– Я не понимаю…
– А я вот понимаю, что вы лжете, и эти фотографии – подделка.
Он бросил снимки на стол.
– Искусная подделка, которую сфабриковали вы сами. Посмотрите сейчас на свое лицо – более яркого признания вины мне не приходилось видеть. Никаких любовниц не существовало! Боже мой, как пришла вам в голову эта чудовищная мысль! Знаете, следует усомниться в вашей нормальности.
Теперь он стоял, возвышаясь надо мной. Я чувствовала на своих губах вкус катастрофы.
– Вам будет предъявлено обвинение в попытке запутать следствие с помощью ложных улик. Вслед за своим мужем вы предстанете перед судом!
– Но я не лгу! – Крик вырвался из меня помимо воли. – Она действительно принесла мне эти фотографии в то утро!
– Замолчите! – Ивицын и не собирался меня слушать. – Неужели вы рассчитывали, что я полный идиот и не смогу отличить поддельные фотографии от настоящих? Или я сегодня первый день работаю следователем? Знаете, я вам искренне сочувствовал, но сейчас ясно вижу: вы такая же плесень, как и ваш муж! А теперь уходите и не забудьте позвонить своему адвокату!
– Позвольте мне все вам объяснить!
– Я обещаю вам, что к завтрашнему утру отыщу фотографа, который сделал эти снимки по вашему заказу! А теперь уходите отсюда, иначе я вас задержу. Вон отсюда!
– Представлять ваши интересы – все равно что бросаться головой вниз с обрыва. Но я никогда не ожидал того, что вы сделали! Я просто не ожидал такого от вас!
Взвинченный до предела, взбешенный и страшный, Роберт бегал по комнате, сотрясая воздух. Впустую. Я сидела на диване, поджав ноги, и совершенно не слышала его слов.
– Можете искать другого адвоката! Нет, все, хватит! Плевать я хотел на вас и на ваши деньги! Слышите? Я плюю на ваши деньги и отказываюсь работать!
– Хватит сотрясать воздух!
– Нет, вы сами понимаете, что натворили? Вы попадете в тюрьму!
– Роберт, я не понимаю, что происходит! Я не могу этого понять!
– Вы что, еще и сумасшедшая?! Вы не понимаете, что вас посадят? Кое-кому не терпится это сделать!
– Заткнитесь, в конце концов! Ни в какую тюрьму я не попаду потому, что ничего не сделала! Пожалуй, только одно – рассказала правду. Где-то убивают войны, где-то – болезни, бедность, голод, а здесь – правда.
– Что вы тут философствуете?! Плевать я хотел на ваши деньги и на вас тоже!
– Черта с два! Прекратите ломать комедию и давайте думать, как возможно доказать, что никаких фотографий я не делала.
– Если бы у нас существовал, как на Западе, суд присяжных, то, слушая вас, все до единого обливались бы слезами умиления.
– Бог мой, Роберт, да прекратите наконец истерику! Меня тошнит от вашей эмоциональности! Давайте ближе к делу!
– Хорошо! Я вас в сотый раз спрашиваю, какого черта вы поперлись туда с этими фотографиями, не показав их мне и не посоветовавшись со мной?
– Я хотела просто помочь Андрею! Я ничего подобного не предполагала!
– Да уж, конечно! Если вы хотите совсем отмазаться, понадобятся деньги. Много-много-много денег. Вы разоритесь.
– Пусть. Если это поможет Андрею.
– Да при чем тут Андрей? Речь идет о вас! Вы понимаете? Только о вас! Вашему Андрею уже никакими деньгами помочь нельзя! Его уже ничего не может спасти. А вас – может. Я еще точно не знаю, какая понадобится сумма. Следует заплатить Ивицыну, еще кое-кому. Потребуются наличные – и сразу.
– Вы что имеете в виду? Вы заплатите Ивицыну, ион прикроет дело?
– Нет, вы не просто дура, вы патентованная, марочная идиотка!
– Роберт!
– Вы где живете? Вы на луне живете? Вы с луны свалились? У меня просто здоровья нет вас выносить! Вы городите чушь, которую даже пятилетний ребенок постыдился бы сказать. Я вам объясняю: потребуются деньги, чтобы заплатить Ивицыну и нужным людям, тогда дело будет закрыто, и все обойдется только истерическим криком о вашей безнравственности! Скажите лучше, фотографа они действительно могут найти?
– Да откуда, какого, к черту, фотографа? Вы что?.
– Ладно, но если вы мне солгали…
– Вы устроите еще одну истерику, потом потребуете побольше наличных и свалите загорать на Кипр!
– Да ну вас к черту!
Я успела взять себя в руки за одну только ночь. На следующее утро мы с Робертом ехали к Ивицыну, чтобы окончательно обо всем договориться. Чтобы уточнить сумму, которую я должна заплатить. По дороге, в машине, Роберт давал мне последние наставления:
– Держитесь уверенно и спокойно. Не митингуйте, громко не выступайте. Не дай вам бог повторить выходку в прокуратуре. Если станете себя так вести – вам никто уже не сможет помочь. Не нервничайте! Успокойте себя тем, что через несколько дней вы увидитесь с мужем.
