– потому что совесть говорит преступнику о близящемся воздаянии. И уже напоследок, после всех внутренних предупреждений, тяжелых состояний, депрессий он впадает в крайнюю бедность – в жизни злодея совершается воздаяние внешнее:
Он скитается за куском хлеба повсюду; знает, что уже готов, в руках у него – день тьмы. (Иов. 15, 23)
– жизнь, полная лишений и тревог, сводящаяся к удовлетворению простейших физических потребностей («скитается за куском хлеба»), сопряжена с неверием в будущее спасение: для нечестивца день смерти – это «день тьмы», в которую он будет изгнан.
Устрашают его нужда и теснота; одолевают его, как царь, приготовившийся к битве… (Иов. 15, 24)
Если царь вступает в битву, он посылает одни отряды за другими, за кавалерией – пеших воинов и не перестает сражаться, пока не одолеет врага. Так и бедствия ополчаются против нечестивца беспрестанно; это мы наблюдаем, например, в древнегреческих трагедиях: преступники окружены эриниями – богинями мщения, которые постоянно их преследуют.
… За то, что он простирал против Бога руку свою и противился Вседержителю,
Устремлялся против Него с гордою выею, под толстыми щитами своими;
Потому что он покрыл лицо свое жиром своим и обложил туком лядвеи свои. (Иов. 15, 25–27)
«Жир», «тук» – в библейской символике знак того, что человек «отгородился» от Создателя некоей завесой непроницаемой самости, «защитным слоем» непробиваемого себялюбия, противления Богу. Будучи пресыщен, «разжирев», человек забывает о воздаянии, о милости и строгости Божьей. В Песни Моисея про это говорится:
И утучнел Израиль, и стал упрям; утучнел, отолстел и разжирел; и оставил он Бога, создавшего его, и презрел твердыню спасения своего. (Втор. 32, 15)
Когда человек пресыщен, его неблагодарность может проявляться особенно ярко, и порой он осмеливается дерзко говорить против Самого Создателя.
… И Елифаз продолжает описывать последствия деяний нечестивца:
Не пребудет он богатым, и не уцелеет имущество его, и не распрострется по земле приобретение его.
Не уйдет от тьмы; отрасли его иссушит пламя и дуновением уст своих увлечет его. (Иов. 15, 29–30)
Значит, «отрасли» нечестивого, его дети, погибнут – их охватит пламя небесной кары; имущество его будет уничтожено. Казалось бы, вполне правильное рассуждение – так нередко и бывает с нечестивыми. Но ведь против кого направлено (в скрытом виде) сказанное здесь? Против Иова! Это у него рухнуло благополучие, исчезло имущество, погибли дети; это он терзаем изнутри и снаружи – как поиском ответов на сложнейшие вопросы бытия, так и неизбывными муками. Таким образом, все речи Елифаза направлены против Иова; и справедливые, красивые, правильные утверждения мудреца становятся сугубой неправдой в тех обстоятельствах, когда он свою, по сути истинную, концепцию пытается распространить на явления, которые в ее рамки не вмещаются; когда правильно, но односторонне понятое им он пытается представить всеобщим, всеобъемлющим. Именно таковы изъяны концепции Елифаза.
Попробуем мысленно перенестись в то далекое прошлое, когда еще жили на свете шумеры, когда царствовали египетские фараоны, когда еще существовали государство Эбла в Сирии и Верхней Месопотамии и другие страны, жители которых говорили на языках, близких к библейскому ивриту.
Мы окинем взглядом этот величественный, непривычный и странный для нас мир – и увидим небольшую группу удрученных горем и страданием людей, сидящих на земле и посыпающих головы пеплом, а в центре их круга – некоего человека, который нам покажется, говоря современным языком, похожим на узника нацистского концлагеря. Его кожа прилипла к костям, он не может проглотить кусок пищи, дети его погибли, и вся жизнь его рухнула – мы помним, как его зовут, кем он был и кем стал.
И среди говорящих с ним заметим почтенного шейха, князя по имени Елифаз, который с высоты своего величия, своей безгрешности, праведности обличает этого человека и объясняет ему – очень авторитетно и точно, – в чем тот виноват и за что на него обрушились столь страшные беды.
В лице Елифаза мы встречаемся с человеком библейских времен, который открывает нам заветные убеждения своей души, объясняет, во что он верит, каково его мировоззрение.
Дело в том, что большинство библейских героев – особенно ранних, эпохи патриархов, – выступают перед нами как люди скорее эмоциональные, нежели интеллектуальные. Нам бы очень хотелось представить себе, как мыслят о вселенной, скажем, праотец Авраам или его внуки – Иаков и Исав, но мы не находим в Писании развернутой системы мировидения, которая была бы им свойственна. Что не мешало им, впрочем, очень глубоко высказываться о ряде событий и явлений мира, как материальных, так и духовных.
