И теперь Иову, осознавшему совершенное им некогда зло и раскаявшемуся в нем, открываются действование Божье, промысел Божий, Дух Божий во всём Творении. И великие чудеса становятся видны ему в самых обыденных явлениях, и всё, наполняющее вселенную, превращается для него в хор свидетелей о Боге. От песчинки и до звезды – всё проповедует славу Творца, всё воздает Ему хвалу. Как сказано в псалме,
Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь. (Пс. 18, 2)
И теперь повсюду встречает Иов лик своего Создателя. Именно после явления ему столь многочисленных свидетельств, откровений и вразумлений он говорит:
… Руку мою полагаю на уста мои.
Однажды я говорил – теперь отвечать не буду.
<…>
… Я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле. (Иов. 39, 3442, 6)
Итог увиденного, понятого и осмысленного Иовом можно выразить словами Екклесиаста:
Всё соделал Он прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца. (Еккл. 3, 11)
«От начала до конца» и мы не можем постигнуть смысл Книги Иова. И в другом месте Екклесиаст говорит:
… Тогда я увидел все дела Божии и нашел, что человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого; и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого. (Еккл. 8, 17)
Не станем и мы отныне верить ни одному философу, который заявит, что он постиг всё. Не будем внимать и тому, кто скажет, что он создал непротиворечивую, всеобъясняющую картину жизни, на что претендовали, например, последователи Аристотеля, дарвинисты, марксисты.
Мы видели, что Книга Иова, со всеми мировоззренческими теориями, в ней изложенными, послужила основой для дальнейших исследований человечества в области философии. Но для вразумления всех, стремящихся замкнуть истину в узкие границы собственного понимания, завершается Книга Иова не очередными рассуждениями, но множеством вопросов Божьих, представляющих в совокупности грандиозную картину бытия, в которой столько тайн, что ни один человек никогда не сможет претендовать на исчерпывающее познание хотя бы малой их части.
Книга учит полному доверию воле Божьей, полному смирению пред Его лицом. И, наконец, книга учит надежде, ведь ее главный герой, испытанный так сурово, но оставшийся верным Богу, удостоился личной встречи с Творцом, прозрел духовно и был избавлен от всех страданий.
… В ответе Иова Господу слышится не только полное смирение и раскаяние, но и новое, просветленное понимание бытия:
Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле. (Иов. 42, 5–6)
Здесь обращает на себя внимание выражение: «… мои глаза видят Тебя.» Какой смысл вкладывает в эти слова Иов? Ведь он только слышит голос свыше, но не созерцает Невидимого:
Господь отвечал Иову из бури и сказал… (Иов. 38, 1)
– ср.: Иов. 40, 1. Что же «видит» Иов, утверждая: ועתה עיני ראתך <вэ-ата́ эйни́ раатха́> – «а ныне глаз мой зрит Тебя»? В Библии «глаз» в единственном числе (в Синодальном тексте переведено как «глаза») нередко означает внутреннее созерцание, духовное зрение, в отличие от физического восприятия. Сравним: «Око мое истомилось от горести…» (Пс. 87, 10) – о внутренних переживаниях; «… око мое смотрит на врагов…» (Пс. 91, 12) – в смысле проникновения в их замыслы; «… не пожалеет око Мое…» (Иез. 8, 18) – в смысле отсутствия милосердия; «Светильник для тела есть око» (Матф. 6, 22) – о «внутреннем оке постижения».
И действительно, после полученного откровения Иов тем самым «внутренним оком» видит Всевышнего повсюду, воспринимает Его присутствие во всём сотворенном мире, который теперь явлен ему как манифестация славы Божьей (главы 38–41). Это подтверждается и предыдущими словами Иова: ידעתי כי כל תוכל <йада́ти ки-холь туха́ль> – «я познал, что Ты всё можешь» (Иов. 42, 2; в Синодальном переводе – «знаю, что Ты всё можешь»). Именно слово «познал» указывает на новое восприятие Иовом всемогущества Создателя, от Которого «не сокроется [буквально „не отрежется"] никакое намерение» (в Синодальном переводе выражение ולא בצר ממך מזמה <вэ-ло йибаце́р мимха́ мезима́> передано как «намерение Твое не может быть остановлено», что придает тексту совсем иной смысл). Из сказанного следует, что Иов осознал абсолютную справедливость Бога, Который, воздавая человеку по заслугам, учитывает не только дела его, но и намерения! И, наконец, главное: для Иова восстановилось прямое общение с Богом, непосредственный диалог с Ним, который был прерван еще в Едеме грехопадением Адама (Быт. 3, 23) и возобновляется с тех пор лишь для отдельных праведников.
