И пожелал царь царей Виштаспа увидеть черную кровь земли…
Перед самым рассветом выехал он из Балка, не взяв с собой ни советников, ни стражей. Только один чудотворец Спитама трусил за ним вслед на каурой кобылке.
– Куда мы поедем, азербайджанец? – спросил шахиншах, придержав коня.
– В пустыню, царь персов, – ответил Спитама, поравнявшись с Виштаспой. – Куда глаза глядят. Хочешь – налево, хочешь – направо.
– И всюду есть кровь земли?
– Всюду. Она скрытно течет по извилистым жилам недр, но я знаю, где ее сыскать.
Царский конь нетерпеливо заржал. В холодной предутренней синеве вороной казался почти невидимым. Только электрический огонь перебегал в его гриве, тихо потрескивая в сухом воздухе.
Виштаспа приподнялся на стременах и огляделся. Желтым металлом отливала хмурая полоса над холмами, поросшими чием. Растаяли звезды, и только волшебная предвестница рассвета еще льдисто посверкивала над щебнистой пустыней.
Вновь заржал вороной, и где-то далеко-далеко заливистым, гнусным плачем откликнулся шакал.
– Время дэвов, – поежился царь.
– Ты ошибаешься, – сурово возразил чудотворец. – Властитель света Ахуромазда уже летит над миром… Ты веришь в дэвов? – спросил он, помедлив.
– Разве они не были нашими богами?
– Забудь о том времени, шахиншах. – Спитама брезгливо поморщился. – Пусть презренные инды почитают в дэвах[9] богов. Для нас они – демоны, отвратительные порождения мрака зла, дети Ахроменью.
– Ты так учишь?
– Такова истина, шахиншах. Разве смерть не отделена от жизни, как день от ночи, как Туран от Ирана?[10]
– Что есть истина?
– Истина – это осознание своей задачи.
– В чем же задача человека?
– Задача человека – разводить и беречь скот.
– И царя тоже?
– Разве цари – не люди?
– Ты проповедуешь опасные мысли.
– Разве боги – не цари?
– Твоя истина двояка.
– Всякая истина двояка, шахиншах. Разве свет и мрак могут существовать друг без друга? Благая Мысль, Благое Слово, Благое Дело – вот истина истин, великое триединство Мазды.
Они неторопливо ехали на утреннюю звезду, и щебень скрипел под копытами их коней.
– Не слишком ли жалкая задача для человека – заниматься только скотом? – Виштаспа с наслаждением вдыхал свежий, бодрящий ветерок. – Разве ты забыл, что главный удел мужчины – воевать?
– Мы – только звено в цепи жизни. – Спитама ласково потрепал свою кобылку по холке. – Ведь все началось с растений, которые Ахуромазда взрастил для скота.
– Для скота? – удивился царь. – Я думал, для людей.
– Нет, – односложно ответил пророк, а потом пояснил: – Скоту – орошенное бычьей уриной пастбище, для нуждающегося в пище человека – молоко. Таковы извечные установления пастушеской жизни, которых не должно нарушать… Я хочу сказать о двух духах в начале бытия, из которых светлый сказал злому: «Не согласуются у нас ни мысли, ни учение, ни воля, ни убеждения, ни слова, ни дела, ни наша вера, ни наши души"[11]. Оба изначальных духа явились, как пара близнецов, добрый и дурный, – в мысли, в слове, в деле. И когда они встретились, то установили: один – жизнь, а другой – разрушение жизни… Как ты думаешь, зачем разбойники – инды – угоняют у наших пастухов скот?
– Скот – это богатство, а грабители алчны.
– Твоими устами говорит душа Света, шахиншах. Но ответь мне: почему они алчны?
– Так уж, наверное, создали их боги. Разве нет, азербайджанец?
– Нет, шахиншах. Человек рождается свободным для выбора. Поэтому наши матери, прежде чем поднести младенца к груди, смазывают ему губы молоком травы хом. Так дитя приобщается к солнцу, чтобы в надлежащий день сделать правильный выбор. Дэвы в начале мироздания избрали тьму. С тех пор их поклонники стали злейшими врагами мирных скотоводов. Они поносят быков и самое Солнце, опустошают пастбища, ранят и убивают твоих людей. Нищету и разорение несут они дому, селению и стране. Вот почему бороться с ними надлежит силой оружия.
– Но в прошлый раз, помнится, ты говорил, что следует сложить оружие и прекратить военные набеги?
– Разве истина не двояка, о шахиншах? – лукаво улыбнулся Спитама. – Душа скота стенает и жалуется, что у нее нет сильного защитника. Она не хочет довольствоваться в качестве радетеля пророком, не имеющим другого оружия, кроме слова. Она хочет обрести могущественного покровителя, который поможет свету мечом. Тебе тоже придется сделать выбор, повелитель.
– Зачем?
– В будущей жизни каждого ждет воздаяние. Те, кто дружит с Ахуромаздой, окажутся в его царстве, поклонникам дэвов уготован мрак. Пройдя через испытания в красном огне, и те и другие разойдутся навеки.
– Открой мне тайну красного огня, пророк.
– В урочный час, владыка. – Спитама незаметно повернул кольцо на среднем пальце внутрь камнем, горящим, как мак, и заря, и сердце.
– А могу ли я уже при жизни хоть одним глазком взглянуть на твое небесное царство?
– Обещаю тебе это.
– Не обманешь? Мои жрецы – кави и карпаны – тоже умеют творить чудеса, только не верю я им. Видения, что они насылают, обманны, как опьянение, как дурной сон наяву.
– Так проснись же, о шахиншах, владыка Ирана! Ты живешь в нечестивой тьме, томишься под гнетом грозной магии, порожденной дэвами. Твой двор, столица твоя, весь Иран, находятся в руках лживых и бессовестных карпанов и кави. Очнись, государь. Пора вырвать страну из оков Атхарвы Веды.
– Но разве Веда не священная книга моих пращуров? Разве инды и мы – не два ручья, бьющие из одного источника?
– Забудь о том времени, шахиншах! – Спитама властно схватил царского вороного за узду. – Посмотри. – Он обвел рукой зеленеющий окаем: – Там встает солнце!
Они остановились посреди голой равнины. Небо вокруг на глазах светлело. Впереди наливалось оно зеленью и желтизной, за спиной еще клубилась мгла.
– Выбор сделан! – Пророк пришпорил свою лошадку и потянул царя за собой. – Скорее к свету!
– Погоди! – Виштаспа тоже остановил на скаку лошадь пришельца. – Уж не хочешь ли ты навязать мне свою волю? – Он усмехнулся надменно. – Мне, царю и сыну царей?
– Что ты, владыка! – мягко улыбнулся ему Спитама. – Выбор сделали твои предки – цари задолго до того, как появился ты сам. Отчего, скажи мне, народ арьев вдруг стронулся с места и, разделившись надвое, устремился в неизведанные края?
– Спроси у наших стариков, и они ответят тебе.
– Мне не нужно никого спрашивать, царь Виштаспа, раз сам Ахуромазда говорит со мной в священной тени кипарисов. Твои отцы избрали свет и повели за собой народ к вершинам иранских гор. Прислушайся к голосу собственной крови, и ты все поймешь.
– Думаешь? – Царь озадаченно наклонил голову к левому плечу, за которым висел колчан со стрелами, поющими на лету.
– Те, кого Ахроменью увлек за Гималаи, перестали быть нашими родственниками. Они тоже сделали свой выбор, шахиншах, и породнились с тьмой. – Спитама указал назад. – Недаром же смешались они с чернокожим племенем, почитающим исполинских змей Нагов и чудовищную обезьяну по прозвищу Хануман! Не прислушивайся к тому, кто хочет вновь обратить иранцев на служение дэвам. Им нужна новая вера. Свет им нужен и истина.
– Какая? – с вызовом спросил царь. – Уж не твоя ли, азербайджанец?
– Моя, – с достоинством ответил Спитама. – И твоя тоже. Авеста – вот имя солнца, которое будет светить в иранских странах, созданных Ахуромаздой: от Хорезма – первой из них, и до Газы – обители согдийцев, от сильной Маргианы и до прекрасной Бактрии. Я принес это солнце к тебе в Балк, Виштаспа.
