– Я буду требовать десять-пятнадцать лет, а не высшую меру. Это единственное, что можно теперь сделать. Может быть, и удастся. Молитесь, чтобы вашему мужу дали пятнадцать лет, – говорил Роберт. – Вот скажите, только честно, как другу, – неужели вы собираетесь ждать его из тюрьмы целых пятнадцать лет? Что же вы будете делать всю жизнь – только ждать? На что вы потратите себя?
– Да, я буду ждать. – Мой тон не вызвал у него желания продолжить разговор.
А утром 10 сентября позвонила Юля.
– Танечка, милая, я хочу сказать тебе что-то очень важное.
– Что же?
– Приехала наша мать с Сергеем Леонидовичем. Я чуть не выронила телефонную трубку.– Зачем?– Ну как же? На суд.Я представила себе на мгновение их разговор, их лица.– Юля, они что, не боятся всеобщего позора с такой дочерью?– Таня, они приехали, чтобы помочь тебе оформить развод и уехать обратно домой. Там тебя все помнят, знают, ты получишь какую-то профессию, например, временно поработаешь инженером, жить будешь с ними. Потом снова выйдешь замуж, забудешь о прошлом, и все будет хорошо вновь. Они приехали, чтобы тебя уговорить.Тут бесполезно было что-то говорить, поэтому я молчала.– Танечка, нам разрешат к тебе прийти? Я молчала.– Если можно, то мы сейчас же и приедем.Во мне боролись противоречивые чувства – я не видела мать очень давно. Я представляла себе их лица.Глухой голос матери: «Я всегда предупреждала, что ты плохо кончишь с этим типом». Сергей Леонидович: «Таня пойми, мать права». Видение было столь ярким, что я решилась.– Юля, – сказала я, – ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра я не желаю их видеть в своей квартире. Запомни это! Я не просила их приезжать и не желаю видеть!– Ты слишком злопамятна.– Может быть! Но ты меня поняла?– К сожалению.– С тобой увидимся на суде.Закончив разговор с Юлей, я почувствовала себя еще более одинокой. А вечером по чистой случайности я включила телевизор и попала на передачу по первому каналу, видимо, уголовного свойства.«А сейчас, в заключение, сенсационное заявление сестры обвиняемого в убийствах Каюнова Оксаны Каюновой».Какая, к черту, сестра?! И тогда на экране возникло лицо Оксаны. Я видела эту девочку лишь один раз в своей жизни. Тогда она занималась в школе и была угловатым, нескладным подростком. Это было, когда, решив пожениться, мы с Андреем стали объезжать наших родителей. Я хорошо помнила прием, оказанный нам его семьей. И вот теперь с экрана телевизора на меня смотрело лицо Оксаны. Прошло много лет, она, конечно же, изменилась. Теперь это была интересная взрослая девушка с резкими чертами лица, серыми глазами и короткой стрижкой. Она до удивительности походила на Андрея. Это был Андрей, изменивший прическу. Она сказала:– Наша семья приехала специально на суд. Мы остановились в гостинице потому, что не поддерживаем отношений с Татьяной, женой Андрея. Теперь я хочу сказать правду, потому что кто-то должен это сделать. Я была на похоронах трех убитых детей и поняла, что обязана сказать. Я была совсем ребенком, когда уехал Андрей, но я прекрасно помню его склонность к маленьким детям, очень волновавшую всю нашу семью. Потом, много позже, я узнала правду. И теперь я не могу остаться равнодушной. И я твердо уверена, что на совести Андрея смерть этих детей, что он – убийца. Пусть это жестоко, но я единственная из нашей семьи, кто решился сказать правду».Передача закончилась, пошла реклама, а я в оцепенении продолжала смотреть в экран. Потом у меня вырвалось одно слово: «Господи…» Много позже я узнала, что за это выступление Оксане была обещана однокомнатная квартира в городе, но, кажется, квартиру она так и не получила. Предателей презирают даже те, кто оплачивает их услуги. Есть много преступлений, но предательство смыть с собственной совести нельзя. В темноте наступившей ночи я надеялась, что Андрей не мог увидеть передачу, и молилась, чтобы он ни от кого не узнал об этом… В темноте наступившей ночи я молилась и плакала перед погасшим телевизионным экраном.
Из-за поворота показались яркие огни троллейбуса. Андрей поднял с асфальта мою сумку и быстро подтолкнул к двери. Затем влез следом. Я не верила своим глазам. Он улыбнулся. Я поняла, что все это время мне так не хватало именно его улыбки.
– Откуда ты взялся? – только и смогла выдавить из себя.
– Что ты делаешь одна ночью в таком районе?
