Люсин догадывался, что человеческой жизнью управляет таинственный «закон тельняшки», согласно которому светлые полосы чередуются с темными. Похоже было, что наступала как раз такая грустная полоса. Неприятности начались с самого утра. Перво-наперво едва не сгорела электробритва, которую кто-то, не иначе домовой, поскольку сам Люсин этого не делал, переключил на 127 вольт. Пока он, морщась от едкого чада перегретой смазки, возился с бритвой, сбежал кофе. Печальное это происшествие не только существенно обогатило набор запахов, но, что гораздо хуже, оставило Люсина без завтрака: сварить новую порцию не позволяло время, а есть всухомятку черствый хлеб с запотевшим сыром не хотелось. Но за мелкими неурядицами быта он еще не усмотрел злобную стрелу Аримана, темное облачко на безмятежном жизненном горизонте. Даже когда позвонил Березовский и в обтекаемых выражениях сообщил о своей встрече с Марией, Люсин не понял, что вступает в полосу неудач. Лишь немного спустя, блуждая по квартире в поисках невесть куда запропастившегося служебного удостоверения, он восстановил в памяти все интонации разговора и встревожился. Стало ему тоскливо и смутно.

Разумеется, Юрка не упрекал и не требовал объяснений, но за явно продуманными, точно взвешенными словами его ощущалась горечь. Словно он был поражен в самое сердце, подавлен, разочарован. Они договорились тогда встретиться и во всем хорошенько разобраться. Но потом, припоминая, как все было, Люсин почувствовал, что Березовский уже составил законченное мнение. И это было обиднее всего…

На работе, куда Люсин добрался с некоторым опозданием, цепь злоключений не прервалась. Позвонил Дед и выдал ему очередной разнос. Сначала Люсин даже не мог понять, в чем дело. Мысли его были где-то далеко-далеко…

– Ты почему это выгораживаешь поджигателей? – с ходу ошарашил его генерал. – Почему суешься куда не следует?

– Не понял, – машинально ответил Люсин, но сразу же спохватился и забеспокоился, что Дед может обидеться. – О каких поджигателях речь, Григорий Степанович? – кротко осведомился он.

– Не строй из себя… невинность, Люсин! – окончательно рассердился генерал. – На каком основании ты вмешиваешься? Мне только что звонили пожарники!

– Вон оно что! – Люсин сообразил, откуда дует ветер. – Не вмешивался я, Григорий Михайлович, в их дела! Просто случилось так, что интересы пересеклись. Зализняк и Потапов, которых они подозревают в поджоге, проходят по делу Ковского…

– Вот и занимайся им! – в сердцах оборвал его генерал. – А решать, кто мог поджечь торф, а кто нет, предоставь другим. Понял?.. Усвоили, Владимир Константинович?

– Никак нет. – Внутренне закипая, сквозь зубы процедил Люсин. – Позвольте, товарищ генерал, объяснить.

– Слушаю вас.

– В ходе проверки всех обстоятельств, при которых Зализняк и Потапов похитили, а затем утопили в озере труп, мне пришлось волей-неволей заняться и этим пожаром. Мы опросили десятки свидетелей, говорили с метеорологами, работниками торфопредприятия, с теми же товарищами из пожарной охраны. Так что мнение, которое я высказал, взято не с потолка. Торфяник, вне всяких сомнений, загорелся почти одновременно в нескольких местах. От костра же, который развели Зализняк и Потапов, как максимум могло вспыхнуть только второе поле. Они далеко не ангелы, но незачем валить на них чужие грехи.

– Это все?

– В общих чертах… Могу лишь добавить, что почти в одно время с пожаром на Классоне загорелось и на болоте Васильевский мох. Выходит, и тут наши прохиндеи постарались? Абсурд же так думать, Григорий Степанович. Просто совпали самые разнородные обстоятельства… Специалисты говорят, что подобное наблюдалось только при Иване Грозном. Тогда тоже в одночасье воспламенились болота вокруг Москвы.

– Теперь я окончательно убежден в том, что жалоба на ваши неправильные действия вполне обоснованна, – отчеканил генерал. – Прошу, Владимир Константинович, в оперативную работу пожарников впредь не вмешиваться.