– Зах говорит о тебе иное…
– Не верь этому злобнейшему из карпанов, царь. Он служит тьме.
– Он могущественнейший волшебник.
– Ужасный карлик, царь, темный служитель дэвов.
– Чем ты докажешь это?
– Разве он кажется тебе великаном, шахиншах? – удивился Спитама. – Или красавцем?
– Я не о внешности Заха, – кисло улыбнулся Виштаспа. – Откуда ты знаешь, что он поклоняется дэвам?
– В его присутствии скисает молоко, – улыбнулся Спитама. – Проверь – и сам убедишься.
– Я не раз видел, как он служил перед алтарем Солнца.
– Каким именем он называл Солнце, о владыка Ирана?
– Митра – наш солнечный бог, – благоговейно прошептал царь и склонился до самой луки седла.
– Пусть он будет мне свидетелем, – поднял руку Спитама, и даль перед ними ослепительно вспыхнула. – Видишь, царь?
Они спешились, чтобы приветствовать, согласно закону, восходящее светило.
– Я уверен, что Зах молится Сурье, – сказал пророк, когда они вновь оседлали коней и поскакали по направлению к зеркально блеснувшей на горизонте реке.
– Сурья так Сурья, – нахмурился царь. – Или не так именуется Митра в Ведах?
– Посмотри туда, государь. – Спитама махнул рукой в сторону выветренной скалы, похожей на старый покосившийся гриб. – Что там чернеет?
– Разве ты слаб на глаза, пришелец? – Царь из-под руки взглянул на сверкающий слюдяными бликами камень. – Это длинная тень, которую отбрасывает скала. Когда солнце поднимется, она станет короче.
– Почему же мы не видели ее раньше, до восхода?
– Из-за темноты, надо думать.
– Нет, шахиншах, не из-за темноты… Просто тень является порождением солнца. Истина, как я уже не раз говорил тебе, двойственна. – Не останавливая кобылки, Спитама развязал свой пояс. Холщовая рубаха его тут же вздулась за спиной пузырем. – Вот мои кости.
– Кости? – удивился Виштаспа.
– Да. Сплетенный из семидесяти двух нитей шнур, которым положено дважды опоясать живот. Как ты думаешь, что случится, если я встану перед алтарем без пояса?
– Думаю, что ничего страшного. Боги тебя не осудят.
– Ошибаешься, шахиншах! Жрец, совершающий приношение без кости, служит не Ахуромазде, а Ахроменью – не свету, но тьме!.. Теперь тебе ясна разница между теми, кто призывает Солнце именем Митры, и теми, кто именует его Сурьей?
– Кажется, начинаю понимать, – не слишком уверенно ответил царь, но вдруг озарился внезапно нахлынувшей мыслью. – Постой! – Он коснулся пророка рукояткой плети. – А кто установил ваши законы: предписал тебе закрывать рот и нос повязкой, завязывать пояс перед молитвой, толочь хому в чаше хаван? Кто все это придумал!
– Ахуромазда.
– Вот как?.. Ну хорошо, а ты сам обо всем откуда узнал?
– От него.
Виштаспа ничего не сказал на это, и они продолжали путь в молчании. И вокруг тоже было удивительно тихо. Только черный щебень скрежетал под копытами и поскрипывали изредка седла.
Река в эту пору обмелела, и лошади пересекли ее вброд, едва замочив бабки. Глинистая вода медленно стекала с мокрой шерсти на пыльный, грохочущий щебень и застывала мохнатыми, быстро испаряющимися шариками.
– Скоро прибудем, – сказал Спитама и задрал голову к лучистому теплому небу, где высоко-высоко парил на неподвижных крыльях гриф.
– Ты уже был здесь раньше? – спросил шахиншах.
– Я везде был, – как всегда спокойно и коротко ответил Спитама, нимало не заботясь о том, поверят ему или нет. – Глянь, повелитель. – Он указал пальцем на реку, просачивающуюся сотнями ленивых ручьев сквозь нагромождения гальки: – Кровь земли.
– Где? – Царь повернулся и наклонился в седле, чтобы получше рассмотреть невиданное чудо, но, сколько ни всматривался в желтую воду, так ничего похожего на кровь и не углядел. – Где она, эта черная кровь? Не вижу.
– Так вот же она! – по-детски засмеялся Спитама и, спрыгнув с лошади, руками зачерпнул из реки. – Теперь видишь? – Роняя капли, он поднес воду царю и глазами указал на тонкую поверхностную пленку.
– Это? – Виштаспа разочарованно всматривался в тусклую радугу, играющую приглушенными переливами павлиньих перьев. – Похоже на масло.
– Похоже, – подтвердил Спитама. – Она ведь очень жирна… На моей родине есть места, где кровь земли изливается фонтаном, словно из обезглавленного тела. Ты построишь там храмы в честь всеочистительного огня, царь.
– Я? – удивился Виштаспа. Он не знал, как себя вести с этим чужеземным проповедником: то ли рассмеяться, то ли выказать гнев. – Зачем?
– Не ты, так твой сын, доблестный Спентодата, или сын твоего сына.
– Тебе безразлично, кто именно?
– Почти.
– Никак, ты знаешь тайну бессмертия, если готов ждать так долго?
– Знаю, шахиншах, хотя умру в свой час, как все.
– Зачем же тебе умирать, если знаешь?
– Надобно, царь.
И опять они надолго замолчали, следуя неторопливо навстречу реке, покачиваясь в такт ходу коней в скрипучих седлах. Одежды их – пурпурный виссон царя и холщовая длиннополая рубаха Спитамы – медленно покрывались желтоватой пудрой пыли. Царь подремывал и клевал носом, а пророк не спускал глаз с радужной пленки, мелькающей в сплетении мутных струй. Изредка спешиваясь, внимательно присматривался он к травам, буйно разросшимся на орошаемых рекой землях, улавливая незаметные для других изменения в окраске голубовато-серебристой полыни, сухого дрока, ромашки или золототысячника. Но больше всего привлекали его мясистые стебли мандрагоры и красные пупырчатые островки солярок в местах, где близко подходила к поверхности горькая вода пустыни.
– Теперь скоро. – Спитама догнал шахиншаха и, схватив за уздечку, повернул вороного в сторону от речного русла.
– Чего? Куда? – испуганно встрепенулся Виштаспа.
– Туда. – Пророк света махнул в сторону холмов, пыльно туманящихся уже в знойных воздушных потоках.
Солнце неудержимо плыло к зениту. Сухо трещали бесчисленные кузнечики. Сонными бликами слепили петляющие средь каменных завалов ручьи.
В том месте, где желто-белые гладкие валуны были черны от жирной копоти, а трава разошлась, обнажив мертвую грустно-серую землю, царь и Спитама простились с рекой и поскакали в пустынную степь. Они шли по темному, словно выжженному пожаром следу, вдоль которого не росла даже вездесущая верблюжья колючка.
Вороной испуганно заржал и сделал попытку подняться на дыбы, но царь укротил его, натянув поводья.
– Он что-то чует, – сказал Виштаспа.
– Погоди, скоро и до тебя долетит дух земной крови.
Все реже встречались теперь заросли тамариска и черный саксаул, гулко цокали подковы по растресканным, обожженным такырам, медно блестевшим под страшным полуденным солнцем. Попрятались ящерицы, забились в глубокие норы змеи, и только черные, похожие на пауков каракуртов жучки продолжали шнырять меж камней, покрытых темным лаком пустыни и побелевших шаров колючки.
Все явственнее проступала темная лента в песках. Копытный след медленно наливался густой, дурно пахнущей грязью.
– Теперь и я чувствую. – Виштаспа гадливо поморщился. – Нам еще далеко?
Они взобрались на холм, откуда открывалась бескрайняя дымящаяся равнина.
– Смотри, шахиншах, – благоговейно прошептал Спитама.
