придумаем.
Бросаю свою самую ослепительную улыбку. С этой минуты становлюсь личным врагом секретарши. Народ в приемной молчит. Отсчитываются часы.
Первый час ожидания. Серое, снежное небо над городом. Я сижу словно по привычке, уже неживой автомат. Нет ни одного чувства, ни одной мысли. Нет даже боли – только свинцовая окаменелость, только секретаршин компьютер отсвечивает зеленым на паркетный пол, только мигает лампа дневного света. На моей крокодиловой сумочке давно сияет во всю величину жирное, потное пятно от пальцев. Я слишком долго носила эту сумку в руках. Наверное, так давно я родилась на свет.
Два часа. В кабинет за кожаной дверью входят и выходят какие-то люди. Одни сидят там долго, другие – лишь несколько минут. Одни выходят с мрачными лицами, другие прикрывают сияющие физиономии кипой шуршащих бумаг. Сквозь решетчатое окно вижу, как начинает идти снег. Я ничего не ела с утра, но мне некогда думать о еде.
Три часа. Кажется, старуха с полосатой сумкой, только что скрывшаяся за дверью, последний посетитель.
Я бросаю взгляд на часы. До полного окончания приема остается пятнадцать минут. Меня не успеют принять. Секретарша старается не смотреть в мою сторону. Примерно с полчаса назад явилась какая-то подруга, и, жестами указывая на меня, секретарша жалуется очень нервно на главную виновницу неприятной истории. Уставившись прямо мне в лицо, подруга начинает хохотать, всем своим видом демонстрируя, что на такую, как я, обратить внимание способны только слепые и психи.
Шел снег. Минут через двадцать старуха с полосатой сумкой вышла в сопровождении Петра Егоровича. О моем существовании он успел забыть.
– Ах, это вы… Сегодня я вас принять не смогу… Приходите завтра, с утра. Люся, запиши женщину назавтра.
– Фамилия? – Дикая злоба в глазах Люси.
– Каюнова.
Убедившись, что моя фамилия внесена в какую-то бумагу, Петр Егорович берет меня под локоток и выводит из приемной. В коридоре стараюсь освободиться.
– Так вы что, вечером заняты? – удивленно понимает он.
– К сожалению, да.
– А мы могли бы неплохо провести время.
– Лучше в другой раз.
– Вы рассказали бы о своем деле.
– Оно слишком официальное и может испортить приятную атмосферу вечера. Поэтому вам будет удобнее выслушать меня в другой обстановке.
Было два часа дня, когда я вышла из здания и медленно пошла по улице. По дороге забежала в недорогое кафе. Снег прекратил идти. Температура была плюсовая, вскоре улицы и проспекты покрылись чавкающей, мокрой грязью. Капли мутной воды блестели на грунтовом покрытии шоссе. В вагоне метро сквозило. Я ехала в редакцию одной из центральных газет. Это тоже входило в мой план. Около года назад в Н. я познакомилась на одной из многочисленных презентаций с неким Китиным, журналистом этой газеты. Дело было зимой. На следующий день после презентации Китин явился в редакцию четвертого канала с букетом очень красивых белых роз. Когда же ему сообщили, что я замужем и мой муж Андрей Каюнов, Китин очень расстроился. Розы я, конечно, забрала, но дальше обычного делового партнерства наши отношения не зашли. После мы несколько раз говорили по телефону, а в апреле (за три месяца до трагедии) он напечатал в своей газете пространное интервью со мной и лучшую из моих фотографий. Интервью заняло целый газетный разворот. Теперь я ехала к нему в редакцию, надеясь на то, что он сможет мне помочь. Хотя бы напечатать статью, в которой я расскажу правду. Редакция газеты была расположена в новом девятиэтажном здании на седьмом этаже. Поднимаясь в лифте, я украдкой бросила на себя взгляд в зеркало. Из зеркала на меня смотрело худое, изможденное лицо с обтянутыми пергаментной кожей скулами и белыми волосами, плохо выкрашенными и жалко свисающими по обеим сторонам лица. Ничего общего не было между роскошной блондинкой с изумительной прической и макияжем с газетных фотографий и непричесанной, не накрашенной, худой, уставшей женщиной, глядевшей в зеркало лифта.
Кроме меня, на седьмом этаже вышли еще двое мужчин. Длинный редакционный коридор напоминал общежитский – с двумя рядами унылых белых дверей, уходящий вглубь, к большому окну во всю стену. Изредка двери приоткрывались, и по коридору пробегали молодящиеся старухи с зажженными сигаретами и кипой каких-то бумаг в руках. Я шла по коридору, читая таблички на дверях. Дверь с надписью «Сергей Китин, собственной корреспондент» была заперта. Открыла соседнюю дверь и спросила у пожилого мужчины, сидящего за письменным столом, есть ли Китин. Он ответил, что Китин есть, только вышел пять минут назад. Я стала ждать в коридоре. Намазанные курящие старухи бегали мимо меня. У меня создалось впечатление, что в этой редакции штат состоит исключительно из курящих старух. Каждая из них, пробегая мимо, бросала на меня заинтересованный недоброжелательный взгляд. Наконец какая-то, с особо отталкивающей внешностью, притормозил рядом.