– Была у подруги сестры.
Тут я вспомнила, что должна поблагодарить Андрея за то, что он сделал. Я выдавила слезы на глазах и пролепетала:
– Андрей, спасибо тебе, я никогда не забуду… Нетерпеливым взмахом руки он прервал мои излияния:
– Это неважно! Тебе крупно повезло, что я оказался рядом. Могли прибить.
– Я думала, ты уехал из города…
– Нет, как видишь.
– Почему ты ушел из института? Все недоумевают. Вроде бы никаких конфликтов у тебя не было. Никто даже не предполагает, почему ты…
– Заткнись, пожалуйста!
Прежде я не замечала в нем той резкости, которая появилась сейчас. Но, глядя в его глаза, поняла, что сморозила какую-то очень крупную глупость (какую, я еще не могла понять). Очевидно, он не хотел разговаривать со мной так резко, потому что сказал:
– Извини, пожалуйста. Я пока еще не готов к разговору на эту тему.
– Это ты меня извини. Я, наверное, сказала глупость. Больше ничего не спрошу. Но, встретив тебя, мне просто захотелось узнать, почему ты так сделал, ведь у тебя там были неплохие перспективы и…
Он предостерегающе поднял руку:
– Опять? Я же тебя просил!
– Все, больше не буду. А… ты живешь в этом районе?
– Нет. Я живу в центре. Здесь был в гостях у одного знакомого. Кстати, где нам выходить?
– Ты о чем?
– На какой остановке тебе нужно выходить?! Я не допущу, чтобы ты шла одна.
– Спасибо. Я не думала, что ты проводишь меня.
– Хорошо же ты вообще обо мне думаешь! Как я могу отпустить тебя одну после того, что произошло? На твоем месте я вообще не рисковал бы выходить после наступления темноты. Вечером и ночью тебе можно появляться только в парандже.
В мерцающем свете троллейбуса пристально вглядывалась в его лицо. Появилась какая-то особая сухость в заострившихся чертах, в припухлостях под глазами, в опавших щеках. Его новый облик принадлежал человеку, сумевшему понять что-то главное в жизни и преодолеть какую-то несокрушимую преграду, – я не знала, откуда появилось это чувство. Я не видела его несколько месяцев, и за несколько месяцев он сильно изменился. Внезапно мне захотелось узнать о нем все: о родителях и друзьях, о его жизни, о дне рождения – все то, о чем до сих пор я не имела ни малейшего представления. Он никогда не казался мне таким чужим и далеким, как в тот вечер.
Я спросила его:
– Андрей, когда твой день рождения?
– 11 марта. Я Рыба. А тебе зачем?
– Да так, просто интересно. Я, например, Скорпион…
Несколько кварталов до моего дома мы шли молча, я очень мучилась, совершенно не зная, о чем с ним говорить. Несколько раз я пыталась начать разговор об институте, еще о чем-то, но он резко обрывал меня. И постепенно я совсем замолчала. Обо мне он не задавал никаких вопросов (было ясно, что я его не интересую), он шел рядом, словно выполняя нудную, насильно навязанную повинность, и, если б с ним рядом находился крокодил в валенках из зоопарка, он обращал бы на него гораздо больше внимания. Такое отношение неприятно задевало и мое самолюбие, и мою любовь. Наконец мы остановились возле Юлиного дома.
– Ну, счастливо. Больше не ходи в такое время, – сказал он.
– Спасибо, что проводил. Может, зайдешь?
– Делать мне больше нечего! (Услышав это, мне захотелось его убить.)
Увидев мою реакцию, он засмеялся и добавил:
– Ладно, не сердись, как-нибудь в другой раз.
Я не могла смириться с тем, что вот сейчас он уйдет и я никогда в жизни больше его не увижу. Полагаться на счастливый случай больше не собиралась.
– Я оставлю тебе свой телефон. Позвони, чтобы я знала, как твои дела, или если просто захочется с кем-то поговорить.
– Хорошо, давай.
Я порылась в сумочке, нашла огрызок бумаги, но ручки у меня не было. Не было этого бесценного предмета и у Андрея.
– Я сейчас забегу возьму ручку, подожди две секунды…
Если б он ушел, я умерла бы на месте! Но он успокоил:
– Да ты скажи, запомню. Я хорошо запоминаю телефоны.
Несколько раз повторила свой номер. Не дожидаясь, пока я войду в подъезд, он махнул рукой и ушел. Оставшись в гордом одиночестве, я медленно вошла в дом. Я знала, что он не позвонит, что уже через несколько минут, он полностью вычеркнет из памяти мой номер. Но ждала каждый день. Прошло две недели. Потом месяц. Я потеряла последние остатки надежды. Мне захотелось все забыть, но мешало какое-то особенно горькое чувство. А через месяц и несколько дней раздался телефонный звонок. Юля позвала меня к телефону. Я никак не могла узнать голос, а он все смеялся, и наконец я все-таки поняла, кто это говорит.