Царь увидел ямы, наполненные маслянистой жижей, грязевые озера, в которых тяжело пробулькивались гигантские пузыри, трещины, откуда вырывались шипящие струи пара. Горячий воздух над равниной дрожал и переливался, отчего дальние синеватые кряжи коробились и смещались, словно отраженные в подернутой рябью воде.
– Обиталище дэвов! – ужаснулся шахиншах. – Я поражен! Почему у меня в Балке не знают об этом месте?
– Люди ленивы и нелюбопытны, государь.
– Все?
– Я говорю о тех, в чьих сердцах не пылает божественный огонь Ахуромазды. Запомни же эту долину, шахиншах. Запомни жестокий запах черной крови земной. Ради нее прольются реки человеческой крови.
Солнце жирно отсверкивало в горячей грязи. Виштаспе померещилось вдруг, что золотой нестерпимый блеск сменился густым и алым. До самого горизонта дымилась пропитанная кровью земля.
– Пойдем, государь, – тихо позвал его Спитама.
Они спустились с холма, ведя за собой лошадей.
– Что это?! – Царь закрылся руками от ударившей в лицо струи горячего смрада.
– Дыхание недр, – ответил Спитама, приседая над трещиной, откуда хлестал хорошо различимый газовый вихрь. Камни вокруг запеклись пузырями коричневой пены. – Здесь властвует Ахроменью, и только всеочистительный огонь способен освободить от его заклятия. Смотри же, о повелитель персов!
Спитама выпрямился и, погладив кобылку, полез в хурджум. Он вынул завернутый в льняную тряпицу кувшинчик и бережно поставил его на землю. Узкое горлышко кувшина закрывала причудливая пробка в виде бронзового стержня с серебряным шариком на конце. Затем он стянул с пальца кольцо, блеснувшее раскаленным угольком камня. Сняв шарик, надел кольцо на стерженек и вновь привинтил серебряную шишечку. Поймав в гранях камешка солнечную искру, нацелил ее на скважину. Тончайшая световая игла ударила в трещину, откуда, хрипя, вырывался воздушный поток. Мелькнула красная вспышка, прозвучал негромкий хлопок, и бледное пламя заплясало перед царем.
– Ты поджег воздух? – отшатнулся Виштаспа. – Зачем ты сделал это, искуснейший из магов?
– Здесь станут поклоняться огню. Повсюду распустятся такие огненные цветы. – Спитама широко развел руки, словно стремился обнять весь мир. – От Азербайджана до Хорезма, от Балка до гор, где живут пушты.
– Но твое колдовское пламя не освещает, – царь потянулся к огню и тотчас же отдернул руку, – хотя и жжется.
– Что все земные огни перед сиянием Митры! – усмехнулся пророк и, прищурившись, глянул на солнце. – Зато в ночи этот факел станет указывать путь. – Он наступил ногой на шуршащий ком перекати-поля, который гнал мимо медленный ветер. – Вот так! – Спитама нагнулся и подбросил сухую траву к факелу. Она вспыхнула желтым трепещущим светом и вмиг истлела почти без дыма, не оставив золы.
– Ты показал мне великое чудо! – Виштаспа скрестил руки на груди. – Мое сердце склоняется к твоей Авесте, пророк. Я щедро одарю тебя.
– Ты уже наградил меня, шахиншах. – Спитама поклонился до земли. – Ахуромазду почти, а не слугу его. Построй здесь храм.
– Клянусь, что сделаю это! – воскликнул с горячностью царь. – Но прежде я возведу огненное святилище у тебя на родине…[12]
– Щедрость твоя безмерна, владыка…
– А теперь в Балк! – Виштаспа сунул ногу в стремя.
– Повремени, шахиншах, – остановил его Спитама. – Я вижу, ты очень любишь своего коня?
– Черный Алмаз для меня дороже всех земных сокровищ! – Царь поцеловал вороного в белую звездочку на лбу. – Он дважды спасал меня от смерти.
– Выручит и в третий раз, – пробормотал, приближаясь, пророк. Свой кувшинчик он уже замотал тряпицей и спрятал в чересседельную суму, и кольцо с красным камнем вновь лучилось на среднем пальце его левой руки. – Дозволь попробовать! – Спитама взъерошил коню гриву.
– Что? Ты хочешь оседлать его? – Шахиншах расхохотался. – Он тут же сбросит тебя на землю, пророк. Черный Алмаз никого не подпускает к себе.
– Я знаю, повелитель, – кротко улыбнулся Спитама. – Но меня он не обидит. Я сумею справиться с ним. – Он взял коня за узду и ласково приник губами к его горячему, напряженному уху.
…В тот тихий предрассветный час, когда царь и Спитама выезжали по подъемному мосту за крепостную стену, карпан Зах прокрался к покоям пророка. Притаившись за углом, всматривался он в мутно-синюю темень, в которой черной, неразличимой громадой мерещился страж. По храпу, с характерным бульканьем в глотке, Зах узнал рыжего великана Кэхьона, слывшего первым дураком Балка. Судьба явно благоволила верховному жрецу. Он приосанился, надменно вскинул голову и, стараясь производить как можно больше шума, выступил из-за угла. Но страж не проснулся. Он сидел на полу, привалившись боком к двери и запрокинув назад тяжелую голову. От храпа, вырывающегося из слюнявого полуоткрытого рта, казалось, дрожали стены. Медный щит и меч валялись далеко в стороне.
Карпан осторожно перешагнул через его ножищи и потрогал дверь. Она была заперта на засов. Чуткими музыкальными пальцами Зах нащупал большую печать с царским быком. Комната Спитамы была опечатана. Карпан закусил губу и задумался. Потом решительно тряхнул головой, сорвал печать и острым, чуть загнутым кверху носком туфли больно ударил стража под ребра.
– Вставай, сын греха! – прошипел горбатый жрец и для верности щелкнул великана по лбу.
– А! Что? – очумело заметался по полу Кэхьон и наткнулся впотьмах на собственный щит, который загудел подобно гонгу.
– Да тише ты, осквернитель могил! – испугался Зах и еще больше сгорбился. – Весь дворец перебудишь! Так-то ты несешь службу?
– А? – Страж сладко потянулся и, пошатываясь, встал.
– Два! – перекривил его жрец. – Видел? – Он схватил великана за руку и потянул к двери. – Печать-то не уберег!
– Ох! – простонал Кэхьон, хватаясь за голову.
– Цепляйся крепче, – хихикнул Зах. – Она плохо держится у тебя на плечах. Скоро покатится.
– О-о! – горестно захныкал страж, и тут на него, видимо с испуга, напала икота. – К-как же т-так?!
– Кто велел опечатать дверь? – Карпан изо всех сил ударил его под коленную чашечку. – А, жаба?
– Шшшах-инш-ахх, – задохнулся в икоте страж.
– Зачем?
– П-приказ.
– Я понимаю, что приказ, а зачем?
– Шшш… – начал было несчастный великан.
Но жрец нетерпеливо прервал его:
– Спитама сам попросил об этом?
– П-попросил.
– Эа, да что с тобой толковать! – Зах сделал вид, что собирается уйти. – С носорогом и то легче договориться. Пеняй теперь на себя. Скоро тебя казнят.
– Смилуйся, карпан! – завопил нерадивый часовой и, гремя амуницией, брякнулся на колени.
– Тише! – Жрец затрясся от бешенства. – Еще один звук, и я сам перережу тебе горло!
– Пощади, о мудрейший! – Страж жалобно простер руки к горбуну. – Выручи раба своего!
– «Выручи, выручи»! – проворчал Зах. – Все вы такие: как плохо, сразу ко мне бежите, а пока все ладно, так даже не вспомните!.. Что теперь делать-то будем?
– Ты мудр, – страж развел руками, – тебе виднее. – Икота так же внезапно прошла. – Все открыто перед тобой: и прошлое и будущее. А уж я жизни ради тебя не пожалею. Младшую дочь храму пожертвую.
– Хорошо. – Жрец деловито потер руки. – А ну-ка, отодвинь засов.
– Так ведь приказ, верховный карпан… – замялся Кэхьон.
– Что-о? – Горбун изумленно отступил назад.
– Воля твоя, – сдался страж.
