Из созвездия Водолея небо кажется совсем иным, чем из Солнечной системы. Звездное шитье складывается в узоры, неведомые землянам, а от одного края горизонта к другому движется чужеродное светило. Посади там в шлюпку и отправь по морю самого опытного морехода-землянина — на планетах Водолея тоже есть моря, — как бывалый кормчий сразу собьется с курса. Он повернет в одну сторону, думая, что увидел Полярную звезду, нашел ориентир, но звезда задрожит, замигает и быстро-быстро засеменит мохнатыми ножками по небосклону. Так и будет моряк носиться за обманчивыми небесными огнями наподобие гончей, потерявшей нюх, пока его не разобьет о берег или не захлестнет волной. Впрочем, лучше всегда надеяться на счастливый конец!

Именно так, слово в слово, если перевести с водолейского, говорил дедушка Данулеф своему маленькому внуку, когда однажды вечером они сидели на морском берегу. Море было масленисто, ровно, лишь у самой кромки лениво колыхались бугорки пены; внук бросал в них камнями.

Каждый вечер старый Данулеф рассказывал своему внуку разные истории. Он придерживался старинных взглядов и считал, что гармоничного развития ребенка можно достичь лишь путем живого общения, а не под действием микроучебников и макролекций. К тому же старик любил малыша, и ему нравилось забавлять его. Старый и малый, как известно, легко находят общий язык. Даже на Водолее. Данулеф присел на перевернутую раковину и усадил рядом мальчика, заботливо надышав над ним прозрачный полог от комаров или от других жалящих тварей. Затем набил пучком водорослей свою алмазную трубочку, которая служила ему уже третье столетие, — хотя алмаз на Водолее не так прочен, как на Земле, — и сказал, поглядывая на сиреневый воздух, сквозь который уже проступали первые звездочки:

— Знаешь ли ты, малыш, что хотя Вселенная очень велика, в ней все и всегда оканчивается хорошо?

— Догадываюсь, что она велика, — уклончиво ответил умный ребенок. — Вчера после обеда мы потихоньку поднялись в стратосферу и сами видели, что небо почернело. Значит, ему наступал конец. Но добраться до края у нас не хватило времени.

— О, нет, — улыбнулся дедушка, пока откладывая выговор за самовольство, — вы ошиблись. Это был не конец. Это было только начало. Вселенная как раз и начинается за нашей орбитой. Все пространство, занимаемое Водолеем, не более чем тесный дом, с дверцей на Главную улицу Мироздания.

Так как на планете водолейцев не существовало ни улиц, ни домов — ее жители ночевали в воздушных пузырях, которые воздвигали собственным дыханием всякий раз заново, — то неизвестно, понял ли дедушку мальчик. Он промолчал. Хитрец знал: лучше деда не прерывать, тогда тот еще долго не вспомнит, что пора спать.

Истории, рассказанные Данулефом, касались какой-то неизвестной, а может быть, и выдуманной планеты, название которой внук выговаривал как "Си-ми-ля". Эти истории были собраны в очень старой книге с разрозненными страницами так, что если на одной странице история начиналась, то ее продолжение оставалось неузнанным, а если существовало окончание — недоставало начала. Взрослые давно потеряли интерес к этой книге, разуверившись в ее достоверности. Полной манящих тайн она оставалась только для детей. В тот вечер Данулеф прочел вот что.

"К одному физику постучался человек.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Да, конечно, — пробормотал ученый муж, который только что позавтракал и собирался отправиться на службу. — Вы хотели сказать "доброе утро"?

Человек не обратил внимания на его слова. Он сел посреди комнаты и начал говорить:

— Можно исцелиться от любви, но как утолить желание проникнуть за границу искривленного пространства? Как умереть, не дописав уравнения сверхсветовой скорости? Только это — реальные заботы, достойные нашего века! Смешно думать, что назначение людей замыкается на них самих. Человек — это форма борьбы с энтропией. Его задача собирать рассеянную в хаосе энергию, воссоздавать солнца…

— Если вы имеете в виду прогресс техники… — начал хозяин, выразительно обращая взгляд в сторону портфеля и шляпы.

Незнакомец усмехнулся.

— Можно создать машину какой угодно сложности, способную решить любую математическую проблему, но передоверить ей мир нельзя. Машина будет творить свое дело столь точно, что в поле ее зрения не смогут попасть такие расплывчатые понятия, как добро и зло. А это как раз то самое, что движет людьми и останавливает их в последний момент, когда от пропасти не более чем полшага. Машина рухнет в пропасть, человек— нет. Но ведь можно запрограммировать машину, близкую к идеалу? С учетом всего, даже пропасти.

— Едва ли. Я убежден, что человек мыслит не только серым веществом мозга, но всем телом. Даже более: в какие-то критические минуты, когда ему это очень надо, он может подключать свое сознание к космическим силам. Скажем, к полям.

— Мы не знаем, что такое поля! — Хозяин начинал раздражаться.

— Вот именно. Не знаем. Следовательно, все "за" столь же правомерны, как и "против". Мы не знаем слишком многого. Например, не знаем, что такое огонь. Я спросил знакомого химика: вы можете заключить огонь в пробирку и исследовать его? Не процесс, не результат горения, а целостность? Он сначала рассмеялся, а потом задумался.

Человек провел ладонью по лбу. Он был бледен, на лбу блестел пот.

— Вы задумывались над составом горючего звезд? Над источником их энергии? Вы скажете: всем известно, что звезды — это невообразимо огромные ядерные котлы? Так нет же! Тон задают отнюдь не термоядерные реакции! Мы просто не понимали до сих пор логику природы. Я наблюдал и размышлял… у меня есть точная формула… Время! Оно и направлено всегда в одну сторону. У Вселенной нет ни верха, ни низа, но есть правизна и левизна. Почему? Направленность времени не умозрительна, она создает энергию. Вот чем живо Мироздание: Временем!

Физик слушал уже гораздо внимательнее.

— Все это любопытно и ново, — сказал он. — Но только ведь вы не держитесь на ногах. Вы больны или просто не в своем уме!

Человек засмеялся. Встал со стула и направился к двери. От порога обернулся.

— Спокойной ночи, — очень вежливо сказал он.

— Как вас зовут?! — закричал физик, хватаясь за голову.

— Иванов, Петров, Ньютон, Эйнштейн, Любищев, — бросил тот через плечо. — Какой толк называть имя, которого вы не знаете? А когда оно станет знаменито, у вас отпадет охота задавать глупые вопросы. Я иду спать. Я не спал четверо суток, понимаете? И провалитесь вы со своей тупостью!"

Дедушка никогда не читал больше одной истории зараз. Было время поразмышлять и пофантазировать вволю.

Следующий вечер выдался не таким безмятежным. Вся громада воды, зелено-черная, а под солнцем серая, как морщинистый древесный ствол, стала дика и угрюма. От фиолетовой полосы на горизонте двигалось факельное шествие: волны шли строем, неся на гребнях белые огни. Над берегом, вместе с грохотом прибоя, витал водяной туман брызг.

Дедушка-водолеец развернул книгу и начал читать, по обыкновению, с полуслова.

"— Покажите мне ваши растения, — приказал вооруженный человек, врываясь в дом Садовода. — Говорят, они могут родить в тысячу раз обильнее, чем наши обычные? Это не вранье?

— Нет, — ответил Садовод. — Но вы пьяны, и я не могу отвести вас к моим растениям. Я готовлю свой дар для трезвого мира. Мои растения воспитаны так, что они скорее умрут, чем станут переносить запах алкоголя.

— Какая чепуха, — пробормотал вооруженный, однако благоразумно удалился. Пьяные тоже ощущают голод, а так как производят мало, им зачастую нечем его утолить.

Слухи крепли: в теплице живут растения, которые могли бы без труда накормить всех! По городу слонялись хмельные толпы. Они осаждали дом ученого. Его защищали трезвые. Но ведь трезвым надо работать, они не могли нести охрану круглосуточно. И в некий поздний час между полуночью и рассветом нападающие вышибли дверь.

…Садовод остался лежать у порога. Они перескочили через него и бежали по лестницам, через внутренний дворик, по которому протекал искусственный ручей, поивший теплицу.

Наконец она открылась перед ними во всей красе. Где обычно висит один плод, там их зрела тысяча! Где рос одиночный колос — поднимался дружный сноп.

Вбежавшие протянули руки, чтобы сорвать плоды и колосья. Но запах алкоголя достиг листьев и по сосудам стеблей проник в корни. Гордые растения не могли бежать или защищаться. Они предпочли погибнуть. Так воспитал их ученый.

Они завяли все разом, и волшебный сад исчез навсегда".

— Как жаль! — огорченно воскликнул внук.

— Да, очень, — согласился старый водолеец. — Беда в том, что те люди слишком многое могли, например убивать, и так мало знали! Учиться надо очень прилежно. Помни об этом всегда, малыш.

Внук с готовностью кивнул. Дед продолжал наставительно:

— Существа с планеты Си-ми-ля ошибались. Считали себя высшим проявлением материи, а были, напротив, ее упрощением. Сыновья звезд, чьи плазменные тела свободно передвигаются в космосе, в примитивной механике человеческого мозга увидели бы лишь вырожденные материи — так невелик диапазон их ощущений! Нам с тобой остается радоваться, что звезд во Вселенной больше, чем людей, — пошутил дед.

И все-таки оба водолейца с безотчетной тревогой взглянули наверх. В густом небе, расплываясь, горело неяркое одиночное светило — черный диск в платиновой короне. Отходящее ко сну море мирно шелестело в пасмурном вечере. Звезд светилось великое множество, а людей не было совсем.

Ночью поднялся сильный ветер. Косой, он шел поперек волн, срывая их верхушки. Из темноты, словно ниоткуда, круша камни, взлетала шипящая громада, пена вспыхивала белыми факелами.

При свете дня тоже шло соревнование волн: кто дальше заползет белым языком по песку? Запах моря походил на запах надкушенного плода, в нем ощущалась свежесть живых тканей. Мокрые камни блестели ярче воды.

— Интересно, — задумчиво проронил внук, видя, что дедушка приготовился читать дальше. — Существовала Земля на самом деле?

— Вот уж не могу тебе сказать. Скорее всего название выдумано. Какое-то допотопное слово! Впрочем… Ну, слушай же!

"Завлаб скосил глаза в сторону. Он отчаянно завидовал. За окном, которое начиналось низко, у его колен, видна была знакомая до мельчайших подробностей институтская площадь. Зеленая, с кисейными ветками фонтанов. С таким обилием и разнообразием дорожек, что за его бытность заведующим лабораторией — а еще раньше научным сотрудником, как до того студентом и практикантом, — не протоптали ни одной лишней тропы. Не возникало надобности: все возможные спрямления были предусмотрены архитектором.

Нетронутый лес подступал к институту вплотную. Из него, подобно пловцам из пучины, выглядывали ажурные антенны, башня с квантовыми часами, которые идут с отставанием на одну минуту в тысячу лет. А выпуклые округлые крыши были похожи на грибные шляпки. Домов и светящихся вечерами окон было много, но они не мельтешили. Редкие пешеходы пересекали площадь.

Завлаб давил в себе зависть; она все шипела и шипела по-змеиному. Мир стал слишком просторен! А ему хотелось вокруг себя толкотни потных тел, зычных окриков, беззлобной брани, раскатистого хохота. Хотелось работы до изнурения, до блаженной тупости, когда голова словно промыта насквозь, а мускулы подобны камню. Хотелось копать землю лопатой, дерево рубить топором, долбить скалу киркою. Словом, всего того, что ему недоступно, увы, и что ожидает десятерых счастливчиков в течение шестидесяти отпускных дней.

Бригада комплектовалась в родном институте Пространственных движений, но была неподотчетна руководству института. На строго добровольных началах ее командиром неизменно избирался Алик Сомов. Не доктор наук, даже не аспирант. И тут уж ничего не попишешь: лаборант Сомов обладал деловой сметкой, которая помогала ему вырвать буквально из-под носа у других жаждущих дефицитные наряды. Благодаря Алику Сомову, и никому другому, уже четвертый год осчастливленные его выбором сотрудники отправлялись дружной артелью то на юг, то на север, к торосам Антарктики, или на болота в джунгли. Туда, где пасовали механизмы и требовались руки.

Усилием воли подавив вздох, завлаб перевел взгляд на лаборанта. Тот сидел за пультом в неприступной позе. Завлаб видел, что один из счетчиков ошибается на пикосекунду, но промолчал. Одна триллионная — вполне допустимая мера точности, к тому же не время делать выговоры, раз приходится выступать просителем.

— Алик, я же не за себя хлопочу, — в который раз проникновенно начинал завлаб. — Мне вы можете отказать…

— И откажу, — буркнул лаборант, не поднимая головы.

— … но Железнову, надежде всего института… да что там! Мировой науки. Завтрашнему академику, хотя он почти ваш ровесник…

— Не давите мне на самолюбие, — огрызнулся Сомов.

— …разностороннему эрудиту… а не вам говорить, как важно хорошее образование при физической работе!.. Отличному спортсмену, вулканологу-любителю… нет, вы, сознайтесь, полезли бы в жерло вулкана? А он спускался. Заметьте, дважды!

— Нет вакансий, — скучно отозвался лаборант, переключая тумблер. — Бригада собрана полгода назад. Думаете, мне было легко пробить именно нашу бригаду на эти распрекрасные раскопки в Каменной пустыне? Да я, как древний китаец, извивался в коварстве и любезностях…

Лаборант смотрел на своего начальника узкими от обиды глазами.

— Обещал я ему, Алик. Поймите меня.

— Не пойму, Рамзес Петрович. Не рассыпайте легкомысленных обещаний в следующий раз.

Замигал зеленый огонек внутренней связи.

— Ну? — рявкнул сердитый Алик в пустоту. Пустота отозвалась с виноватым покашливанием.

— Такая незадача… Ленана Юрьевна, плазмоинженер, повредила ногу… Охромела… Повариха наша. Каталась в обеденный перерыв с горы, подвернула лыжу, ну и… Отвезли в больницу.

Завлаб рассеянно взглянул на летнее марево в разъеме окна и тотчас представил невидную за деревьями, хрустально отполированную гору искусственного льда. "Хорошо бы нарзану сейчас", — подумал он.

— Та-а-ак… — зловеще прошипел Алик. — Вычеркиваю Ленану Юрьевну из списка.

— Вместо нее можно Анечку или Светлану из молекулярной фонотеки, давно просятся… — зачастил сладкий голос.

Но Алик уже надавил кнопку и оборвал его, словно нитку перегрыз свирепыми, блестящими от белизны зубами.

Завлаб, меланхолично склонив редеющую макушку, все еще отстраненно размышлял о нарзане.

— Повезло вам, Рамзес Петрович, — вдруг услышал он неправдоподобно прекрасные слова. — Беру вашего академика. Поварихой. Пусть проштудирует рецепты полевой кухни. Горючее — костер. Усваивать лучше методом гипнотического сна. Ленту дам.

— Алик, как говорится, по гроб жизни не забуду!

Завлаб с лучезарной улыбкой выкатился за дверь.

Свирепый Алик подумал: "Шефа бы с собою взять. Пусть бы попотел, попрыгал. Взбодрился. Где это видано, человеку не больше восьмидесяти, а он уже лысеет"".

Четвертая история оказалась еще более причудливой. Она имела к тому же историческое вступление.

"Тридцать первый век принес системе звезды Бернарда, ближайшей небесной соседке Земли, неожиданные затруднения. Удобно расположившись на своем рукаве галактики, обитатели Главной планеты никак не могли предположить, что с течением времени их колонии на астероидах и дальних планетах захотят обособиться. А случилось именно так.

Главная вынуждена была наблюдать с некоторой растерянностью, что забытые понятия возникают снова то здесь, то там. Общепланетный язык в короткий срок подвергся заметной трансформации. Все равно как если бы жители Калипсо еще могли объясниться с марсианами, но многие обороты речи и выражения уже вызывали бы обоюдные насмешки. Достигнутое с такими мучительными усилиями взаимопонимание на глазах давало трещину. На планету Ино-26, признанную зачинщицей, была снаряжена экспедиция.

Заметим сразу, что это произошло уже после того, как была открыта структура эмоций и выведен баланс горя и радости. Было установлено, что нормальный бернардинец за жизнь получает от внешнего мира семьдесят процентов радостных ощущений и тридцать процентов печальных. Иногда горести шли, как говорится, сплошняком, утешало лишь сознание, что на будущее их останется меньше. С другой стороны, долгое безоблачное счастье почему-то ни у кого не вызывало беспокойства…

Вторжение на Ино-26 имело целью предотвратить изгибы истории молодой планеты: сегодняшняя психология инонян была такова, что убедить их могло лишь превосходство силы. Ни логика, ни чудеса науки их не трогали. Нужен был добрый старый мордобой, нечто вроде лихих рыцарских турниров, когда правоту утверждают бицепсы и бойцовская отвага.

Высокоумные бернардяне с Главной набрали контингент добровольцев. Их обучение проходило на вольном воздухе: осваивались приемы бокса, борьбы, фехтования, боя на дубинках.

Передовой десант уже высадился, и задерживалось лишь прибытие главнокомандующего, который спешно проходил курс всех военных наук. Это был молодой, упитанный, жизнерадостный мужчина небольшого росточка.

Не переставая подшучивать над собой и другими, он погрузился в личную межпланетную ракету и отбыл на Ино-26.

Во время перелета, даже в состоянии невесомости, он с азартом отрабатывал мускульные упражнения и штудировал конспекты.

Все вокруг казалось ему удивительно симпатичным: уютная пустота космоса, сиреневые звездочки в дальних созвездиях.

"Нет, — думал командующий, бодро направляясь к ожидавшей его у полосы приземления группе генералов, — отличная все-таки штука — семьдесят процентов радости. Допускаю, что когда-нибудь доживу и до своих тридцати процентов. Да это еще когда будет!"

Он споро шагал по выжженному полю и даже подпрыгивал от нетерпения.

Первое, что ему бросилось в глаза, была унылая физиономия генерала, который заплетающимся языком отдал ему рапорт.

— Здорово, друзья! — рявкнул командующий в ответ. — Ну-ка, покажите мне последнюю сводку боевых действий.

Бледный, поминутно вздыхающий адъютант подал листок сначала своему грустному генералу, а тот вялым движением протянул его командующему.

Судя по сводке, дела шли неплохо.

Аборигены затаились среди камней и. безмолвно наблюдали за высадкой десанта.

— Великолепно, — объявил маленький командарм. — Всем благодарность, и да здравствует победа!

— Ура, — прошелестело по рядам.

— Ура, — вздохнул генерал.

— Да что такое? — удивился командующий. — Вы недовольны моим назначением?

— Нет, ваше командирство, — ответил генерал. — Мне очень жаль, но со вчерашнего дня я вступил в тридцатипроцентный цикл. Боюсь, что я уже не способен к несению службы. Настало мое время, ох-ох-хо…

— А вы, адъютант?

— Разрешите доложить? Я также с семи ноль-ноль по местному времени беспрерывно печалюсь.

— А… остальные?

— Не могу вас утешить. Вся десантная армия находится в состоянии крайнего уныния. Ничего не поделаешь, таков закон природы.

— Однако, престранное совпадение. Оно может случиться не чаще чем один раз в миллион лет.

— Так точно. Исключительное событие.

— Мрачная картина, — пробормотал командующий, видя, как генерал украдкой смахивает слезу. — Ха-ха! — испуганно захохотал он. — Как же мы будем побеждать?

Генерал поспешно отвернулся, плечи его затряслись.

— Немедленно назначаю общий сбор частей! — вскричал командующий. — Неужели я не наберу сотню парней с нормальными семьюдесятью процентами восприятия?! Черт бы побрал этот ваш закон природы!

Из-за камней слышалось хихиканье аборигенов".

— А что, — спросил внук, — у них правда был такой закон?

— Возможно, и был, — осторожно отозвался дед. — По крайней мере, он считался непреложным, так сказать, железным. Но все металлы, — запомни, внучек, — подлежат обязательной проверке на излом.

Про себя он подумал со стариковской снисходительностью: "Молодо-зелено. Пусть поразмыслит до следующего вечера. Если существует предел насыщения информацией, как предел скорости света, то малышу до этого ой как далеко!"

— Дедушка, а откуда взялась эта книга? — спросил маленький водолеец, когда старик закрыл последнюю страницу.

— Трудный вопрос. Ходит множество легенд. Например, что некий космический корабль вылетел в сторону квазара, летел, летел, а когда достиг его, оказалось, что это уже давно не квазар, а обыкновенная звезда с остывшими планетами. Даже с разумной жизнью на одной.

— Это были мы? — догадался внук.

— Вот именно. Куда делся корабль потом, никто не помнит. А книга сохранилась. Конечно, в копиях. Все это случилось задолго до твоего рождения.

— Я вырасту и еще подумаю над этими историями, — пообещал внук. — Хорошо бы узнать, откуда все-таки прилетел корабль?

— Что ж, подумай, — согласился дед. — Мысль водолейцев — прекраснейший цветок Вселенной.

И он закурил алмазную трубочку.