– Слушаюсь! – отчужденно сказал Люсин после долгой паузы. – Я все понял.

– Говори яснее. Чего ты еще хочешь?.. Иван Грозный, видите ли!

– Мне трудно будет согласиться с тем, что людей, предположительно виновных в непредумышленном поджоге, обвиняют в куда более серьезном преступлении. Может, и это меня не касается, товарищ генерал?

– Кому ты втираешь очки? Я ли тебя не знаю? Ведь одно дело высказать и даже отстаивать свое мнение, другое – предпринимать самостоятельные действия, на которые тебя никто не уполномочил. Разница есть? Согласен?

– Виноват, товарищ генерал. Возможно, я действительно слишком рьяно отстаивал свою правоту и где-то даже переборщил, но ведь речь-то идет о судьбах людей.

– Знаю я этих людей… Клейма поставить негде.

– Принципиально…

– Да-да, объясни мне, пожалуйста, этот свой принцип! По-человечески объясни. Ты же далеко не всегда такой щепетильный, такой правдоискатель. В чем тут дело?

– Ей-богу, ни в чем, Григорий Степанович! – взмолился Люсин. – Просто они такие дураки, эти Потапов и Зализняк, что руки опускаются! Если разрешите, я сейчас зайду и покажу вам…

– Не надо, – холодно остановил его генерал. – У тебя работы много. И вообще попридержи эмоции. Не нужно эмоций. Излагай факты лучше. А главное, ограничь свои розыскные действия порученным делом. Оно у тебя и без того многогранным получается. И физики и лирики, Иван Грозный! Эрудит нашелся… Я еще вот что хотел сказать. В порядке совета. Добиваясь нужных показаний, не стремись выдавать авансы. Это я так, на всякий случай.

Люсин вздохнул и медленно опустил трубку. Что он мог возразить? Дед отколошматил его по всем статьям. Оставалось только терпеть…

Люсин привык к тому, что в разговоре генерал то и дело меняет интонацию, переходя с дружески-доверительного тона на официальный или ворчливо-назидательный. Этим он подчеркивал свое личное отношение к обсуждаемому предмету, избегая, однако, прямых оценок, которые казались ему грубым администрированием. Каждый, в конце концов, был волен понимать его по-своему. Он не закрывал глаза на то, что нехитрый голосовой код, равно как и переходы в обращении с «вы» на «ты», всеми в отделе воспринимались совершенно однозначно. Но даже ясно выраженное мнение начальства – все-таки мнение, а не приказ. По крайней мере, его позволялось обсуждать. Зато когда Григорий Степанович ровным будничным тоном говорил, что надо сделать то-то и то-то, оставалось только одно: исполнять. Молчаливо подразумевалось, что никто не подозревает о наивных хитростях генерала. И только Люсин с его стихийной склонностью к подражанию платил начальству той же монетой. Он не только подчеркнуто не скрывал того, что генерал называл эмоциями, но чутко реагировал на все интонационные нюансы и в известную минуту даже переходил на «ты». Сначала Григорий Степанович посчитал его нахалом, потом «штукарем-обезьянником», но в конце концов привык и смирился. Впрочем, смирился ли? Люсин подумал, что Деду, помимо всего прочего, еще и чисто по-человечески было очень приятно вот так, культурненько, его отшлепать. А что делать? Заслуженно, и не придерешься. Люсин совсем было пригорюнился, но в кабинет лениво вошел Крелин, и сразу же стало ясно, что обозначилась светлая полоса.

– Вот и все, миленький. – Он небрежно бросил на стол свернутый в трубку листок. – Гамма-спектры волос идентичны.

– Абослютно? – Люсин нетерпеливо развернул миллиметровку с графиками. – Ху ис ху?[54]

– И неукоснительно. – Крелин обвел верхний спектр пальцем. – Это волос, найденный на трупе, а это…

– Другой! – добавил Люсин. – Действительно, очень похоже… Можно даже сказать, копия.

– По ординате отложена интенсивность гамма-излучения, – принялся объяснять Крелин. – По абсциссе – энергия в мегаэлектронвольтах. Положение пиков на спектрах характеризует, какие химические элементы присутствуют в пробе. Процентное их содержание определяется высотой пика. Видишь, какие четкие зубцы? Что твои Гималаи.

– Угу, мощный, видно, поток нейтронов. Облучали в атомном реакторе?

– А как же! На том стоим, – с гордостью ответил Крелин. – Теперь все пробы будем облучать только так. Нам и часы выделили.

– Отменно… Ну, поздравляю, Яша! Твоя заслуга… А скажи, Наполеона действительно англичане мышьяком отравили?

– Подчитал, значит, литературу по активации? – усмехнулся Крелин. – Не знаю, как насчет англичан, но, судя по тому, что в волосах у Наполеона оказалось в тринадцать раз больше мышьяка, чем положено, его действительно отравили. Сомнений нет… Больше того, неравномерное распределение элемента по длине волоса свидетельствует о том, что яд давался постоянно в течение последних месяцев жизни.

– Значит, англичане! – убежденно заключил Люсин. – Кто же еще?

– Монталон, который должен был наследовать Бонапарту.

– Веские доводы, Яша, ничего не скажешь… И кто их приводит?

– Англичане.

– То-то и оно! А знаешь, я с детства был влюблен в Наполеона. Даже Андрей Болконский мне нравился потому, что преклонялся перед ним.

– Вначале. Потом он, кажется, разочаровался.

– Я вижу здесь явный авторский произвол. Толстой не благоволил и Бонапарту… К Шекспиру, кстати сказать, тоже.

– Мы с тобой такие интеллектуалы, Володя, что самое время теперь поговорить о кошмарной судьбе Эрика Четырнадцатого.

– Кто такой? Почему не знаю?

– Шведский король, которого сверг с престола братик.

– Проходит по нашему делу? – К Люсину понемногу возвращалось хорошее настроение. – Тоже волосики?

– Они самые. Шведы недавно провели активационный анализ.

– Опять арсеникум?

– Нет, мышьяк оказался в норме. Зато ртути больше, чем надо.

– Бедный король! – посочувствовал Люсин. – У него должны были выкрошиться зубы. – Он разгладил свернувшуюся миллиметровку. – Но вернемся к нашим баранам. Какие тут у тебя пики?.. Ага! Германий, хром, бром, в самом конце натрий, а тут аурум – сто девяносто восемь. В волосах и золото есть?

– Довольно много, а рядом, – Крелин указал на небольшой пик, – медь. В обоих случаях процентное содержание элементов одинаково. В пределах погрешности измерений, само собой… Смело можешь добиваться постановления об аресте. Волос на горле жертвы – убийственная улика.

– Жертвы? Смерть наступила в результате инфаркта, – напомнил Люсин.

– Требуй повторную экспертизу. Кстати, надо будет провести анализ волос Ковского на яд…

– Делай как знаешь, Яша. Тут я даю тебе картбланш. Но с арестом спешить все же не будем. Никогда не поздно.

– Пальчики ты у этого субчика взял? Это его сигаретка там, у калитки?

– Видимо, его. – Люсин мимолетно вспомнил о предстоящей встрече с Юркой. – Я даже уверен, что его! Ответ из лаборатории будет завтра.

– А что это за цирк с помадой? Что-нибудь прояснилось?

– Яснее ясного, – буркнул Люсин. – Только непосредственно к делу не относится… И без того нет сомнений, что Сударевский был в тот день на даче. Да что толку? С достаточной уверенностью его можно обвинить пока только в лжесвидетельстве по статье сто восемьдесят первой.

– Для начала и то хорошо. Ему придется спешно менять показания, и ты неизбежно загонишь его в угол. Честное слово, Володя, есть реальный шанс быстро закончить дело. Не понимаю, зачем ты медлишь. – Крелин постучал указательным пальцем по миллиметровке со спектрами: – У тебя на руках великолепный козырь.

– Знаю, Яша, спасибо тебе, но я все же повременю. Не сердись. И не надо давить на меня. Ладно? Есть одна важная деталь, которая заставляет действовать только наверняка. Иначе можно наломать таких дров…

– Я давить не буду, но Дед, того и гляди, предъявит тебе счет. Будь готов, по крайней мере. Мне он уже намекал, что мой шеф припас работенку. Пора возвращаться в свою стаю.

– Учту.

– Тебя что-то волнует, Володя? – Крелин участливо придвинулся. – Вскрылись новые обстоятельства?

– Волнует-то меня многое. На то и живем, чтобы волноваться… Ничего я тут не понимаю, Яша, и это, пожалуй, самое страшное. Если эксперты не ошибаются и Ковский действительно умер своей смертью, то откуда вся эта муть? Почему темнит Сударевский? Если здесь убийство, то кто убийца? Этот научный хорек? Сомнительно что-то… Наконец, стекольщики чертовы из ума не выходят! Действительно тут дикое, идиотское совпадение или нечто совсем иное, похуже? Ты веришь им?

– Не знаю, Володя… Глеб просил тебе передать, что был у Потапова в больнице, и тот в основном подтверждает показания Зализняка. Серьезных расхождений, во всяком случае, нет.

– Они могли обо всем договориться заранее.

– Могли, конечно… Сударевского по фотографии ни тот, ни другой не опознали.

– И это ни о чем не говорит. Мог иметь место предварительный сговор. – Люсин, не задумываясь, выбрасывал свои многократно отшлифованные в мозгу контрдоводы. На слух они показались ему даже более убедительными. – Сколько «за», столько и «против».

– Но где смысл, Володя? Где побудительная причина? Я могу задать тебе еще десяток вопросов… Что общего может быть у Сударевского с этим Стекольщиком? Как мог такой человек довериться уголовнику? Я о целесообразности говорю, не о моральной подоплеке… Наконец, с какой стати профессиональный домушник влипает в столь сомнительную историю?

– По дурости. Из-за корысти.

– Не видно пока корысти, миленький. Дурь – она прет, что верно, то верно, а вот корысть найти не могу… Это же надо такой балаган затеять! Протекторы на мотоциклете сменили, номер перекрасили. Хоть в криминалистический музей их «Яву» передавай!

– Это мы теперь с тобой веселимся, Яша, – Люсин нашарил в ящике мундштучок, – а ты попробуй взглянуть на этот балаган с другой точки зрения. Ведь что там ни говори, а тело обнаружили совершенно случайно. Не будь пожара и не обмелей Топическое озеро, оно бы и по сей час там лежало. Хотел бы я тогда на нас с тобой посмотреть. Уверяю, нам было бы не до веселья. Теперь, когда мы восстановили весь ход событий, мы чувствуем себя на коне. Удивляемся идиотизму стекольщиков, как в открытой книге читаем. Но не наткнись пожарники на труп, все предстало бы совершенно в ином свете. Идиотские поступки обернулись бы хитростью, изощренной предусмотрительностью. Скажи, нет?

– Скажу, – подумав, ответил Крелин. – Насчет трупа ты, видимо, прав, в остальном же – нет. На стекольщиков мы бы и так вышли. Ну еще день, другой, и они были бы, как говорится, у нас в кармане.

– Допустим. – Люсин вынужден был согласиться, и это его ободрило. – А дальше что? Представь себе, что они не раскололись. Шины новые, ботинки новые, свидетелей нет и трупа тоже нет. Даже группа крови, как назло, у Ковского и Зализняка совпадает. Картинка?

– Это несерьезно. – Крелин сделал вид, что зевает. – Такого просто не может быть. У нас в руках было вполне достаточно фактов, чтобы найти их и припереть к стене. В любом случае мы бы знали то, что знаем теперь. Просто пришлось бы затратить больше времени и сил.

– Логично. – Люсин довольно потер руки. – Если бы столь же убедительно можно было отвести и версию о предварительном сговоре с Сударевским!

– Не версию – всего лишь домысел, в лучшем случае – предположение.

– Мне тоже хочется так думать. Положа руку на сердце, ты веришь стекольщикам?

– Не знаю. – Крелин отрешенно уставился в потолок. – В общем, скорее да, чем нет.

– Почему?

– Тут чистая психология, и потому возможна ошибка… Все же мне кажется, что к смерти Ковского они не причастны. Объяснение, которое они дали своим поступкам, слишком неправдоподобно, чтобы оказаться ложью. Именно поэтому я склонен ему поверить.

– Парадокс.

– Неважно. Согласись, что люди все же стремятся придать лжи правдоподобный вид. Эти же намертво стоят на своем, невзирая на очевидную, чудовищно смехотворную нелогичность. Похоже, они действительно перепугались… На твоем месте я бы больше не думал о них. Сосредоточь лучше основное внимание на Сударевском. Чует мое сердце, у него найдется что рассказать.

– Ты забыл о «Мамонте».

– И «Мамонта» надо немедленно брать! Костров абсолютно прав. Я не понимаю, чего ты ждешь. На мой взгляд, ситуация дозрела и самое время предпринять решительные меры. Уверен, что эти двое помогут тебе разрешить все вопросы.

– Если только они знают друг друга, в чем я очень сомневаюсь.

– Почему?

– «Мамонт» ни разу не звонил Сударевскому.

– Но в лабораторию он звонил?

– И всегда спрашивал Аркадия Викторовича.

– Все равно вопрос остается открытым.

– К сожалению. Мы не должны поэтому игнорировать и возможную причастность Ковского к операциям в гранильной мастерской. В этом случае вся история предстает перед нами в совершенно ином свете. Я не считаю, что ситуация дозрела. И если «Мамонта» еще можно прощупать ввиду его несомненной причастности к фокусам с камешками, то Сударевского пока лучше оставить в покое. Волоски, конечно, сильный козырь, но для хорошего покера этого маловато.

– Ты допускаешь все-таки, что Ковский принимал участие в алмазном бизнесе?

– А куда от фактов денешься, товарищ дорогой? Превращать обычные алмазы в оптические мог только он один. И «Мамонта» опять же со счетов не скинешь. Фигура достаточно одиозная… Другое дело, насколько тут замешана корыстная заинтересованность. На этот вопрос нам еще предстоит ответить… Вот какие наши дела, Яша.

– Что я могу тебе сказать? В целом позиции у тебя железные. Есть уязвимые места, не без того, конечно, но архитектоника расследования, его логический каркас выглядят безупречно. Можешь стоять на своем. К советам прислушивайся, но давить на себя не позволяй.

– Я рад, Яша, что ты так считаешь. По-настоящему рад, без дураков.

– Что ты собираешься предпринять дальше?

– Если бы я знал! – Люсин аккуратно сложил и спрятал в папку листок со спектрами. – Тут ты действительно попал в самое больное место. Надо, надо что-то такое делать, чувствую… Только что именно? Не скрою, я очень ждал твои анализы. Очень! Но теперь вижу: они ничего не прояснили. Скорее, усложнили мое положение. Это действительно большой козырь, но тем страшнее, Яша, преждевременно выбросить его на стол. С другой стороны, и опоздать не хочется. Боюсь, что сотворю непоправимую глупость, продешевить опасаюсь.

– Не знаю, что тебе и посоветовать.

– Э, нет, милый человек, ты уж меня не покидай. Мысли, Яков, шевели мозгами! Того и гляди, объявится Костров, и хочешь не хочешь, придется действовать.

– Чего же лучше? Если ты не решаешься ускорить течение событий, пусть это сделает он. А там поглядим.

– Легко сказать! Когда события начнут управлять нами, только и глядеть останется. Сделать все равно ничего не сможем. Поздно… Не готов я отдать ему Мирзоева, хоть режь! А отдавать придется. Уговор дороже казанков.

– Попробуй его убедить.

– Как? Кроме твоих гамма-спектров, ничего у меня за эти дни не прибавилось.

– Так уж и ничего? Твои позиции показались мне довольно крепкими.

– У него своя задача! Если только я не сумею обосновать, что арест Мирзоева способен существенно осложнить обстановку, он пошлет меня куда подалее и будет прав.

– Конечно. Несравненно легче доказать, что «Мамонта» как раз, напротив, надо брать. И притом незамедлительно.

– Хорошо тебе рассуждать…

– Хотел бы я встретить человека, который мне позавидует. Мне всегда хорошо, – не стал спорить Крелин. – Оттого я никому не завидую. Неужели ты так ничего и не сделал за все три дня? Никогда не поверю.

– Представь себе.