Тяжело лязгнул в темноте засов, и медный вздох пронесся по сонным покоям дворца.
– Я войду сейчас, – карпан наставительно погрозил кулаком, – а ты будешь меня охранять. Понял? Чтоб ни одна живая душа близко не подошла! Смотри у меня! – Он осторожно отворил дверь и, сунув руку за пазуху, прошмыгнул в келью.
Кэхьон подхватил с пола оружие и, подобно каменному изваянию, замер у входа. Но не успел он еще прийти в себя после пережитого и собраться с мыслями, как дверь позади тихонько заскрипела.
– Тс! Это я, – прошептал горбун. – Мне нужно было убедиться, нет ли кого в комнате.
– И как?
– Она пуста… Твое счастье, дуралей! Видимо, того, кто сорвал печать, что-то спугнуло… Давай думать теперь, как тебе помочь.
– Ага, давай! – с готовностью откликнулся страж.
– Ты умеешь молчать, червяк?
– Не пробовал что-то.
– Ночная мокрица! – вскипел карпан. – О Митра! Можно ли говорить с таким остолопом?
– Смилуйся, жрец!
– Поклянись, ничтожество, что ты скорее откусишь себе язык, чем скажешь хоть слово о своем преступном ротозействе.
– Я буду нем, как камень в пустыне!
– В холодную ночь кричат даже камни.
– Я не закричу.
– Тогда слушай. Я сейчас вновь запечатаю дверь и…
– А где мы возьмем печать шахиншаха? Великий визирь[13] сейчас спит…
– Не твое дело, безмозглый хомяк, где я возьму печать! Ясно?
– Слушаю и повинуюсь, великий карпан!
– Давно бы так, павиан… Мы запечатаем дверь, и все станет как прежде. Когда в первую стражу будешь сдавать пост, то доложишь, что никаких происшествий не было. Повтори, мокрица.
– Никаких происшествий не было!
– Хорошо. Меня ты тоже не видел. И вообще никто тебя ночью не беспокоил, в комнату не входил.
– Не входил.
– Тогда задвигай засов! – Карпан поднял восковую печать и принялся разминать ее пальцами. – Сейчас сделаем все, как было. Счастье твое, что в комнату никто не входил и ничего туда не подбросил. – Он ловко наложил восковую нашлепку и прокатал по ней лазуритовый цилиндрик, оставивший рельефный оттиск крылатого быка. – Иначе бы я не сумел тебе помочь… Ну, вот и все. Печать снова на месте.
– Отныне я раб последнего из твоих смердов. – Кэхьон ударил себя в грудь здоровенным кулачищем. – Как это тебе удалось?
– Разве я не великий маг? – усмехнулся Зах. «Не будь так темно, – подумал он, – я бы не решился пустить в ход чудесную гемму. Ведь даже такой глупец, как этот Кэхьон, и тот сообразил бы, что за нее могут заживо содрать кожу».
– Твое колдовство поистине всесильно!
– Да, стражник, это было могучее колдовство. Но тебе лучше забыть о нем. Понял? Печати никто не трогал, в келью никто не входил, меня ты не видел и я ничего общего с тобой не имею. – Карпан вынул длинные четки и поднес их к глазам, пытаясь разглядеть кисть. – Белая нить еще неотличима от голубой, но скоро уже первая стража… Прощай, воин!
– Прощай, величайший маг!
…Солнце клонилось уже к закату, когда царь и Спитама завидели южную стену арка. Она лежала в тени и казалась почти черной. Округлые зубцы ее отчетливо врезались в золотое пыльное небо. В невесомом от зноя воздухе, как далекие звезды, мерцали дымные факелы часовых.
Виштаспа ехал теперь впереди, а бродячий пророк, как смиренный слуга, трусил за ним следом, понукая уставшую лошадь. Они пересекли прямиком неглубокий сай, заросший тамариском и лохом, и выехали на царскую дорогу, ведущую к главным – изумрудным – воротам города. Но едва проскакали расстояние в четверть парсанга, как увидели, что опускается цепной мост. Поползли вверх дубовые колья решетки, и в затененном провале меж круглых слепых башен заметались огни.
– Я не велел встречать меня. – Царь оглянулся. – Что это может быть, Спитама? – Он указал плетью на конный отряд, высланный им навстречу.
– Ты лучше знаешь своих слуг, шахиншах.
– Только чрезвычайное происшествие могло заставить их ослушаться. – Он тронул коня серебряной с бирюзой рукояткой плети и поскакал в карьер.
Кобылка Спитамы, сколько он ни подхлестывал ее, все более отставала.
Но перед самой стеной, на невысоком пригорке, царь остановился, поджидая отряд, и Спитама на взмыленной лошади нагнал его в тот самый момент, когда от кавалькады отделились три всадника в золотых шлемах: великий визирь Джамасп и оба принца – Спентодата и Пешьотан.
Подъехав к царю, они соскочили с коней и упали ниц.
– О великий Митра! – первым поднял голову визирь. – Ты жив, шахиншах! – Стоя на коленях, он благодарно сложил руки. – Ты жив, солнце солнц!
– Отец, ты жив! – хором подхватили принцы.
– Конечно, жив! Но что здесь происходит? Клянусь кругами небес, я ничего не пойму. – Царь, не слезая с седла, поочередно обнял обоих сыновей. – В чем дело, Джамасп?
– Видишь ли, шахиншах, солнце солнц и надежда Вселенной…
– Короче! – Виштаспа нетерпеливо взмахнул плетью. – Почему нарушен мой приказ?
– У верховного карпана было видение, – нерешительно пробормотал визирь и замолк.
– Какое? – нахмурился царь.
– Ему показалось, что тебя хотят убить, шахиншах. – Визирь смущенно потупился.
– Я так понимаю, шахиншах, – выступил вперед Спитама. – Карпан усмотрел смертельную для тебя опасность в моей особе. Правильно я говорю, великий визирь Джамасп?
Визирь только согласно кивнул в ответ.
– Это верно, отец! – Младший принц Пешьотан прижался щекой к отцовской ноге. – После приношения жертв, когда карпаны начали прорицать по внутренностям животных, Зах вдруг схватился за глаза и выронил бычье сердце.
– Выронил сердце?! – Царь побледнел. – Быть того не может…
– И все же это так. – Царевич Спентодата старался смотреть прямо в лицо пророку, но не выдержал и отвел глаза. – Верховный жрец выронил сердце.
– По закону он подлежит изгнанию, – улыбнулся Спитама. – Но здесь, как я понимаю, исключительный случай? – Он выжидательно замолк.
– Исключительный, – подтвердил визирь. – Верховный карпан закричал, что ослеп от злой силы, которая должна была поразить тебя, шахиншах, солнце…
– Довольно, – остановил его царь. – Когда это случилось?
– Ровно в полдень, – призывая небо в свидетели, поднял руку визирь.
– Ты как раз поджег тогда воздух, – заметил царь, повернув голову к Спитаме, и помрачнел.
– Что это было за колдовство, карпан не сказал, доблестный визирь? – спокойно осведомился пророк.
– Велишь ответить на его вопрос, шахиншах?
– Отвечай, – разрешил царь.
– Верховный карпан объявил, что ты, Спитама, замыслил страшное зло против шахиншаха, солнца солнц и надежды Вселенной. Причем оно настолько неистово и велико, что ослепило карпана и даже заставило его выронить бычье сердце.
– А не подумал ли ты, несравненный Джамасп, – Спитама спешился и неторопливо обтер лошадь, – не закралось ли у тебя подозрение, что карпан, возводя на меня напраслину, просто-напросто хочет прикрыть собственную неловкость? Разве не угрожает ему изгнание? Разве не оскорблял он меня и раньше столь же чудовищной клеветой?
– Велишь отвечать, шахиншах?
– Отвечай.
– Нет, пророк света, ни о чем таком я не подумал. – Визирь твердо, но без злобы взглянул на Спитаму. – Верховный карпан сказал, что чувствует вонь гнилого мяса, слышит клацанье собачьих зубов и скрежет кошачьих когтей.
– Что это значит? – удивился царь.