– Скучаешь?
– Нет.
– А мне вот захотелось с тобой поговорить. Странно, да?
– Думала, что ты давно забыл мой номер.
– Как видишь, не забыл. Тогда, в троллейбусе, я сказал, что еще не готов к этому разговору.
– Помню. А теперь?
– Кое-что изменилось. Знаешь, я много думал… Почему-то мне хочется поговорить именно с тобой.
Мне захотелось истерически заорать в трубку, что увидеть его я мечтала целый месяц! Но я этого не сделала. Он оставил свой адрес.
Потом я петляла по незнакомым переулкам, недоумевая, почему он захотел встретиться со мной в таком странном месте. Неужели он там живет? На углу одной из улиц я увидела его фигуру (похудел еще больше за месяц и несколько дней). Он стоял, засунув руки в карманы старенькой холодной куртки, с лиловым от мороза лицом. Мы долго блуждали по переулкам, я никогда прежде не была в этом районе, поэтому с интересом глазела по сторонам. Андрей привел меня во двор старого трехэтажного дома (двор напомнил мне глубокий колодец), а затем мы спустились в подвал по шаткой заплесневелой лестнице. Подвал состоял из двух комнат. Первая совсем крохотная, без окна, представляла собой нечто вроде кухни совместно с прихожей и санузлом. Вторая была несколько больше, имела окно, выходящее во двор, и мебель – стол, два колченогих стула, две кровати, разбитый шкаф.
В углу стояла печка-буржуйка, в ней горел огонь. В комнате за столом сидел симпатичный бородатый парень и что-то быстро писал. Когда мы вошли в комнату, он вскочил, неуклюже как-то дернул плечом и почему-то бросился ворошить дрова в печке.
– Знакомься, это Толик, мой друг, сосед по квартире и гений. Толик, это Таня, очень хороший человек.
– Мне приятно познакомиться, – ответил Толик, – я ухожу. Андрей, если ты уйдешь, ключ забирай с собой, у меня есть.
Накинул пальто и вышел. Мы с Андреем остались одни.
– Садись, чего стоишь, – сказал он. Я сняла шубу и села на кровать.
– Что ты здесь делаешь?
– Живу. Чем тебе не нравится моя вилла?
– Я не говорю, что не нравится. Твой друг… он кто?
– Художник.
– А ты?
– Я – тоже. Причем хороший. Может, самый лучший в мире! – Я об этом не знала…
– Ты вообще ничего не знаешь обо мне. Андрей помешал кочергой дрова печки.– Я никогда не видела настоящей буржуйки!
– Теперь увидела. Впрочем, если б кто-то узнал, что мы здесь топим, нас бы в два счета отсюда выкинули. – Разве нельзя?– Тут вообще жить нельзя. Подвал записан как склад, завскладом Толин кореш, он его здесь, как в квартире, прописал, дал нам ключи, мы тут нелегально живем. Вернее, я. Толик здесь у себя дома. А печку мы сделали, чтоб не околеть. Подвал не протапливается. Настоящий склеп.– А если кто-то узнает?– Кому это надо? Управдомше все по фигу, мы ей бутылку ставим, она и рада. Не все ли равно – живет тут кто-то или барахло разное держат.– А прописка?– Какая прописка? Кто мне ее даст? Кот с соседнего двора лапой нацарапает?– На что же вы живете?– На что придется. Трудно, но хватает.Я не поверила этому и с сомнением покачала головой.– Почему ты ушел из института?– Мой смысл жизни в другом. Какого черта – потратить пять лет, а потом получать жалкие гроши? Мой смысл жизни абсолютно в другом! В том, чтобы поскорее пришел успех. Все равно какой.– В институте тебе все давалось легко!– Не будь идиоткой, а не то я не хочу тебя видеть! Я просто в «художку» не поступил летом. Хотел податься в педин на худграф, но потом понял, что не хочу пять лет плакаты расписывать. А тут подвернулся прием в ГТЭИ без экзаменов. Я и пошел. Но еще хуже, чем педин. Месяц посидел – думал, мозгами двинусь. А потом появился Толик с подвалом. Я и ушел.– Может, ты поступил правильно…– Я не люблю бороться за что-то. Самое верное – плыть по течению, просто сложив руки.Что-то с громким треском загорелось в печке и рассыпалось на тысячу крохотных искр.– Я ищу здесь смысл своего ощущения мира… Здесь идет отсчет других измерений. Совершенно не так, как принято видеть, как должно быть…Я чувствовала удивительную умиротворенность. С каждым словом образ Андрея становился почти божественным.– Мне так хорошо с тобой рядом… – Слова вырвались у меня случайно, и по его глазам я поняла, чтоон уже давно все знает.