– Это правда?
– Да. Время суда приближается. Вспомните, я же обещал вам свидание, но только перед судом. Ведите себя спокойно и молитесь, чтоб на суде не слушалось и ваше дело.
Я давно уже перестала считать, сколько раз за последний месяц мне приходилось переступать порог здания РОВД. Этот месяц состарил меня на тысячу лет. Говорили, что внешне я не изменилась ни капельки, но это было не так. Все минуты и дни, недели, целый месяц я жила в сплошном темном тумане, в мире, который потерял краски, и, если случайно сквозь непробиваемую толщу мрака сиял слабенький огонек чьих-то так походящих на правду слов, мне приходилось даже против собственной воли идти за тем человеком. У меня не было сил разобраться самой, где истина, где ложь. Единственное, что запомнилось, только выжигающая все на пути своем боль… Я просыпалась от нее по ночам, мне казалось, что я кричу и протягиваю к кому-то руки, но я молчала – всегда, даже во сне, да и кого я могла позвать, к кому прикоснуться рукой, если в действительности в комнате никого, кроме меня, не было. И голос Роберта нудно читал запоздавшую юридическую мораль, и еще – скрип шин по утренней мостовой.
– Прекрасно-прекрасно, вас давно уже ждут, – сказал довольный – Ивицын.
– Неужели нашли фотографа? – ехидно спросила я.
– Нашли-нашли, – сказал Ивицын, – конечно, нашли.
Возле стола в клетушке Ивицына сидел маленький, плешивый, очкастый старичок.
– Садитесь, пожалуйста, – сказал Ивицын, – сейчас между вами будет проведена очная ставка.
Только в этот момент я заметила прыщавую девицу, вдавившуюся в самый угол, в готовности выставив свои тощие руки над клавиатурой пишущей машинки.
– Гражданин, вы знакомы с этой женщиной? – обернулся к старичку Ивицын.
– Да, – прошепелявил старичок.
– Расскажите, как вы познакомились с ней? – Гулко звучали клавиши пишущей машинки.
– Я фотограф, имею небольшую мастерскую, в которой работаю уже очень давно. Эта женщина пришла ко мне и попросила сделать фотомонтаж. Она принесла с собой фотографию мужчины, вырезанную из журнала, и фотографию обнаженной парочки в весьма фривольной ситуации. И попросила сделать фотографии так, чтоб с девицей оказался мужчина из журнала. Мне очень часто приходилось делать подобные вещи, это ведь такая тонкая, деликатная работа. Но я не знал, что это связано с уголовным делом, я низа что не стал бы этим заниматься, потому что всегда был в хороших отношениях с милицией. Конечно, я не спросил женщину, зачем ей снимки, я не задаю лишних вопросов своим клиентам, и они во мне очень ценят это качество. Я думал, что она хочет немного припугнуть кого-то – например, подругу или поклонника, Нет-нет, никакого шантажа, не дай господь, у меня и в мыслях не было! Нет, все законно – она сама так сказала! Да, она сказала, что все совершенно законно и мне нечего опасаться. Я и представить себе не мог, что это связано как-то с убийствами. Она пообещала хорошо заплатить и сдержала свое слово. Мы условились на семьсот долларов, а это, как вы понимаете, очень много. Я выполнил работу в срок и отдал ей. Это было два дня назад. А потом ко мне пришли из милиции, и я все понял…
– Вы уверены, что это та самая женщина?
– Да. Это она.
– Гражданка Каюнова, вы знакомы с этим человеком?
Только теперь до меня стал доходить смысл его слов. В глазах становилось все темнее и темнее, что-то, словно плита из железобетона, давило на грудь.
– Вы узнаете этого человека?
Вопрос Ивицына вывел меня из забытья.
– Нет! Нет, я впервые его вижу!
– Прекрасно. Вы в этом уверены?
– Я никогда не видела его прежде! – машинально вскочила с места. – Да как вы можете такое делать? Неужели я могла знать о результате экспертизы два дня назад? Каким образом?
– Вы не знали результатов! Вы просто знали, кто на самом деле ваш муж и догадались, что экспертиза все откроет и огласит официально. И тогда вы задумали этот план. А когда результаты стали известны, вы привели его в действие.
– Нет! Это чудовищно! Вы не имеете права! – Мой голос сорвался на крик. Роберт предостерегающе ухватил меня за руку, но было поздно, я вырвалась и закричала еще громче: – Это ложь! Как вы смеете! Как вы можете это делать! Это же преступление! Вы не имеете никакого юридического права! Вы прекрасно знаете, что я ничего не делала! Я потребую официального расследования вашего произвола, я докажу, что вы подставили свидетеля! Я пойду по всем инстанциям! Где вы откопали этого типа? Он же лжет! Вы знаете лучше меня, что он лжет! Он ответит за все так же, как и вы!
– Да как вам не совестно! – перебил меня старичок, тоже вскочив с места и начав размахивать руками, выкрикивая слова высоким фальцетом. – Вы подставили меня под статью и еще смеете утверждать, что мы с вами незнакомы!