– Он хочет извести тебя! – Младший принц шмыгнул носом.
– Он замыслил колдовство на смерть, – сурово сказал Спентодата.
– Верховный карпан сказал, что ты, Спитама, – пояснил визирь, – расчленил труп ребенка и спрятал его вместе с головой пса и кошачьей лапой, чтобы погубить царя.
– Где? – быстро спросил Спитама.
– На груди! – выкрикнул младший царевич. – Вот где!
Спитама разорвал на себе рубаху и обнажил худое загорелое тело. Отчетливо вырисовывались ключицы и ребра.
– Смотрите же все, – сказал он печально. – Здесь ничего нет. Наверное, вы неправильно поняли карпана. Зло действительно можно затаить в сердце, но гнусные орудия колдовства следует искать в ином месте. Вели найти, царь! Я весь тут перед тобой.
– Что было у тебя в том горшке? – буркнул Виштаспа, стараясь не глядеть на пророка.
– Здесь? – спросил Спитама, доставая из хурджума завернутый в тряпки горшок. – Ничего из тех мерзостей, о которых поведал визирь. – Он протянул царю сосуд с серебряным шариком на пробке. – Только сила, похищенная по рецептам вавилонских магов у молнии.
– Не прикасайся, отец! – в ужасе закричал маленький принц.
– Не прикасайся, шахиншах! – доблестный визирь резким ударом выбил горшок из рук Спитамы.
Хрупкая керамика тяжело ударила о булыжник дороги и разлетелась на мелкие осколки. Пораженные страхом персы увидели странное сооружение из металлических дисков, похожих на китайские с дыркой монеты, которые соединялись друг с другом тонкими проволочками. Все диски были нанизаны на черный матовый стержень, заканчивающийся бронзовой пробкой с серебряной шишечкой на конце. Стержень разбился от удара, и диски распались, а пропитывающая окружавшую их материю вязкая, дымящаяся жидкость медленно поползла по камням, шипя и закипая, как вода в котле.
– Что ты наделал, неразумный! – огорчился Спитама. – Понадобится не меньше семи месяцев, прежде чем я вновь смогу собрать хранилище молний. Ты разрушил одну из семи несравненных драгоценностей мира! – Ползая на коленях, он стал собирать свои диски. Густая, источающая едкий дымок жидкость обжигала его руки, но он, не чувствуя боли, подбирал драгоценные кружки[14].
Остальные молча следили за ним.
Наконец Спитама бережно спрятал диски и проволоку в суму. Затем вытер руки тряпкой и смазал их густым молоком, несколько капель которого осторожно вытряс из бутылочки зеленоватого финикийского стекла.
– Прости мне обидные слова, которые сгоряча сорвались, – сказал он визирю. – Я не хотел оскорбить тебя, благородный Джамасп. – Он вскочил в седло и повернулся к царю. – Приказывай дальше, шахиншах, надежда Вселенной.
– Зачем ты просил опечатать твою келью, Спитама? – спросил царь.
– Чтобы твой визирь не нашел там случайно собачью голову и трупик ребенка, о солнце солнц. Вели обыскать мою кровать, шахиншах. Больше там ничего нет… Скажи мне, великий визирь, в мою комнату никто не заходил?
– Нарушить приказ царя?! – Визирь был настолько удивлен, что даже не спросил у царя разрешения ответить пророку. – Ты шутишь, чужеземец! Кто бы осмелился прикоснуться к шахской печати? – Он снисходительно улыбнулся. – Можешь быть совершенно спокоен. Хоть ты и знаешь все наперед, но оставь напрасные сомнения. Если желаешь, мы в твоем присутствии допросим стражу.
– Всего не знает никто, защитник справедливости. Но многое, ты прав, я действительно умею предвидеть. Поверь мне, что это не столь уж и трудно, когда близко узнаешь таких замечательных мужей, как наш верховный Зах.
– Что ты хочешь этим сказать? – Царь мрачнел все более.
– Сказать? Ничего, шахиншах. – Спитама горько покачал головой. – Но предсказать я все же попробую. Посмотрим, насколько точно сбудутся мои предсказания. – Он взмахнул рукой, призывая в свидетели небо. – Ты, шахиншах, осудишь невинного. Но это еще не все. Ты, о доблестный визирь, будешь сегодня обманут своими слугами, а когда ты, Виштаспа, – он дерзновенно назвал царя только по имени в присутствии посторонних, и визирь в ужасе закрыл глаза, – когда ты поймешь, что можешь лишиться самого дорогого, свет озарит твою душу. Вслед за тобой сияние Ахуромазды узрит и Хутаоса, царица твоя.
– Это все? – спросил шахиншах.
– Нет, не все, – с вызовом ответил пророк. – Великого визиря Джамаспа я награжу за верность тебе всевидением, принца Спентодату сделаю неуязвимым для вражеских стрел и мечей, а маленькому Пешьотану подарю чашу молока, которая сделает его бессмертным[15] до самого воскресения мертвых. А теперь веди меня в темницу, визирь, я твой пленник. – Он устало слез с лошади и, поклонившись до земли, вручил Джамаспу поводья.
– Не спеши, – остановил его царь. – Я еще не обвинил тебя.
– Если бы Зах не входил ко мне, – Спитама подступил к царю, но Виштаспа отвернулся, – он бы никогда не выпустил из рук бычье сердце. О нет! Он побывал в моей комнате, или я плохо знаю людей. Ты обвинил меня, государь.
– Я уже говорил, ясновидец, что мне неприятна твоя манера отгадывать чужие мысли. – Виштаспа раздраженно поежился. – Не торопи события. Если будет нужно, я сам прикажу визирю арестовать тебя. А теперь садись в седло. Нас ждут.
…Судебное разбирательство по делу странствующего пророка Спитамы, подозреваемого в некромантии и преступном волхвовании против высочайшей особы, происходило в тронном зале.
Виштаспа восседал на возвышении под балдахином в полном царском облачении. Позади него стояли два прислужника: с опахалом и зонтом о семи спицах, изображающим священное древо жизни. В правой, карающей длани шахиншах держал судейский жезл, в левой – остроконечный посох с бирюзовым набалдашником. По левую сторону от трона, ближе к сердцу, сидела вся царская семья, по правую – стояли визири и члены высокого дивана. Жреческая коллегия во главе с горбуном Захом расположилась в противоположном конце зала. Обвиняемого и свидетелей поставили у подножия трона. Их, обнажив мечи, стерегли стражники. Шахский шут Пок сидел на полу и преспокойно играл сам с собой в алчик. Бараньи кости гулко стукались о мраморные плиты.
– Признаешь ли ты, что все это находилось в твоей комнате и было извлечено в твоем присутствии? – спросил обвиняемого великий визирь Джамасп, по знаку которого один из стражников развернул плат с вещественными доказательствами.
При виде отвратительных атрибутов некромантии царица вскрикнула и закрыла лицо руками. По рядам карпанов пронесся возмущенный ропот.
– Признаю, – ответил Спитама.
– Смерть ему! – закричали жрецы.
Царь поднял жезл и утихомирил собрание.
– Признаешь ли ты, что все это принадлежит тебе и сделано тобою с целью причинить вред?
– Нет и нет. – Спитама брезгливо отвернулся от разложенных на платке предметов. – Мне это не принадлежит. Моя рука не касалась подобной мерзости.
– Но они найдены у тебя? – вновь спросил Джамасп.
– Да.
– Как же ты объяснишь это? Как докажешь свою непричастность?
– У греков, доблестный визирь, от обвиняемого не требуют доказательств невиновности. Доказать вину должен судья.
– Мы не греки, – сказал царь. – Отвечай на вопрос, Спитама.
– Слушаю и повинуюсь, шахиншах. – Пророк отдал поклон. – Я вновь и вновь утверждаю, что предъявленные судом предметы мне не принадлежали. Как они оказались под моим ложем, не знаю. Могу лишь предполагать, что их туда подкинули.
– Начальник дворцовой стражи! – хлопнул в ладоши великий визирь.
Вперед, гремя доспехами, выступил хрупкий юноша с пушком на румяных щеках.