Но вот перед нами Елифаз – счастливый случай заглянуть как бы внутрь мыслящей души человека ранних библейских времен. И заглянув туда, мы вдруг обнаруживаем, что мышление его отнюдь не фрагментарно, не мозаично, не является повторением каких-то затверженных общих мест и изречений древней мудрости, которые у всех на устах и «навязли в зубах», но что ему свойственно поразительно цельное мировидение, что это человек, который на всё может ответить по-своему, всё объяснить и обо всём рассказать.
Мы имели уже возможность окинуть взглядом картину мира, которая сложилась в душе и сердце Елифаза, и теперь должны дополнить сказанное о ней. Сразу заметим, что Елифаз, как и его друзья-мудрецы, пришедшие к Иову, не понимает, что духовная реальность в своем многообразии не может быть точно отражена и даже целиком охвачена рациональным мышлением. Он считает, что может объяснить всё, что причины и следствия всего происходящего в мире ему ясны. А ведь это в принципе невозможно – точно так же, как нельзя трехмерный предмет адекватно воспроизвести на плоскости. Нельзя создать законченную систему бытия с помощью ограниченного человеческого разума. И здесь – одна из центральных составляющих спора Елифаза с Иовом: Иов как раз утверждает, что этого нельзя сделать, а Елифаз не только уверен, что можно всё объять обычным человеческим сознанием, объяснить рационально, но и «показывает на деле», как это достигается.
Что же получается: виднейший мудрец своего времени, предшественник не только древнегреческих, но и многих древневосточных философов Елифаз создает некую тщетную, суетную философскую систему? Быть того не может! Степень истинности системы поверяется тем, с чем ее сравнивают. Когда мы сопоставляем учение Елифаза с системами древних материалистов, «доэпикурейских эпикурейцев» и агностиков, то оно оказывается более истинным, чем любая из них; когда же мы сравниваем его с системой мировидения Иова, оно оказывается полуправдой.
Где же говорится о тех самых древних агностиках или «доэпикурейских эпикурейцах», с которыми мы сравнили систему Елифаза? А в его собственных речах. Вот Елифаз обращается к Иову с очередным упреком:
Не превыше ли небес Бог? посмотри вверх на звезды, как они высоко!
И ты говоришь: что знает Бог? может ли Он судить сквозь мрак?
Облака – завеса Его, так что Он не видит, а ходит только по небесному кругу.
Неужели ты держишься пути древних, по которому шли люди беззаконные… (Иов. 22, 12–15)
Елифаз, как видим, приписывает Иову какую-то систему мышления, которую тот отнюдь не разделяет: мы не находим, чтобы Иов утверждал нечто подобное. Но Елифазу, с его чисто логическим, педантичным, мышлением важно вместить речи Иова в какую-то схему, «посадить» их пусть в золоченую, но «клетку», «поставить на полочку»; ему нужно определить, что Иов относится якобы к таким-то мыслителям – конкретнее, к материалистам или деистам, отрицающим Божественное вмешательство в нынешнюю жизнь и, в лучшем случае, допускающим Его участие в первоначальном Творении, после которого Бог больше не властвует над течением событий.
Ложно приписывает Елифаз подобные воззрения Иову. Но на самом деле такая точка зрения уже существовала, раз о ней сказано в столь древней библейской книге. «… Что знает Бог? может ли Он судить сквозь мрак?» – т. е. между Создателем и созданным Им миром якобы существует некий «мрак». Похожие положения содержит, скажем, шумеро-вавилонская мировоззренческая система: здесь верховные боги обитают над «наивысшим небом», они отделены от земного мира, или мира материального, многими небесами, расположенными ступенчато; и, мало того, между «наивысшим небом» и обителями богов существует толща «мрака», сквозь который верховные боги часто не замечают того, что происходит на земле. И далее: «Облака – завеса Его.» – т. е. между Богом и миром существует завеса не только «со стороны мира», так что мы не воспринимаем Его, Незримого, но и со стороны Бога – Он не вникает в наши дела; мало того, «… Он не видит, а ходит только по небесному кругу», т. е. Сам подчинен некоему цикличному закону.