– Мы с вами раньше не встречались? Ваше лицо мне кого-то очень напоминает, – обратилась она ко мне.
– Нет, мы не встречались. Я бы запомнила вас.
– И все-таки где-то я вас уже видела. Мне действительно очень знакомо ваше лицо.
– Право, не знаю.
– Вы не работаете в «Столичном вестнике»? – Нет.– Ну, может, я обозналась. Вы ждете Китина?– Да.– Я его только что видела, он есть.И понеслась от меня прочь со своей зажженной сигаретой и кучей недавно отпечатанных газет.Минут через пять в конце коридора появился сам Китин, разговаривающий с мужчиной лет тридцати и очередной старухой.– Вы ждете меня? – спросил он, когда вся троица поравнялась со мной.– Да, вас, разве вы меня не узнаете?– Впервые вижу. У вас ко мне какое-то дело?– Да. Я хотела бы с вами поговорить.– Пожалуйста, подождите несколько минут.По взгляду его серых глаз я поняла, что он узнал меня еще с конца коридора, и мое появление вызвало у него тревогу. Наговорившись, Китин отпер дверь кабинета, пропустил меня вперед, указал рукой на кресло возле стола, потом выглянул в коридор, убедился, что там никого нет, и заперся изнутри.– Я вас слушаю.Я молчала. Он снова оглянулся по сторонам и продолжил:– Уф… Извини, но я должен был так говорить. Лучше, если никто не будет знать, что я с тобой знаком и что ты приходила ко мне сюда.– Меня и так вполне могли узнать.– Нет. Ты очень изменилась с апреля. Извини еще раз, но ты не похожа на женщину с газетных фотографии. Ты выглядишь так плохо, что тебя можно узнать с огромным трудом.Начало было многообещающим.– Боишься себя скомпрометировать?– Лучше не рисковать. У тебя сейчас такое положение. Поэтому я и повел себя так, словно мы незнакомы. Ты должна меня понять. Я знаю все, все подробности, абсолютно все знаю. Наша газета писала об этом несколько раз, была большая почта. Все верили в то, что твой муж… Ну, в общем, виновен. Да и суд это подтвердил. Но, кажется, в последнее время ты считалась без вести пропавшей. Не думал, что ты уехала в Москву.– Я приехала позавчера.– Да? И что же привело тебя ко мне?– Я хочу предложить тебе написать одну статью. Я дам все необходимые факты.– Надеюсь, это не касается твоего мужа?– Касается.– Тогда – нет.– Почему?– Подобные материалы нашу газету не интересуют! Так что предложи что-нибудь другое, если хочешь с нами сотрудничать.– Ты не понял. У меня есть неоспоримые доказательства того, что Андрей невиновен!– Видишь ли, Таня, нашим читателям это уже неинтересно. Прошлое незачем ворошить. Мы не хотим возвращаться к этой истории. Ведь все ясно и так. Потом – ты говоришь бред! Какие могут быть доказательства, если уже состоялся суд? И все уже давно выяснено! Ты просто хочешь устроить бурю в стакане воды. Конечно же, ты заинтересованная сторона, именно поэтому ни единому твоему слову нельзя верить. Извини. Чтобы лишний раз привлечь к себе внимание, ты наплетешь все, что угодно, – и у нас будут неприятности.– Если бы ты меня хоть выслушал…– А зачем? Ну подумай сама, зачем мне тебя слушать? Я доверяю только следствию и суду, то есть закону и правопорядку. Вот если бы был повторный процесс, если бы ко мне поступила официальная информация из милиции. А так… почему я должен тебе доверять? Все, что ты говоришь, несерьезно. Тем более что нашим читателям дело Каюнова уже неинтересно. И газета не собирается возвращаться к этой теме.
– Господи, да при чем тут это? Я провела следствие сама! Да его почти не надо было проводить, чтобы понять – официальное расследование не велось! Я нашла доказательства, что Андрей невиновен! Все было подстроено – я могу это доказать! Я знаю имя настоящего убийцы! Это дело справедливости, чтобы Андрей был освобожден из тюрьмы!
– Ну я, допустим, так не считаю! И потом – кто ты такая, чтобы проводить следствие и рассуждать о каких-то доказательствах и убийцах! У тебя ведь нет юридического образования! Ты не относишься к милиции. Принеси справку о том, что ты имеешь юридическое образование или ты работаешь в милиции…
– Помнится, в марте за статью обо мне тебе очень хорошо заплатили и никаких справок не требовалось!
– Но это же совсем другое дело! Существуют такие понятия, как шоу-бизнес, пиар, реклама. Я рекламировал телезвезду. А сейчас ты кто? Никто! Увы, в жизни такое случается часто. Ты больше не звезда. И за сумму, втрое большую той, я не стал бы связываться со статьей о твоем муже. Ну какой нормальный журналист станет с таким связываться?