Восстановление единения с Творцом Иов описывает так (42, 4): שמע־נא ואנכי אדבר אשאלך והודיעני <шэма́-на вэ-анохи́ адабе́р, эшальха́ вэ-ґодиэ́ни> – «послушай, прошу, и я стану говорить, я буду спрашивать Тебя, а Ты будешь возвещать мне». В таком «дерзновенно-непосредственном» обращении к Богу как к вышнему Собеседнику, в непоколебимой уверенности, что Он откликнется на любое прошение Иова, ответит на любой вопрос, проявляется совершенно новое, просветленное восприятие им Всевышнего. Заметим, что до описываемого момента Иов постоянно говорил о Боге исключительно в третьем лице – «Он», а теперь – «Ты»!
Когда же через страдания и раскаяние прежняя вина праведника изгладилась и у его души возобновилось прямое общение с Создателем, изменились и внешние условия его жизни: поскольку преподанный «урок» уже усвоен, то и прежние «учебные пособия» – страдания и испытания – за ненадобностью «убираются». —
И возвратил Господь потерю Иова, когда он помолился за друзей своих; и дал Господь Иову вдвое больше того, что он имел прежде. (Иов. 42, 10)
Прежде чем говорить о значении слов «возвратил… потерю», обратим внимание на молитву Иова за друзей. Ей предшествовало прямое повеление Господа Елифазу, чтобы они вместе с Вилдадом и Софаром вознесли жертвы и попросили Иова помолиться, дабы им был отпущен грех. В чем же этот грех состоял? —
… Горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили обо Мне не так верно, как раб Мой Иов. (Иов. 42, 7)
«… Говорили обо Мне не так верно.» – гласит Синодальный перевод. А в оригинале – לא דברתם אלי נכונה <ло дибарте́м эла́й нэ-хона́>: «вы не говорили [ко] Мне истинно». «[Ко] Мне» подразумевает прямое обращение к Богу, а ведь на протяжении всего повествования мы не слышали никакого обращения ко Всевышнему из уст друзей Иова! Каждый из них лишь высказывал собственные взгляды, но никто не стремился получить вразумление свыше относительно из ряда вон выходящего события – невыносимых страданий невинного праведника. И лишь сам Иов, хотя и он тоже рассуждал о Боге в третьем лице (т. е. говорил «о Нем», а не «к Нему»), но всё же жаждал получить подлинный ответ из Его уст, что и свершилось в конце повествования.
Отметим еще одну важнейшую вещь: никто из друзей Иова, столь долго и настойчиво его обличавших, ни разу не помолился за него, чтобы Бог облегчил его страдания! Теперь же, когда оказалось, что намерение Иова более угодно Всевышнему, нежели намерения его друзей, именно он и призван молиться за них! Всмотримся в эту ситуацию: Иов, всё еще пребывающий в невыносимых муках (от которых он избавился не до, а после своей молитвы!), призван просить, чтобы его друзьям отпустился грех. Тяжко страдающий должен пожалеть, смилостивиться над пребывающими в довольстве! Не странно ли? Но с точки зрения духовных законов это правильно: только человек, восстановивший прямое общение с Богом, может по-настоящему молиться, только его молитва имеет истинную силу и будет непременно услышана.
И вот, когда страдалец Иов вознес свою молитву за спокойно живущих друзей, лишь тогда «… возвратил Господь потерю Иова…» (ст. 10). В оригинале сказано так: שב את־שבות איוב <шав эт-шэву́т Ийо́в> – «вернул плен [или: потерю] Иова». Когда возвращают вещи, их не заменяют другими, «возвратить» можно только и именно то самое, что было утрачено. Что же было утрачено Иовом? Как мы знаем, здоровье, имущество, честь и достоинство. Всё это возвратилось к нему вдвойне: «… И дал Господь Иову вдвое больше того, что он имел прежде» (ст. 10). Но прежде всего скорбь и страдание Иова проистекали от гибели его детей. Можно сказать, что дети его были «пленены» смертью, и эти «пленники» теперь были тоже ему возвращены: у Иова вновь родились «семь сыновей и три дочери» (ст. 13).
Разве, однако, появление новых детей после гибели прежних может заставить отца, любившего первых детей всем сердцем (1, 4–5), окончательно забыть о потере? А ведь сказано, что Иов более не страдал (42, 17). Из этого с необходимостью следует, что души погибших детей воплотились снова, и Иов, будучи уже духовидцем, узнал своих прежних детей в новых – и полностью утешился!
И было у него семь сыновей и три дочери.