Девица в обалдении смотрела на нас, прекратив печатать. Наши крики привлекли внимание, потому что в дверь стали заглядывать чьи-то лица.
– Вы не смеете! Это ложь! Это подлость! – Мой давно сорвавшийся голос солировал в этом хаосе. И сквозь безумие боль сжала горло, все смешалось в одно мгновение – крики Ивицына: «Держите себя в руках!», Роберта: «Успокойтесь!», старика: «Это она врет», выпученные глаза девицы… Горло мое сжали стальные тиски, и все исчезло за пару секунд. Я очнулась в незнакомой длинной комнате, лежа на холодном диване. Рядом стояли Роберт и врач в белом халате. Врач держал в руках шприц. В воздухе был разлит острый запах камфоры.
– Вам лучше? – спросил Роберт, увидев, что я открыла глаза.
– Да. Что это было?
Боль почти отпустила меня, остался лишь саднящий осадок и безграничная слабость.
– Вы потеряли сознание, Ивицын вызвал «Скорую». Вам стало плохо с сердцем.
– Сердце? – Я посмотрела на врача. Он был молод и симпатичен.
– Да, – сказал он. – Но все уже хорошо. Это сильный нервный стресс. Я сделал вам укол. Теперь следует поехать домой и поспать. Всего доброго.
Врач ушел.
– Я отвезу вас домой, – сказал Роберт. – Знаете, что сказал Ивицын, когда мы перенесли вас в другую комнату на диван, ожидая приезда «Скорой»? «Надеюсь, что теперь я встречусь с ней исключительно в суде».
– Что ж, это взаимно, – ответила я.
По дороге домой в машине царило гнетущее молчание.
– Я не знал, что у вас больное сердце, – нарушил его Роберт.
– Оно никогда не было больным.
– Теперь будет. Странное дело с фотографом. Татьяна Каюнова, вы можете объяснить, почему вас поймали на такой дешевой лжи?
– Роберт, вы не имеете права.
– Ладно, я пошутил. Все понятно – Ивицын цену набивает. Теперь вам придется оплатить и то, что затратили на старичка-фотографа.
– К чему вы клоните?
– Ни к чему. Все хотят жить. Вот Ивицын цену-то и набивает. Пусть все остается как было. Я отвезу вас домой и вернусь.
– Зачем?
– Чтобы узнать сумму.
– Но я думала, что теперь…
– Я же вам популярно объяснил – инсценировка с фотографом была задумана затем, чтобы получить от вас побольше денег. И они своей цели добились.
Тут, подъезжая к моему дому, мы увидели толпу. Роберт резко затормозил, потом обернулся ко мне и побледнел.
– Это что такое?
Откуда я могла знать? Улица была перекрыта двумя милицейскими фургонами, но, странное дело, представители власти вовсе не собирались разгонять толпу. Омоновцы просто стояли возле своих машин, опустив щиты на асфальт. Толпа что-то скандировала, но стоял такой гвалт, что разобрать слов не представлялось возможным. Подъехав поближе, мы увидели, что толпа собралась возле моего подъезда…
– Роберт, но они же… они возле моего подъезда…
– Началось, – сквозь зубы процедил он, потом добавил: – Устроили митинг протеста.
– Против чего?
– Против вас и таких, как вы. Есть другой вход в дом?
– Нет.
– Что ж, в квартиру мы не попадем. Нас разорвут в клочья, как только мы выйдем из машины.
– Но милиция…
– Что милиция? Она даже пальцем не пошевельнет, вы же видите!
– Что же делать?
– Откуда я знаю?! Я вас давно предупреждал!
Пока мы стояли, нас заметили, со стороны толпы полетели какие-то угрозы, от машин отделился один омоновец и направился к нам.
– Проезжайте!
– Мы живем в этом доме, – сказал Роберт, – именно в этом подъезде.
Омоновец пристальней вгляделся в меня и спросил:
– Вы Каюнова?
– Да.
– Подождите.
Он отошел к своим и что-то им сказал. Посовещавшись минут десять, человек пять омоновцев подошли к машине.
– Выходите, мы попробуем вас провести.
– Идите все время за мной, – шепнул Роберт. Омоновцы окружили нас, когда мы вышли.
– Приезд мировой кинозвезды на Каннский фестиваль, – съехидничал Роберт.
Толпа насторожилась. Мы сделали несколько шагов по направлению к подъезду. Я стала различать надписи на плакатах: «Убирайтесь!», «Убийцы, мы вам покажем!», «Фашисты!», «Смерть Каюнову!». Я почувствовала смутный ужас. Как только мы двинулись, меня узнали в ту же секунду. Толпа, притихнув на мгновение, словно вздохнула, потом издала дикий вопль и бросилась ко мне. И в ту минуту начался ад, который буду помнить до конца своих дней. Омоновцы из машин бросились в толпу. Началась бойня. Ко мне тянулись какие-то руки, скрюченные, словно сведенные судорогой пальцы, искаженные злобой лица – выливалась животная ненависть толпы… Роберт прижал меня к себе, и в кругу омоновцев мы стали рваться к подъезду. С оглушительным ревом сирен приехали еще несколько милицейских машин. Я плакала от ужаса.