Все это оказалось до мельчайших подробностей известно т. Лейтесу.

Лейтес с самого начала разгадал, что Бородуля — слепое орудие в руках у врагов революции.

Улики, собранные т. Лейтесом, были неотразимы и грозны. Бородуля даже не пытался оправдываться. Он вообще был раздавлен: на допросах только плакал, как маленький, и, утирая глаза кулаком, бессвязно лепетал что-то жалкое.

Нечего и говорить, что весь город стремился попасть в зал суда. Толпа запрудила набережную.

Ненависть к Бородуле в последнее время дошла до невероятных пределов.

— Что его, собаку, судить! — злобно кричали в толпе. — Головою в Фонтанку — и кончено!

Хорошо, что часовые повели его задворками. Иначе не миновать бы ему самосуда!

Зато Ян Шельмовский был введен в зал суда по-парадному. Он гордо выступал среди конвойных, словно король среди свиты и, благосклонно взирая на толпу любопытных, разглаживал свои бакенбарды.

Суд тянулся долго: две недели.

В течение всего этого времени Бородуля, бледный, несчастный, взлохмаченный, сидел на скамье подсудимых, не смея поднять глаз на толпу, осматривавшую его с отвращением.

— Чует, что за такие дела не похвалят! — говорили в толпе.

И действительно, чуть только заговорил прокурор, все поняли, что Бородуле не будет пощады.

Прокурор задыхался от гнева.

— Много я видел бесчеловечных злодеев, — пронзительно выкрикнул он. — Они подкалывали ножами родных матерей, они взрывали динамитом поезда, наполненные мирными жителями, но такого изверга, как Иван Бородуля, я еще никогда не видел и, надеюсь, никогда не увижу!

— Верно! Верно! — подхватила толпа.

— Страшно подумать, — продолжал прокурор, — что было бы с нами и с нашей страной, если бы осуществились преступные замыслы этого ученого изверга. Выжженные нивы и пастбища!.. Иссохшие женские груди, не дающие ни капли молока умирающим от голода младенцам!.. Околевшие свиньи, коровы и лошади!.. Холера, сыпняк, поедание человеческих трупов… Вот чего добивался этот «великий ученый», вот зачем приехал он в родную страну!

— Верно! Верно! — закричала толпа.