– Скажи откровенно, Володя, чего ты ждешь? На что надеешься?

– Только тебе, Яша, потому что другие меня обсмеют. Все эти дни я ложусь спать и встаю утром с ощущением, что должно случиться нечто такое… Не знаю, как тебе объяснить. Это не предчувствие и не предвидение, а именно ощущение. Понимаешь? Хотя проистекает оно не столько от подсознания, сколько из трезвой оценки положения. Обязательно должно что-то случиться!

– «Картинка» возникла? – Крелин понимающе ухмыльнулся. – Так и говори. Давай займемся психоанализом.

– Нет, не «картинка». Здесь другое… Во-первых, я совершенно трезво отдаю себе отчет в том, что не идти вперед – значит идти назад. Нон прогрэди эст рэгреди, как говорится. Я бы и шел себе, если бы только знал куда. Во-вторых, и, пожалуй, это главное, мы слишком крепко обложили Сударевского, чтобы ничего не произошло. Он слишком умный человек, чтобы не видеть, как медленно и неумолимо смыкается кольцо. Конечно же, он все видит и очень нервничает. Как ты думаешь, может в таких обстоятельствах человек решиться на какой-нибудь смелый или даже отчаянный шаг?

– Ты точно знаешь, что он нервничает?

– Будь уверен! Еще как нервничает!

– Но что он может предпринять?

– Понятия не имею. Но я не я буду, если он не попытается перепрыгнуть через флажки. В том, что время работает не на него, он уже убедился. Я ему в этом немножко помог…

– Поймал на слове?

– Не только…

– Ты уверен, что события начнутся именно на этом фронте?

– Ни в чем я не уверен. – Люсин рассеянно покачал головой. – Но думаю, что первым не выдержит именно Сударевский. Оттого мне так и не хочется трогать «Мамонта». Он же ничего еще толком не знает! Возможно, тоже нервничает, догадывается о чем-то… Но то, что уже вовсю идет облава, он вряд ли понимает.

– Намекни.

– Как?

– Можно разрешить публикацию о смерти Ковского.

– Я не уверен, что он читает «Вечерку».

– Тогда пусть Людмила Викторовна скажет, как только он позвонит. Право, это будет не так плохо. Костров может пойти на подобный эксперимент.

– Поздно. Сударевский все равно его опередит. Вот уж кто созрел так созрел.

– Тебе виднее. Но мне кажется, что именно в таких обстоятельствах будет лучше, если «Мамонтом» займется Костров.

Люсин хотел возразить, но его отвлек телефонный звонок.

– Вот и Костров, – пробормотал он, снимая трубку. – Легок на помине… Люсин слушает!

– Приветствую вас, Владимир Константинович! – послышался в трубке низкий голос. – Полковник Дориков беспокоит.

– Ага! Добрый день! – обрадовался старому знакомому Люсин. – Никак, сегодня ваше дежурство?

– Точно так, Владимир Константинович, и есть для вас новости. Сегодня ночью, при попытке ограбления квартиры Ковских, задержан один… Интересуетесь?

– И еще как! Сейчас еду… При каких обстоятельствах взяли?

– Так у Ковских сигнализация, оказывается, была установлена. Опергруппа прибыла через семь минут. Из отделения нам только утром сообщили, так что извините за промедление. Пока разобрались…

– Понятно, Геннадий Карпович. Не имеет значения. Так он сейчас в отделении?

– Точно.

– Тогда я прямо туда. Огромное вам спасибо! За мной бутылка армянского.

– Что случилось? – осведомился Крелин, когда Люсин закончил разговор.

– Кого взяли?

– Поехали, поехали! По дороге расскажу. – Люсин уже похлопывал себя по карманам в поисках ключей, которые преспокойно лежали на сейфе. – Задержан, понимаешь, один субчик, пытавшийся залезть в квартиру Ковских на улице Горького. И как это я упустил из виду такой вариант? – Он увидел наконец ключи и запер сейф. – Спасибо Людмиле Викторовне! Это она, конечно, предусмотрительная женщина, догадалась установить сигнализацию от воров…

– Ну и везучий ты, черт! – Крелин крепко хлопнул Люсина по спине. – Даже противно.