– Этот институт… Вот тебе он зачем? Почему ты туда пошла?– Мне нужно было уехать из дома…– Понимаешь, все, что окружает нас каждый день, – просто вопиющая бессмыслица. Я не считаю себя сверхчеловеком – упаси боже… Но многое, подносимое как истинное величие или доказанная догма, на самом деле просто блеф, мыльный пузырь. В институте я вглядывался в лица проходящих мимо меня однокурсников – и ничего не видел в них, словно таки должно быть. Окружающие видели значительность в том, чего на самом деле не существовало. И тогда я объявил себе выходной. Просто объявил несколько дней воскресеньем и неожиданно понял, что могу стать свободным… Скажи мне: свершая ложь, в которой человек не отдает себе отчета, повинен ли он во грехе? Может ли считаться индульгенцией для ничтожества запись в трудовой книжке о наличии диплома? Я не хочу участвовать в этом. И на общественное мнение мне плевать! Однажды понял, что я всего лишь один из когорты идиотов, пошел и забрал документы. Существует множество более важных вещей. Для меня один вечер, проведенный в темноте, освещаемой только слабыми вспышками догорающих в самодельной печке газет, значит гораздо больше, чем для тебя успешная сдача зимней сессии.Кто вообще имеет право влиять на мою жизнь? Я ненавижу тупые понятия «право», «зависимость», «надо», «должен», потому что ненавижу бессмысленную неопределенность! Я не хочу жить по правилам, по которым живет большинство. Не хочу плевать на собственную жизнь! Но еще – не хочу и бороться за нее. Потому что изначально я пришел в этот мир не как человек борьбы. Я не умею бороться. Чем лезть в драку, я предпочитаю отойти в сторону. Мне противны лоснящиеся морды тех, кто считает, что много знают о жизни и за свое готовы перегрызть глотку. Эти пять букв – «жизнь» – напоминают мне истерзанную ветошку, разрываемую всеми кому не лень, чтобы лоскутьями оправдать собственное ничтожество или свои ошибки. Как вообще можно что-то знать, если твое неприглядное украшение – башка – забито всем, чем угодно, кроме истины, и ты не хочешь ничего знать, понимать, видеть! Наверное, ты думаешь, что я болен манией величия или что я знаю истину. Ни то, ни другое. Я хочу только догадаться, интуитивно приблизиться к ней…Как можно вдолбить понятие света брошенным в темноту? Тот, кто утверждает господство света во тьме, – тот мерзавец… Быть таким я не хочу… Если толпу бросают в хлев, разве получается что-то иное, кроме свиней? И разве на помойке растет трава? В навозе иногда растут только цветы. Бывает, очень красивые… Видишь, выходит замкнутый круг. Это – конвейер, по краям которого стоят уже сошедшие с него и бешено смеются над теми, кто приближается к ним, ржут с пеной у рта, чтобы потесниться чуть позже и дать место новоприбывшим. Каждый с рождения обречен пройти этот конвейер. И выходит замкнутый круг – направление истины вдоль окружности. А я не хочу быть еще одним звеном в этой цепи. И не буду – ты меня понимаешь?! И еще, я пришел к выводу, что отсутствие сопротивления – самое лучшее из всех сопротивлений. Может, я и не стану великим художником (потому что я недостаточно талантлив, я и сам знаю, и еще потому, что не хочу за это платить), я просто хочу жить спокойно. Делать только то, что хочу. Например, найти близкого человека, который мог бы решить за меня все проблемы. А я буду делать только то, что хочу, не считаясь ни с кем.Огненные блики сквозь щели в печке отражались на стенах. Мне стало трудно дышать – от одного вида Андрея, а не от смысла произносимых им слов. Я ничего не слышала и не видела. Я не хотела ничего понимать. Он был рядом – и это стало для меня главным. Все же остальное… Тогда я думала: как мало значат в этом мире какие-то слова.Я вгляделась в него пристальней и поняла, что должна показать, как много значит для меня его откровенность. Я сказала:– Хочешь я стану решением всех твоих проблем?Он засмеялся – один звук его голоса значит для меня больше всех объятий и поцелуев…– Конечно, хочу!Огненные чертики заплясали в его глазах, и таким же серьезным тоном, как говорил раньше, он произнес:– Я тебя хочу!