И нарек он имя первой Емима, имя второй – Кассия, а имя третьей – Керенгаппух. (Иов. 42, 13–14)
Удивительно: вопреки всей библейской традиции, согласно которой сыновья имеют большее значение, чем дочери (поскольку именно благодаря сыновьям имя отца сохраняется в потомстве), здесь перечислены исключительно имена дочерей! О чем это должно свидетельствовать? Сыновей и дочерей родилось ровно столько, сколько погибло (ср.: Иов. 1, 2). И, вероятно, узнав «возвратившихся» сыновей в новых детях, Иов вернул им и прежние имена, которые не названы. А вот дочерей (через которых имя отца в потомстве все равно не сохраняется) можно было назвать заново – в честь свершившихся событий.
Число сыновей Иова обозначено в конце книги словом שבענה <шив׳а́на> – «семь», хотя постоянная форма этого слова – שבעה <шив׳а́>. В указанном виде данное слово встречается во всём Писании только однажды – здесь. Прибавление двух букв, נה <на>, служит прикровенным указанием на глагол נהה <наґа́> – «рыдать», «оплакивать», «сетовать». Именно семеро сыновей, которых оплакивал Иов, теперь, по милости Божьей, вернулись к нему.
Рассмотрим теперь имена дочерей. Первую Иов назвал ימימה <Йемима́>, что означает «многодневная» или «многолетняя», от ימים <йами́м> – «дни» или «годы». Такое имя может указывать на то, что дочь ранее уже жила на земле и прожила немало лет.
Имя второй – קציעה <Кециа́>; оно может быть понято как «срубленная» (от глагола קצה <каца́> – «срубать») и, вероятно, свидетельствует о трагической смерти, пережитой девочкой в прошлой жизни.
Третья дочь была названа קרן הפוך <Ке́рен Ґапу́х>, что можно перевести как «рог перевернутый [или: измененный]». Слово קרן <ке́рен> означает также «сила», «судьба». Несчастная судьба этой дочери, также в свое время погибшей, теперь переменилась на свою противоположность – она снова обрела жизнь в семье Иова.
Таким образом, имена дочерей Иова подтверждают, что все десятеро детей «возвратились» к земной жизни.
И благословил Бог последние дни Иова более, нежели прежние: у него было четырнадцать тысяч мелкого скота, шесть тысяч верблюдов, тысяча пар волов и тысяча ослиц. (Иов. 42, 12)
Общее количество скота, которым обладал Иов под старость лет (а скот, как известно, составлял главное богатство в данном регионе) – 22 тысячи (пара волов рассматривалась в упряжи как единица). Число 22 указывает на «полноту жизни», поскольку букв в библейском алфавите 22. И это соответствует заключительному стиху книги:
… И умер Иов в старости, насыщенный днями. (Иов. 42, 17)
Подобное говорится в Писании лишь о величайших праведниках – праотцах Аврааме и Исааке, царе Давиде (Быт. 25, 8; 35, 29; I Пар. 29, 28).
И еще одна, на первый взгляд небольшая, но существенная деталь. Первый вопрос, обращенный Всевышним к Иову. —
… Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? (Иов. 38, 2)
– как мы говорили, содержит выражение מחשיך עצה <махши́х эца́>, т. е. «затемняющий промысел [Божий]» (в Синодальном переводе – «омрачающий Провидение»). Мы рассуждали о том, что Иов своим сомнением в правильности Божьих определений «затемнял», «помрачал» замысел Божий о спасении Земли.
Однако обратим внимание на то, что, повторяя (в применении к себе) это обвинение (42, 3), кающийся Иов употребляет несколько иное выражение: מעלים עצה <ма\'ли́м эца́> – «скрывающие [множественное число!] промысел» (в Синодальном переводе разница не видна). Мы видим, что Иов истолковал «помрачение» Божьего замысла именно как его «сокрытие». Ведь человек, «скрывающий» славу Божью, старающийся «заслонить» ее вещественностью мира сего, «запрятать» за природными законами и «утаить» за кажущейся самодостаточностью материальной вселенной, становится виновным в «помрачении» Божественного замысла и умножении зла на Земле. В этом не сразу заметном различии между двумя стихами заключена, можно сказать, половина всего глубинного смысла книги. А другая его половина состоит в том, что, постигая благое предназначение собственной жизни и осуществляя его, человек тем самым воздает высшую славу своему Создателю – способствует утверждению Его присутствия в земном мире. И тогда он, освобождаясь от страха смерти и «смертных помышлений», уже в этом мире ощущает себя бессмертным духом, осиянным светом Божьим: