Да, пахарю, и больше никому!

Ибо лишь тогда процветает государство, когда в нем распоряжаться погодой будут крестьяне — и только они.

Вначале это было усвоено далеко не всеми советскими гражданами.

К Бородуле то и дело являлись какие-то хитроумные люди и сладким шепотом искушали его отклониться от этого строгого принципа.

Не дальше как вчера к нему в его рабочий кабинет вошел какой-то чернобородый мужчина и сказал односложно:

— Трум!

— Не понимаю.

Мужчина взглянул на него с сожалением.

— Самое русское слово. Его, извините, всякий молокосос понимает.

— А что оно значит?

— Трест Уличных Мороженщиков! Трум!

— Вот оно что! — радостно протянул Бородуля. — Я очень люблю мороженое.

Увидя на лице Бородули улыбку, чернобородый зашептал скороговоркой:

— Нельзя ли нам градусов восемь накинуть? Чтобы публика, извините, взопрела…

— Взопрела? Почему? Для чего?

— Для мороженого. Публика, если взопреет, очень даже обожает мороженое. Нам бы градусов восемь, и мы на одном только сливочном заработали бы червей пятьдесят.

Бородуля понял. Мороженщики ради своих барышей желают отнять у крестьян то тепло, которое необходимо для посевов.

— Не могу! — сказал он. — Не могу!

— Если не можете восемь, ну дайте хоть семь… ну хоть шесть!

— Не могу! — отвечал Бородуля.

— Ну хоть пять!

— И опять не могу! — отвечал Бородуля.

И он молча указал представителю Трума на висящий в комнате плакат: «Погода — деревне!»

Представитель Трума нахлобучил картуз и ушел, сердито стуча сапогами.

А к Бородуле, скользя по паркету, влетели толпою стройные и румяные юноши и сказали, улыбаясь во весь рот:

— За что вы нас, товарищ, обижаете? Чем мы перед вами виноваты?

— Что такое?

— Мы — ленинградский союз конькобежцев. Завтра у нас состязание. А лед на катке, как кисель!

— Как кисель? Чего же вы хотите?

— Нам бы три градуса ниже нуля! Иначе все наше состязание — к чертям!

— Я сам люблю кататься на коньках, — улыбаясь, сказал Бородуля. — И на лыжах… Но…

И он указал на плакат.

Конькобежцы в одно мгновение исчезли.

А потом пришли меховщики. Они были очень напуганы.

— Что же это будет? Куда же мы денемся? Камень на шею — да в воду?

— О чем вы говорите? — спросил Бородуля.

— Известно о чем! Плакали наши каракули!

Оказалось, что в городе ходят упорные слухи, будто правительство намерено в ближайшее же время превратить Ленинград в Евпаторию, а ленинградскую погоду отодвинуть подальше на север.

— Тогда нашему делу — каюк, — мрачно говорили меховщики. — Потому что если Ленинград — Евпатория, тут не только шубу, а и штаны с себя снимешь.

— Успокойтесь! — сказал Бородуля. — Насколько мне известно, такой проект еще не возбуждался.

Меховщики вздохнули с облегчением.