Если более точно перевести последние слова с древнееврейского, получится иной смысл: «… и круг небес расхаживает». Не «Он ходит по кругу», как в Синодальном переводе, а «круг небес» движется сам. То есть «закрутив» созданные миры, заставив вращаться небеса, Бог «устранился», поручив всё сотворенное его собственной участи, обрекая его постоянно воспроизводить первоначально заданное движение. Изложив такую деистскую точку зрения, которую сам не разделяет, а приписывает Иову, Елифаз добавляет:
Неужели ты держишься пути древних, по которому шли люди беззаконные,
Которые преждевременно были истреблены, когда вода разлилась под основание их? (Иов. 22, 15–16)
Вероятнее всего, здесь говорится о всемирном потопе, потому что беззаконное древнейшее человечество истреблено было именно потопом; но, возможно, тут отражены воспоминания о какой-то другой страшной древней катастрофе, например той, при которой, как говорит предание, разошлись материки («… во дни его земля разделена…» – Быт. 10, 25). Во всяком случае, под «основание их» (древних людей), т. е. под ту твердыню, на которой они строили свою жизнь и воздвигали свое мировоззрение, «разлилась вода» – и всё смыла. Древние люди, оказывается, согласно следовали некой «доктрине беззакония». В древнееврейском тексте здесь употреблено выражение ארח עולם <о́рах ола́м>: ארח <о́рах> – это «путь», а слово עולם <ола́м> имеет значения «вечный» и «вселенная». Иначе можно перевести так: «путь мира», или «путь вселенной». Так, следовательно, называлась соответствующая система взглядов древнейших философов– атеистов или «деистов», которые утверждали, что вселенная идет своим, некогда указанным ей путем и с него не сходит – изменить ничего нельзя, чудес нет, никакого сверхъестественного вмешательства быть не может. И Елифаз упрекает Иова в том, что он якобы склоняется к этому древнему учению.
Как же, с точки зрения эмоционального восприятия, относились древние мыслители-«праэпикурейцы» к Богу? Если интеллектуально они отрицали Его вмешательство в бытие мира, то относились ли они к Нему с каким-либо сердечным чувством, были ли их души хоть в какой-то степени повернуты, обращены к Нему? —
Они говорили Богу: отойди от нас! и что сделает им Вседержитель? (Иов. 22, 17)
Выходит, они, несмотря на то, что умом склонялись к мнению о невмешательстве Бога в события мира и их собственной жизни, душой всё же чувствовали, что это совсем не так. Они ощущали, что Он присутствует повсюду, наполняет всё – и противились Ему. «Они говорили Богу: отойди от нас!..» Если человек убежден, что Бог не вмешивается в его дела и не присутствует в этом мире, зачем же обращаться ко Всевышнему с такими резкими и дерзкими словами? «Отойди!» – но ведь Его якобы и так здесь нет! Но человек – существо не единое, а, как утверждает гностический апокриф «Евангелие от Филиппа», «разорванное в своей основе». Душа мыслит одним образом, сердце – другим, ум – третьим; и, отрицая вмешательство Всевышнего в дела своей жизни, человек тем не менее чувствует Его присутствие. И какой-то частью своей души – ощущающей на себе взгляд Бога, но противящейся – нечестивец говорит Богу: «Отойди от меня!».
Итак, древние философы-деисты восклицали: «Отойди от нас! и что сделает им Вседержитель?» Здесь мы встречаем библейский оборот речи, в котором обращение во втором лице («отойди») тотчас сменяется указанием на третье лицо («что [Он] сделает»). Тут подразумевается связка: «™Я как бы говорили: мол, что сделает им Вседержитель?» Из этих слов следует, что сторонники описанного учения были уверены в «бессилии» Бога вмешаться в их жизнь.
А Он наполнял дома их добром. Но совет нечестивых будь далек от меня!
Видели праведники – и радовались, и непорочный смеялся им: Враг наш истреблен, а оставшееся после них пожрал огонь. (Иов. 22, 18–20)
Тут уже в проповеди Елифаза речь идет о других древних катастрофах – может быть, о сокрушении Содома и Гоморры или иных виновных пред Богом городов, потому что если прежде сказано об уничтожении нечестиво мысливших водой, то теперь уже – огнем. И снова, согласно Елифазу, Дух Божий, гармонично устрояющий мир, как только встречается с попытками человека покуситься на установленный свыше миропорядок, Сам становится разрушительным по отношению к такому человеку, повергая его, согрешившего, во прах.
По сравнению с воззрениями описанных здесь мыслителей-нечестивцев, устранявших Бога из собственной жизни (а мы понимаем, что вместе с тем они отрицали и всякий нравственный закон: ведь ему основа и гарантия – Бог), учение Елифаза прекрасно. Он утверждает, что Бог – Творец всего сущего, что Он – Промыслитель, что Его провидение руководит всеми существами, что благодаря своей нравственной, полной веры жизни человек получает награду – и всё это есть истина. Если положить на одну чашу весов мировоззрение древних беззаконников, а на другую – философскую систему Елифаза, то, конечно, она сразу перевесит. Но если на одну чашу тех же весов положить мировоззрение Иова, а на другой – оставить систему Елифаза, то вторая окажется легче легкого. Потому что по сравнению с новым, высшим, путем Иова – путем преданности Богу несмотря на страдания, несмотря на «несправедливость» и вопреки всем видимым знакам Божьего неблаговоления, – учение Елифаза, ищущего, можно сказать, корысть от своей праведности, не выдерживает испытания на прочность.