– Скажи нам, начальник, – спросил визирь, – была ли опечатана келья присутствующего здесь проповедника Спитамы? И если была, то когда именно? Скажи только правду, как и подобает персу.
– Дозволь ответить, шахиншах, солнце солнц…
– Довольно! – Виштаспа поднял жезл. – Джамасп вершит справедливый суд от нашего имени. Впредь обращайся прямо к нему. Остальные – тоже.
– Помещение, занимаемое Спитамой, было опечатано вчера перед рассветом, великий визирь – хранитель справедливости.
– По чьему повелению?
– Царя царей.
– Кто наложил государственную печать?
– Государственную печать, хранитель справедливости, наложил по твоему поручению судья дивана.
– Это так? – Визирь повернулся к судье.
– Начальник дворцовой стражи сказал правду, – ответил судья.
– Кто присутствовал при наложении печати?
– Пророк Спитама, вон тот стражник, – юный начальник указал на стоящего перед троном рыжеволосого великана, – и я.
– Как твое имя? – спросил стражника визирь.
– Кэхьон, хранитель справедливости! – Стражник топнул ногой и сделал воображаемым мечом на караул. – Гвардеец первой сотни бессмертных, участник Туранской войны.
– Скажи нам, ветеран, ты присутствовал при наложении печати?
– Присутствовал!
– Это была третья стража?
– Третья!
– Как протекало дежурство, ветеран?
– Как должно!
– Как все-таки?
– Никаких происшествий!
– Никто не заходил в комнату? И не пытался зайти?
– Никто!
– Кому ты сдал дежурство?
– Ему! – Кэхьон локтем толкнул стоящего рядом верзилу с бельмом на глазу.
– Стражник Арджасп, – светски улыбаясь, пояснил начальник. – Гвардеец первой сотни и тоже ветеран Туранской войны. При сдаче поста печать была проверена.
– Так? – спросил визирь.
– Точно так! – топнул Арджасп.
– Все ясно, – зевнул царь.
– Остается добавить, шахиншах, – визирь прижал руку к сердцу, – что в последний раз печать была проверена уже в моем присутствии. Можно считать доказанным, что в комнату Спитамы за время его отсутствия никто не проник.
– Ты согласен с выводами суда, пророк? – спросил Виштаспа.
– Разреши мне задать несколько вопросов, шахиншах? – попросил Спитама.
– Спрашивай, о чем хочешь.
– Мой первый вопрос к великому карпану.
– Слушаю тебя, – откликнулся горбун.
– Скажи мне, Зах, сам-то ты веришь в колдовство?
– Кто может в том усомниться?
– Ты веришь, что с помощью всех этих когтей и зубов можно наслать зло?
– Не только верю, но и знаю.
– А еще что может сделать колдун?
– Его возможности почти безграничны.
– Он может сделаться невидимым?
– Очень легко.
– Проходить сквозь стены?
– Проще простого.
– И ты сам знаешь такие секреты?
– Я говорю только о том, что знаю.
– Ну разумеется, ведь ты слывешь искуснейшим магом!.. Но скажи мне, почтенный Зах, искусство развязывать узелки без помощи рук, отворять дверь на расстоянии тебе знакомо?
– Оно доступно любому бродячему фокуснику! А ты обращаешься к великому карпану… Конечно, я мог бы шутя проделать все эти фокусы.
– Мог бы?
– Разумеется! Мне ли, творцу невиданных чудес, не уметь развязывать узелки? Жаль, что сан не позволяет сделать это в твоем присутствии.
– Да, сан ему не позволяет, – подтвердил судья дивана.
– Нет так нет! – развел руками Спитама. – Благодарю тебя, царь магов. Мои вопросы к тебе исчерпаны. Следующий вопрос я хотел бы задать великому визирю.
– Говори, – разрешил Джамасп.
– Как ты полагаешь, хранитель справедливости, можно ли надеяться на замки и печати в условиях, когда любой карпан, даже просто фокусник, как сказал Зах, способен открывать замки и развязывать узелки?
Но, прежде чем визирь успел сообразить, куда клонит подсудимый, вмешался Зах.
– Перед царской печатью бессильно всякое колдовство! – взвизгнул горбун. – На ней крылатый бык! Сам Митра!
– Согласен, почтеннейший! – обрадовался Спитама. – Но, в таком случае, едва ли возможно причинить колдовством вред священной особе, самому шахиншаху! Не так ли?
В тронном зале настала тишина. Все затаили дыхание.
Первым опомнился Зах.
– Мне кажется, – он значительно прокашлялся, – подсудимый хочет увести разбирательство в сторону. Какая, в сущности, разница, мог или не мог причинить он своим колдовством вред? Главное для нас заключается в том, что он злоумышлял против священной особы шахиншаха. А это доказано!
– За что меня судят, великий визирь? – вскричал Спитама. – За умысел или же за деяние?
Визирь беспомощно оглядывался то на жрецов, то на трон.
– За умысел, – пришел на помощь царь.
– Пусть так, – просветлел лицом Спитама. – За умысел нельзя казнить мучительной смертью.
– Тебя не станут терзать, – успокоил Виштаспа. – Значит, ты сознаешься в преступном умысле?
– Дозволь мне продолжить, шахиншах!
– Продолжай, – нехотя согласился царь.
– Итак, мы все пришли к согласию, что священная особа не подвластна злому деянию, и даже ее печать с крылатым быком оному препятствует. Так, верховный карпан?
– Так, – подумав, подтвердил Зах.
– Но разве нет возможностей обойти печать? – Спитама сделал долгую паузу. – Разве верховный жрец не признал здесь, что может проходить сквозь стены? Все слышали?
– Это ты на кого намекаешь, бродячий некромант? – с угрозой спросил Зах. – На меня? На главу коллегии карпанов и кави Ирана?
– Спаси меня Ахуромазда от такой страшной мысли! – В притворном ужасе Спитама закрылся широким рукавом длиннополой рубахи из домотканой холстины. – Но ведь сам карпан признал, что колдовское искусство позволяет проходить сквозь стены, становиться невидимым. Почему бы не предположить тогда, что неизвестный недоброжелатель незримо для присутствующих здесь бравых воинов проник в мой покой и подбросил все эти гадости? Я ничего не утверждаю. Я только спрашиваю: такое возможно?
Вновь воцарилась настороженная тишина.
– Ответь ему, верховный карпан, – распорядился наконец царь.
– Что я могу сказать, шахиншах? Такое безусловно возможно. Но где, позволь спросить, доказательства? Предполагать, конечно, можно всякое. Только следует ли суду заниматься предположениями? Вот в чем вопрос. – Горбун удовлетворенно хмыкнул.
– Говори теперь ты, Спитама. – Виштаспа наклонился к пророку. По всему было видно, что он с интересом ожидает продолжения диспута. – Что ты можешь возразить нашему Заху?
– Ровным счетом ничего. Я абсолютно согласен с верховным. Суд не должен заниматься предположениями. Оставим кости гадальщикам, не так ли, Пок?
– И зубастым. – Шут разинул рот, демонстрируя голые десны, и сделал вид, что со смаком обгладывает бараний позвонок. – Нет ничего вкуснее мозга, – зачмокал он.
Раздался дружный смех.
– Молчи, дурак! – прикрикнул царь, не в силах скрыть улыбку. – Выходит, ты признаешь правоту Заха, пророк?
– А как же иначе? Высокому суду действительно не подобает руководствоваться голословными утверждениями и бездоказательными предположениями. Все признают, что при желании почти любой из присутствующих магов мог тайно проникнуть ко мне. Но доказательств нет, и суд не может позволить себе поверить в такую возможность. Поэтому трижды прав верховный карпан! Но меня, пророка света, борца со скверной и мерзостями, обвиняют в чудовищных поступках, и высокий суд склоняется на сторону клеветников! – Спитама резко повернулся к жрецам и указал пальцем на горбуна. – Где же здесь доказательства? Прости, почтенный Зах, но тут мы с тобой расходимся.
– Вот они доказательства, – жрец пренебрежительно скривил губы, – на твоем платке.
