А по ночам меня мучили кошмары. Они начинались с потоков крови, заливающих комнату. Кровь капала с потолка и сочилась из стен. Потом я видела силуэт повешенного (страшный призрак) на фоне темного окна, он медленно поднимал лицо, и я узнавала Андрея. Он начинал смеяться (с выпученными глазами, белой пеной у рта), и тогда в бешеной круговерти мимо проносились чужие лица: Роберт, профессор Могилевский, Ивицын, Кремер, Юля – множество лиц, большинство которых я не успевала разглядеть. Это было так чудовищно и страшно! Я боялась не призрака, а этих лиц. И сред» них – одно темное, словно закрытое маской, лицо убийцы. И тогда я начинала кричать и просыпалась в липком холодном поту от собственного крика. Этот сон повторялся каждую ночь. Вскоре я стала засыпать только при включенном электричестве…
Кошмары заканчивались слезами… Паутина, замкнутый круг. Высокопоставленный враг, оплативший смерть Андрея. Убийца. Только тот, кто был виновен сам! Как же мне не пришло в голову раньше! Подставить Андрея вместо себя. В первом случае Андрей, словно по заказу, потерял блокнот с записью о встрече с Димой. Кто мог быть этот человек, у меня не было версий. Могилевский сказал, что связь с ним держал Ивицын. Что ж, я решила начать с него.
Еще месяц назад я была почти своей в мрачном здании милиции. Дежурные знали меня в лицо. Теперь я надеялась вернуться только в последний раз. Было множество вариантов, но я отбрасывала их один за другим, потому что все имели какие-то недостатки. Наконец я остановилась на самом последнем. Конечно, в нем был риск, но он был удобным и простым. Следовало только заставить Ивицына связаться со своим боссом.
Ивицын был на месте. Я заранее все рассчитала. При виде меня он разозлился:
– Что вам еще нужно?!
– Просто поговорить. Зачем так нервничать?
– Мне не о чем с вами разговаривать. Я занят!
– Это неправда. Вы ничего не делали до моего прихода. Впрочем, нет, стреляли сигареты за соседним столом.
– Убирайтесь отсюда вон! Вон! Кто вас вообще сюда пустил? Нахалка!
– Я пришла с вами поговорить – и сделаю это, можете хоть повеситься!
– Я вызову охрану!
– Давайте! И охрана услышит то, что я собираюсь вам сказать! Думаю, им это очень понравится!
– Мне плевать, что вы думаете! У меня нет времени! Я занят! Подождите час, может, я и освобожусь. Вам понятно? Ждите в коридоре и не воображайте о себе больше, чем вы есть!
Я усмехнулась, пододвинула стул поближе к столу, уселась, как в дешевом боевике (честное слово, я сама себе была противна!), и заявила:
– Ивицын, бросьте ломать комедию! Я хочу, чтобы вы позвонили своему боссу. Тому самому, который вам так хорошо платит. И сделайте это немедленно. Не нужно делать большие глаза. Я знаю все, знаю прекрасно, может быть, даже лучше вас, то, что вы никогда не узнаете. Я знаю его имя и знаю, сколько вы получили. Вы действительно отработали эти деньги на совесть. Каюнова почти уже нет. Это на вашей совести, которая так мало стоит. Поэтому все, что от вас потребуется, не сопливая истерика с огромными глазами, а только один телефонный звонок.
– Вы сошли с ума? Что вы несете? – ледяным, абсолютно равнодушным тоном сказал Ивицын.
– Нет. Представьте себе, я в полном рассудке. Я просто очень хочу встретиться с вашим боссом. Можно сказать, горю диким желанием. Кстати, если вы не станете ему звонить, это будет очень печально и для вас, и для него, потому что вся информация, которой я располагаю, находится за пределами города. Конкретно – в Москве. Вам понятно? Вся информация! Факты и вещественные доказательства!
– Вы забываете, с кем говорите. Знаю, что в вашем характере подобные игры с огнем. Но на этот раз вы зашли слишком далеко.
– Неужели?
– Дальше, чем вы даже способны себе вообразить. И мне вас искренне жаль.
– Вы сошли с ума? Что вы несете? – Я делала вид, что откровенно издеваюсь над ним.
Ивицын усмехнулся, очевидно, понял мой тонкий юмор.
– Представьте себе, я в полном рассудке. Я просто очень хочу встретиться с вами еще раз.
– Что-о-о?!
– Я вас арестую. Прямо здесь и сейчас. Арестую за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.
– Как это – арестуете? Вы? Ивицын, да у вас же вообще нет никаких законов! Как же вы сможете меня арестовать?
Тут он засмеялся. С моей точки зрения, это было совсем не той реакцией, которую я могла от него ожидать. Смех его был низким, резанул меня острее, чем бритвой по горлу, и я испугалась. Этот смех заставил меня испугаться по-настоящему. Он был гораздо страшней, чем откровенная грубая брань.
Я долго ждала, когда закончится этот странный приступ. Разумеется, после смеха были слова. Холодные и жестокие, как и все, что происходило здесь раньше.
– Вы блефуете. На самом деле вы ничего не знаете. С вами никто не стал бы разговаривать. Разве что просто посмеялся бы в лицо. Если б вы действительно что-то знали, вы не пришли бы сюда. Вы не пришли бы ко мне и не стали блефовать – так смешно и нелепо, как трехлетний ребенок. Если бы вы на самом деле имели что-то на руках, то скорей всего вы были бы уже в Москве. Вы не знаете имени этого человека. Более того, вы никогда его не узнаете. Все, что с вами происходит – это последний приступ отчаяния. И я советую вам спокойно переждать этот приступ и отказаться от борьбы.
Я немного удивилась:
– Что вы хотите этим сказать?
Он уселся за стол прямо напротив меня и вновь старался быть спокойным, равнодушным, серьезным.
– Вы хотите от меня узнать имя этого человека. А зачем?
Я промолчала.
– Я задал вам простой вопрос! Отвечайте! Вы молчите? Вы не хотите мне отвечать? Тогда я вам скажу. Вы просто не отдаете себе отчет, во что именно влезли и какие тут замешаны силы. И что знать это имя для вас означает смерть. Вы намеренно идете на смерть? Стараетесь подписать себе смертный приговор тоже?
– Тоже. – Я выгнулась на стуле, чувствуя, что еще несколько секунд, и мне не удастся держать себя в руках. Я сорвусь, и сорвусь неминуемо. Один господь бог знает, что могу я при этом наговорить. Но отступать уже некуда. Да и не в моем характере – отступать.
– Вы думаете, меня может испугать смерть? Представьте себе, Ивицын, я знаю вещи пострашнее смерти. Кое-что из того, что пришлось пережить… Гораздо страшней. Умирать не страшно. А знаете, что на самом деле вселяет ужас? Жить дальше, точно зная, что ты отказываешься от борьбы! Даже когда еще что-то можно было сделать.
– Ничего нельзя уже сделать. И бороться бессмысленно. Себе во вред. Знаете, в жизни бывают ситуации, когда отступить – самое разумное решение. Иногда отступление может спасти жизнь.
– Мне уже нечего спасать. Я абсолютно не дорожу своей жизнью. Вы думаете, что сможете меня испугать или переубедить? Так знайте: я ни за что не отступлю, я буду бороться до последнего. Я буду бороться даже тогда, когда в моем теле останется одна-единственная, последняя капля крови. Я буду бороться не на жизнь, а на смерть. Я буду бороться даже тогда, когда ничего нельзя будет сделать. Когда Андрея уже не будет на земле. Вы никогда не слышали о том, какие самые страшные люди? С какими людьми лучше не связываться? С теми, кому уже нечего терять. С теми, кто готов бороться до последнего. Мне нечего терять. Мне не нужна жизнь.
– Просто замечательно! Очень хочется вам зааплодировать! Но я не буду этого делать. А знаете, почему?
– Нет.
– А вы никогда не пытались взглянуть на все это с другой стороны? С другой точки зрения? Что именно выигрыш в этой борьбе принесет вам смерть? Что истина может стать для вас гораздо болезненней и страшней, чем реальная смерть Андрея?
– Что вы можете знать об этом?
– Все. То, чего не знаете вы. Это неверно, что всегда нужно находить правду. Иногда правда может убить. Правда – вещь на самом деле горькая и болезненная, унижающая и калечащая и не стоящая того, чтобы ради нее отдавать свою жизнь. Поверьте мне!
– Вам? Верить – вам?!
Он откинулся на спинку стула и вздохнул.
– А почему бы и нет? Я ведь кое-что знаю об этом деле. Как вы сами только что заметили: мне за это хорошо заплатили.
– Я тоже кое-что знаю. Например, то, что Андрей не убивал этих детей!
– И все?
– Еще то, что человек, заплативший вам за то, чтобы вы обрекли Андрея на смерть, и есть настоящий убийца!
– А почему вы так решили?
– Потому что ради того, чтобы осудить Андрея насмерть, он потратил слишком много сил и средств.
– По-вашему, из-за этого?
– Только потому, что он сам убийца. Ни один человек не станет тратить столько денег и сил на то, чтобы посадить в тюрьму кого-то просто так, из любопытства. Такие усилия будут только в том случае, если задействован личный интерес. Например, спасти свою собственную шкуру. Я могу объяснить только этим. И уже почти знаю, кто этот человек. Я знаю, почему он подставил Андрея. Потому что сам убийца. А вы, вы получаете свои грязные деньги от убийцы. На вашей совести будет не только смерть Андрея. Но и смерть этих детей, раз вы покрываете его!
– На меня ваши сверхпатетические речи не действуют. И вот что я вам скажу. Иногда бывают случаи, когда что-то более глубокое содержится под тем, что так откровенно и ярко видно на поверхности. И откуда вы можете знать, какая из многих причин в один прекрасный день способна побудить одного человека отомстить другому человеку, положив на это собственную жизнь так, как другие жертвуют собой ради никому не нужного героизма…
– Отомстить? – Я замерла от удивления.
– Вам это не приходило в голову? Впрочем, что вы можете знать…
– О чем?