– Это действительно твой платок? – спросил визирь, которому не терпелось оказаться вновь в центре внимания. – Так?
– Так! Но и только. Комната тоже моя и постель тоже, но из этого не следует, что я занимался некромантией. Где труп, от которого взяты представленные здесь части? Его нашли? Моя причастность к его расчленению установлена? Молчишь, хранитель справедливости? Как ты мог, как все вы могли поверить, что я способен хотя бы притронуться к падали? Разве не учил я вас, что мертвая плоть является самой нечистой? Она загрязняет живых, оскорбляет землю, оскверняет огонь! Как же вы смели возвести на меня такое? Уберите эту падаль и совершите потом подобающее очищение. Все вы нечисты теперь сорок три дня, и я вместе с вами… Дворец же, куда вы бездумно привнесли смерть, окурите священным кипарисом, обмойте бычьей уриной, плодотворящей землю, и молоком, питающим жизнь. Больше я вам ничего не скажу.
– Может быть, ты, Спитама, располагаешь еще какими-нибудь доказательствами своей невиновности? – мягко спросил царь. – Или желаешь выставить свидетелей? Назови их суду. Поверь мне, что, если бы ты не попросил опечатать твою келью, все обвинения были бы развеяны. Ты сам дал оружие против себя.
– Еще бы! – торжествующе захохотал Зах. – Он потому и попросил опечатать дверь, что боялся разоблачения! Вдруг забредет кто-нибудь и увидит, чем занимается пророк света! Пусть попробует опровергнуть мои слова! – Он самодовольно окинул взглядом коллег.
– Думаю, это будет не так-то легко, – заметил визирь.
– Почему ты молчишь, Спитама? – участливо осведомился царь. – Твое молчание может быть истолковано как признание вины.
– Помнишь, царь, ты позволил мне сесть на твоего вороного?
– Конечно, Спитама! Я был очень удивлен, когда Черный Алмаз не сбросил тебя с седла. Ты, наверное, околдовал его, когда шептал ему на ухо какие-то заклинания?
– Не заклинания, – Спитама не спускал с шахиншаха неподвижного, завораживающего взгляда, – я сказал ему о своей невиновности. Теперь он мой свидетель, Виштаспа. Настанет час, и он заговорит.
– Пусть будет по-твоему. – Виштаспа разочарованно откинулся на высокую прямую спинку царского кресла.
– Заметь, шахиншах, – горбун вновь выскочил вперед, – он начал клясться в невиновности еще до того, как ему предъявили обвинения! Недаром народ говорит, что у лжеца память коротка. А еще…
– Чистому золоту нечего бояться земли, царь, – перебил жреца Спитама. – Я давно ждал, что меня обвинят в чем-то подобном, потому и просил опечатать дверь на то время, пока буду отсутствовать.
– Почему же это ты «ждал»? – передразнил его Зах. – Народ говорит: «У кого счет в порядке, тому нечего бояться проверки. Никто не скажет, что его айран[16] кислый».
– Ты, я вижу, знаток пословиц, почтенный, – Спитама обернулся к верховному карпану, – потому я отвечу тебе пословицей моего народа: «Верблюда под ковром не спрячешь». Вот почему я готовился к подлости. Горе не извещает, когда придет.
– А в Иране говорят, – не растерялся Зах, – «верблюд стоил бы дешево, если бы не его ошейник. Кто украл яйцо, украдет и верблюда. Лгун забывчив».
– На всех лает собака, на меня – шакал.
– Лису спросили: «Кто твой свидетель?» Она ответила: «Мой хвост».
На этот раз карпану удалось рассмешить весь зал. Он даже отвернулся, чтобы скрыть самодовольную улыбку, и с независимым видом возвратился в толпу жрецов. Но Спитама и не думал сдаваться.
– Народ обманешь, да бога не удастся обмануть. Разве не говорят у вас в Иране, что не каждый, у кого есть борода, – дедушка? Так помните же мои слова. Когда вор у вора крадет, горе последнему вору. Ты бросил в меня песок против ветра, карпан, смотри, как бы не запорошило глаза. А теперь суди меня, великий визирь, только не забывай, хранитель справедливости, что выпущенную стрелу обратно не возвратишь.
– Он еще угрожает! – не выдержал Зах.
– Можно убить живого, но как оживить мертвого? – не обращая на карпана внимания, заключил Спитама. – Я в твоей власти, визирь.
– Выноси свой приговор, Джамасп, – взмахнул жезлом царь.
– Жреческая коллегия настаивает на обвинении проповедника Спитамы в преступном умысле против священной особы шахиншаха?
– В полной мере! – торжественно провозгласил Зах. – И еще мы вменяем ему в вину мерзостное ремесло некроманта, запрещенное по всей стране.
– Насколько доказана вина Спитамы?
– Она доказана полностью, хранитель справедливости.
– Какого мнения придерживается судья дивана?
– Предъявленные суду улики свидетельствуют сами за себя. – Судья с кроткой улыбкой отдал поклон визирю. – Принадлежность их подсудимому неоспорима.
– Благодарю тебя, ревнитель закона! – выкрикнул Зах.
– Какое наказание предусматривает закон? – Визирь старался не встречаться со Спитамой взглядом.
– Закон вынуждает нас прекратить жизнь подсудимому, – с готовностью разъяснил судья.
– Только не это! – ужаснулась Хутаоса.
– Благодарю тебя, великая царица, – склонился перед ней Спитама. – Ты видишь свет.
– Законы превыше нас, – сурово сказал визирь.
– В данном случае они позволяют нам быть милостивыми, – заверил судья.
– Я обещал избавить Спитаму от мук, – настоятельно напомнил Виштаспа, – и хочу сдержать свое слово.
– Несомненно, шахиншах! – тотчас откликнулся судья. – Спитаме будет разрешено самому избрать себе способ прекращения жизни.
– Выбирай яд, Спитама! – выкрикнул Пашьотан. – Ты умрешь быстро и безболезненно!
– Ты очень добр, мальчик! – Пророк ободряюще кивнул принцу.
– Лучше упади на меч, – посоветовал старший царевич.
– Я всегда говорил, что ты станешь великим воином. – Спитама поклонился на все четыре стороны. – Благодарю за советы и милостивое ко мне сочувствие, но я предпочту голод.
– Голод? – удивился царь.
– Как так голод? – не понял визирь.
– Очень просто, – кротко разъяснил Спитама, словно его это ничуть не касалось. – Если человеку не давать есть, он безусловно умрет. Не правда ли, ревнитель закона? Так вот, пусть меня посадят в подвал и оставят в покое.
– А как насчет воды? – уточнил дотошный судья дивана.
– О! Боги не допустят такого надругательства! – Царица гневно сжала кулачки. – Пусть Спитаме оставят воду, государь.
– Но тогда он сможет прожить довольно долго, – напомнил судья.
– Это уж воля божья, – усмехнулся пророк. – Мне лично спешить некуда.
– Протестую! – Зах выбежал на самую середину. – Он хочет избегнуть справедливой кары! Он надеется выиграть время и при помощи черной магии учинить побег. Не выйдет! Жреческая коллегия не может позволить какому-то проходимцу издеваться над нашими законами. Смерть так смерть! Пусть этот обманщик, сулящий всем и каждому вечную жизнь, хоть что-нибудь сделает для себя. Давайте посмотрим, как поведет он себя на лобном месте. И отберите у него перстень Невидимости!
Жрецы одобрительно загудели.
– Я нахожу требование коллегии справедливым, – заметил судья.
– Только что ты сам предложил мне выбрать смерть, ревнитель закона, – возразил Спитама и показал руки – кольцо исчезло.
– Нельзя брать слово назад, – рассудил великий визирь. – Я считаю, что выбор сделан. Спитама честно воспользовался своим правом.
– Согласен, – уклонился от спора судья. – Но вопрос с водой по-прежнему неясен.
– Ты так думаешь? – Царица быстро отерла мелкие злые слезы. – Знаешь ли ты, что значит умереть от жажды? О государь! Умоляю! Ты же обещал избавить его от мук!
– Он сам выбрал смерть, – сказал непримиримый Зах. – Выбор, таким образом, сделан; хранитель справедливости прав. Только перстень найти надо. Пусть обыщут его.
– Я вовсе ничего не хотел сказать о воде… – Визирь с надеждой повернулся к царю, но тот медлил с окончательным решением.
– В самом деле, Спитама, – после долгого молчания сказал Виштаспа, – ты и мне говорил, что знаешь средство для вечной жизни. Значит ли это, что ты способен одолеть смерть? И где твой перстень?
– Нет такого средства, которое могло бы противостоять насильственной смерти. Отрубленная голова обратно не прирастает. Помни, шахиншах, мертвого не оживить. – Стараясь унять озноб, Спитама крепко прижал руки к груди: – Скажи же наконец свое слово.
– Да будет так, – принял решение Виштаспа. – Казнить преступника голодом, как он сам того пожелал. Бросьте его в башню. Что же касается воды, то, дабы смерть не была мучительной, оставить в темнице двенадцатидневный запас… Тебе достаточно, Спитама?
– Твое милосердие безгранично, государь!
– И еще повелеваем, – царь энергично взмахнул жезлом, – снабдить его быстродействующим ядом, коим он вправе распорядиться по собственному разумению. После суда – обыскать!
И все стали восхвалять мудрость и доброту государя. Ревнитель закона тотчас отдал распоряжение писцам запечатлеть приговор на глиняной табличке, дабы впоследствии в назидание потомству перенести его на гранит.
…Но Спитама не пробыл в башне и двух дней, как по всему Балку разнеслась весть, что царский конь серьезно занедужил. «Великолепный конь Виштаспы, с которым не могла сравниться никакая лошадь»[17], наводивший ужас на туранцев и индов. Черный Алмаз упал в одночасье и уже не смог подняться. Ноги более не повиновались ему. Парализованные какой-то странной болезнью, они отказывались сгибаться. Даже искуснейшим кузнецам не удалось согнуть ни одну из них хотя бы в копыте. Ничего не добились и прославленные силачи, подымавшие в одиночку верблюда. Но странное дело! Благородное животное при всем при том не выказывало никаких признаков страдания. Конь исправно ел отборную пшеницу и пил снеговую воду, текущую с Афганских гор, радостным ржанием отзывался на зов знакомых кобылиц. Вот только стоять не мог.
Царь места себе не находил от горя. Он сам кормил и поил своего любимца, расчесывал ему гриву и хвост, но поднять, сколько ни пытался, не сумел. Он и за уздечку тянул и слова ласковые говорил, но ничто не помогало. По всему было видно, что Черный Алмаз и сам бы был рад встать на все четыре копыта, да только не мог. Лежа на боку, он силился сдвинуться с места, мотал шеей, но тонкие сильные ноги его были недвижимы, словно к земле приросли. Видя, как страдает хозяин, конь приподнимал голову, тянулся к нему влажными губами, но скоро уставал и ронял тяжелую голову обратно на сено. Умные большие глаза его переполняла темная вода печали.
Стал на колени царь, прижался лицом к горячей голове безмолвного друга и, ощущая, как прядает острое ухо его, как бьется каждая извилистая жилка, вспомнил вдруг о пророчестве Спитамы.
Он энергично вскочил, вытер слезы и радостно хлопнул в ладоши.
– Эй, стража! Немедленно доставить мне сюда узника из угловой башни! Да принесите свежих лепешек и кувшин холодного айрана, чтобы он смог хорошо поесть.
Но Спитама, когда гвардейцы из первой сотни привели его в царские конюшни, от угощения отказался.
– Нет, Виштаспа, – покачал он головой, – приговор твой все еще в силе, и не годится поэтому нарушать слово. Иное дело, если ты пересмотришь его, тогда я готов подчиниться.
– Может быть, и пересмотрю. – Царь весело подмигнул Спитаме, словно тот был соучастником детских его игр. – Твои проделки? – кивнул он на коня, который силился дотянуться губами до босых ног пророка. – Отвечай честно и прямо.
– Мои, – с готовностью признал Спитама.
– Я так и думал, – с облегчением вздохнул царь. – Не случайно я спрашивал, хватит ли тебе двенадцати дней!
– Я же сказал тебе, что хватит.
– Ты и за три управился.
– В моем положении тянуть не имело смысла. Того и гляди, Зах убийцу подошлет.
– В башню? – Царь недоверчиво прищурился.
– Для карпана не существует запоров. – Спитама присел погладить коня. – В этом-то я убедился… Царская печать ему тоже не преграда.
– Ладно, пророк, – примирительно промолвил царь. – Об этом после… Колдовство снять, конечно, сможешь?
– Конечно, смогу.
– Чего потребуешь взамен?
– Я обещал тебе, принцам и визирю четыре благодати, ничего для себя не требуя. Стану ли я теперь выторговывать условия?
– Четыре так четыре! – ударил Виштаспа себя по колену. – Ровно столько, сколько ног у коня! Обязуюсь исполнить четыре твои желания, Спитама. Называй!
– Следуй учению Ахуромазды, – загнул палец пророк.
– Последую! – призвал небо в свидетели царь.
– Пощупай ему ногу, – сказал Спитама.
– Какую?
– Любую.
– Переднюю правую! – Царь погладил ногу коня, и она вдруг ожила в его руках, сначала согнулась в колене, а затем свободно вытянулась, налитая силой, «так как слово шаха было истиной»[18].
– Принц Спентодата будет прекрасным воином, – сказал Спитама. – Пусть он понесет знамя Ахуромазды другим народам во главе большой армии.
– Правую заднюю! – нетерпеливо потребовал царь. – Конечно, конечно, – спохватился он. – Я дам Спентодате войско.
Надо ли говорить, что и эта нога вороного ожила? Все позднейшие письменные источники, в том числе и «Зардуштнамэ», подробно описывают эту удивительную процедуру. Пусть она всего лишь наивная легенда, цветистая и причудливая, как все на Востоке, но что с того?..
– Не забудь о своей царице, – напомнил Спитама. – Ведь это она спасла мне жизнь!
– Она уже прониклась твоим учением, – пробормотал царь, хватаясь за третью ногу вороного.
– А теперь, царь, тебе остается только одно: казнить Заха и тех карпанов и кави, которые помогали ему строить против меня козни. Предатели-стражники тоже не должны уйти от возмездия, как, впрочем, и неправедный судья.
– Ты, оказывается, мстителен, пророк! – поднял голову царь. – Разве это согласно с учением света? – Он с интересом вглядывался в Спитаму, который предстал теперь перед ним в совершенно ином облике.
– Истина двойственна, Виштаспа, – грустно кивнул пророк. – Кажется, я уже говорил тебе об этом когда-то.
– А простить ты не можешь?
– Я-то могу, но они не простят. Прощенный враг ненавидит еще сильнее. Либо я, либо они, Виштаспа.
– Может, хватит одного Заха?
– Нет, царь, не обольщайся. Если ты не проявишь достаточной твердости, то восстановишь против нас всю жреческую коллегию, а это преждевременно. Вы, персы, правильно говорите: враги делятся на три разряда – враг, враг друга, друг врага. Верховный карпан мой и, следовательно, твой враг, остальные – его друзья, а потому – враги наши.
– Нелегко будет справиться с карпанами.
– Я буду рядом с тобой.
– Опора карпанов в коллегиях Вавилона.
– Ты сокрушишь его. Если не ты, то твой сын или сын твоего сына.
– Вавилон – государство или Вавилон – веру?
– Веру подорвет моя правда. Я понесу ее туда.
– Как-то примет еще народ твою Авесту?
– Я дам ему ее из своих рук.
– А нельзя нам просто изгнать Заха и его шайку?
– Нет, государь, ничего не получится. Изгнанники возвращаются. Я требую смерти для них – таково мое четвертое условие.
И прежде чем Виштаспа успел ответить, Черный Алмаз весело заржал, вскочил на ноги и принялся нетерпеливо рыть землю копытами.
– Вот ты и решил, государь, – тихо сказал Спитама.
Он поднял руку, призывая в свидетели небо. Под солнечными лучами алым светом взорвался дивный камень.