– Вам будет странно услышать это от меня, но я все-таки скажу. Каждый человек получает определенную кару за уже совершенные поступки. И откуда вы можете знать, что в своей жизни совершил ваш муж, за что теперь ему приходится так платить?
Я оцепенела. В его словах было… Но откуда Ивицын мог знать об этом? Об Андрее и его тайнах? Нет, в словах крылось что-то совершенно другое. И очень скоро мне показалось, что я поняла…
– Вы пытаетесь оправдаться в собственных грехах, приписывая Андрею какие-то не существующие поступки. Я понимаю: очень страшно и тяжело нести на своей совести смерть. Особенно безвинного человека, который ни в чем не был замешан. Но что бы вы себе ни придумали, это не смоет ни пятна с вашей совести, ни крови с ваших рук!
Он побагровел.
– Ваш муж – убийца! Это доказано следствием, и это установил суд! Ваш муж осужден судом как убийца!
– Он невиновен!
– Он виновен!
– Передайте своему боссу…
– Хватит! – Хлопнув кулаком по столу, Ивицын поднялся, давая понять, что визит окончен. – Хватит! Я устал от этого глупого разговора! Предоставлю выбор: либо вы быстро встаете и убираетесь с моих глаз подальше, так, чтобы я никогда в своей жизни больше вас не видел, либо я арестую вас за… в общем, я найду за что вас арестовать!
Я тоже поднялась. Этот арест действительно представлял для меня угрозу. Люди такого сорта, как Ивицын, способны на все.
Мы стояли, злобно уставившись друг на друга. Ивицын не выдержал первым:
– Убирайтесь! Уходите, уезжайте отсюда! Уезжайте в ваш поселок вместе с родными, которые до сих пор, кажется, вас зовут. Это будет самое правильное и разумное, что вы только можете сделать. На большее вы, к сожалению, не способны. Теперь я вас оставляю, потому что действительно очень занят. Всего доброго!
С этими словами Ивицын вышел из кабинета. Я последовала его примеру. Его слова причинили мне острую боль. Впрочем, я почувствовала, что человек, которого я ищу, связан каким-то образом с Юлей. Почему? Этого я не могла бы сейчас объяснить…
Выйдя из милиции, я спряталась в подворотне напротив главного входа. Это был подъезд с широкой каменной лестницей, а в плотно закрывавшейся двери застряло круглое окно, низко, возле самой земли. Сидя на ступеньках, я свободно видела всех входящих и выходящих из здания. Потянулись длинные часы ожидания. Я не сомневалась ни секунды в том, что, закончив разговор со мной, Ивицын отправился звонить. Может быть, Роберту. А может, своему боссу…
Прошел час. Не было ни одного знакомого лица. От многообразия человеческих фигур стало резать в глазах. Прошел второй час. К концу этого часа я стала сомневаться в своих расчетах. В начале третьего не осталось ни тени надежды. Я замерзла, ноги отекли от долгого сидения на одном месте.
Не знаю, кого я напоминала со стороны. Вскоре услышала, как по лестнице стали спускаться. Обернувшись, увидела двух благообразных старух.
– Во, вишь, сидит, – отреагировала на меня первая, – а чавой-то сидит? Наркоманка небось! Своих ждет.
– Сколько всякой швали развелось! Вот мою приятельницу на прошлой неделе ограбили! Такие же, как эта!
– Эй, ты, – крикнула первая, – а ну иди отсюда, а то щас милицию позову! Ишь, сидит! Совсем стыд потеряла! И прямо напротив милиции – управы на таких нет!
– А че им милиция? Она у них на откупе. Мне такое рассказывали… Идемте, вы лучше не связывайтесь, а то подрежет! Бомжиха! С этими наркоманами лучше не связываться!
Старухи вышли из подъезда. Я вынула из сумочки зеркальце – неужели я действительно похожа на бомжа? Нормальные люди на лестнице часами не сидят!
И тогда мне стало страшно. Что же я делаю! Ради чего? Кто знает, вдруг я появилась на свет только для того, чтоб закончить свою жизнь в психбольнице? Или попасть на кладбище – за неделю, за месяц… Или, может быть, даже завтра. Так вернее. Можно сидеть в подворотне хоть до второго пришествия – меня все равно найдут и убьют. А собственно, чего я тут сижу? Что я пытаюсь высидеть? Только место на кладбище. Когда я поняла, что меня убьют, первой мыслью стало вернуться домой, собрать чемодан и навсегда свалить к матери в уездный городок, предоставив событиям идти своим чередом. Тем более что Андрей вообще никаких моих усилий не стоит (если попытаться разобраться в этом). Вторая мысль – оставаться на месте. Третья – мне теперь вообще уже все равно. Пусть убьют. Так даже легче. Может, это и к лучшему, чем так жить. Я даже могу специально выйти на улицу, чтобы стать там отличной живой мишенью. От неизвестности было страшно. Я почувствовала, как на моих глазах выступили две скупых слезы – только не поняла, от чего: от холода или от страха. Я родилась на свет, чтобы быть брошенной на помойку, замерзнуть от холода, усталости и дождя в вонючей, грязной подворотне, где каждая моя клетка замирала от холода и ужаса…