Черный кофе немного отрезвил Конклина. Дэвид к тому времени уже пришел к заключению, что может смело положиться на него. Бывший Джейсон Борн ценил таланты в прошлом смертельного врага своего и не скрывал этого. Они проговорили до четырех утра, определяя окончательные контуры их стратегического плана, основанного на реальных фактах и учитывающего различные варианты будущего развития событий. По мере того, как алкоголь испарялся, Конклин все более активно включался в работу. Он придавал четкую форму расплывчатым рассуждениям Дэвида и изыскивал нужные слова для выражения тех высказанных Уэббом предположений, которые считал вполне обоснованными.

— Мы представляем себе в общих чертах сложившуюся на данный час ситуацию, усложненную похищением Мари, и нам известно также, что у них что-то разладилось, лопнула какая-то нить, — промолвил Алекс. — А теперь мы должны, как верно заметил ты, обрушить на них, не теряя времени, мощный удар, от которого им никогда не оправиться.

— Будем откровенны до конца, — перебил его нетерпеливо Уэбб. — Я вломился сюда, угрожая тебя убить. Подобный настрой был вызван той мерзостью, с которой я столкнулся в последние Дни, начиная от сценария Мак-Эллистера и угрозы Бэбкока отправить за мной группу захвата и кончая этим холодным, с британским акцентом голосом, который приказал мне по телефону раз и навсегда позабыть о «Медузе», если не хочу, чтобы меня как невменяемого навсегда засадили в каталажку для умалишенных. В общем, они загоняли меня в угол, а я в ответ обещал разоблачить их всех вместе с «Медузой».

— Сделаем-ка крутой вираж в сторону и займемся конкретным делом, — проговорил Конклин, подливая себе кофе. — Мы такой преподнесем им сюрприз, что они просто взвоют!

— О чем это ты?

— Пока не знаю. Придется поломать над этим голову. Мы должны придумать что-то такое, чего они никак не ожидают, и что выведет из равновесия их стратегов, кто бы они ни были. Чутье мне подсказывает, что события развиваются вовсе не так, как им того хотелось бы: где-то и в чем-то ими допущен просчет. Если только я не ошибаюсь, нетрудно предположить в свете вышесказанного, что кто-то из них непременно попытается теперь связаться со мною.

— Тогда вытаскивай свои записки, просмотри их и выбери пять или шесть кандидатов в связные, — предложил Дэвид.

— На то, чтобы составить команду, уйдут часы, а может, и дни, — возразил разведчик. — Перед нами же уже высятся баррикады, и их нужно немедленно брать. У нас нет лишнего времени… у тебя его нет.

— На такие цели время всегда должно найтись! Приступай же к формированию группы.

— Послушай, мы можем действовать по-другому, — не сдавался Алекс. — Панов подсказал тебе куда лучший путь.

— Мо?

— Ну да! Он же упоминал о твоей истории болезни как об официальном документе.

— Упоминал, говоришь, об истории болезни? — Уэбб как-то подзабыл о ней, а вот Конклин помнил. — Но при чем тут она?

— Да ведь со ссылками на нее и было заведено новое досье на тебя. Я обращусь в службу безопасности и выдвину иную версию, отличную от представленной в твоем личном деле. Ну, а если вдруг мне это не удастся, то я смогу по, крайней мере дать свою трактовку изложенных врачами фактов. Благодаря этому хоть кого-то да удастся призвать к ответу, — правда, только в том случае, если я прав и у них действительно лопнула какая-то нить. Эта история болезни — единственное наше оружие. Она регистрирует голые факты, что же касается выводов, которые могут быть сделаны на их основе, то они в историю болезни не вносятся. А посему сотрудники службы безопасности несут персональную ответственность за составляемые ими характеристики на интересующих их ведомство людей и при одной лишь мысли о том, что кто-то обнаружил сбои в системе, будут готовы все пустить под откос. Этим-то мы и воспользуемся… Все, что нам нужно, — это подбросить им кое-что.

— Алекс, — промолвил Дэвид, приподнявшись со стула, на котором сидел напротив потертого дивана, — только что ты употребил слово «сюрприз».

— Я исходил из того, что их сценарий — далеко не безупречный, где-то они допустили промашку.

— Под сюрпризом, как представляется мне, можно понимать что угодно. Эти типы называют меня патологической личностью, шизофреником. А это значит, по их мнению, что я склонен предаваться «фантазиям»: иногда говорю правду, иногда — нет, хотя лгать никогда не лгу, поскольку отличить истину от вымысла я просто не в состоянии.

— Да, именно так они и говорят, — согласился Конклин. — А некоторые, возможно, и верят в это. Ну и что дальше?

— А вот что: почему бы нам действительно не преподнести им своего рода сюрприз? Устроить им такую западню, о которой они и не подозревают? У меня конкретный план: довести каким-либо образом до их сведения, будто Мари удрала из плена, тотчас связалась со мной, и я уже отправился в указанное ею место.

Алекс нахмурился сперва, затем глаза его расширились, морщины разгладились.

— Великолепно! — произнес он. — Господи, это действительно великолепно! Замешательство распространится в их рядах со скоростью лесного пожара: ведь в любой операции, даже не столь уж секретной, только два или три человека в курсе всех деталей, другие же пребывают практически в полном неведении. Боже мой, представляешь, что будет? Ведь это было санкционированное сверху похищение! Те, кто задумал всю эту авантюру, могут по-настоящему запаниковать и сцепиться друг с другом: кто захочет из них взять вину на себя?.. В общем, вы придумали замечательный ход, мистер Борн!

Как ни странно, Уэбб не обиделся, услышав подобное обращение, а принял это как должное.

— Послушай, — сказал он, вставая, — мы оба порядком устали. Нам известно уже, как раскручивать это дело, так давай-ка поспим часок-другой. А когда проснемся, еще раз обсудим наш план… Лучше хоть слегка подремать, чем вовсе глаз не смыкать, — чему-чему, а этому нас жизнь давно научила.

— Ты возвратишься в отель? — спросил Конклин.

— Конечно же нет! — ответил Дэвид, глядя на бледное, изможденное лицо разведчика. — Дай мне одеяло: Я устроюсь прямо здесь, у бара.

— Ты и впрямь научился не обращать внимания на мелочи, — заметил Алекс, поднимаясь с дивана, и, припадая на ногу, зашагал к кладовке, расположенной у камина. — Если даже по той или другой причине эта атака окажется последней в моей жизни, я все равно ринусь на приступ с криком «ура». Возможно, нам многое удастся расставить по своим местам. — Взяв одеяло и подушку с полки, Конклин повернул назад. — Представь себе, у меня вчера словно предчувствие было, что ты заявишься ко мне. Знаешь, чем занялся я после работы?

— Конечно: а разбитое бутылочное стекло на полу на что?

— Нет, я не об этом, а о том, что было до того.

— О чем же именно?

— А вот о чем. Ни с того ни с сего я вдруг наведался в супермаркет, накупил всякой всячины: мяса, яиц, молока, даже этого клейкого месива, которое зовется овсяной кашей. Помнится, раньше я ее в рот не брал.

— Аппетит, я знаю, у тебя отменный: коль проголодаешься, то и с горой управишься. Чего уж там скромничать!

— Когда мне действительно хочется есть, я иду в ресторан.

— Так к, чему же этот разговор?

— Просто вспомнилось мне, вот и все… Да ты ложись, поспи немного. Диван большой, устроишься удобно. А я пойду закушу. Сварю мяса, а заодно и пару-другую яиц. Да и покумекать хочу еще немного.

— Тебе тоже надо бы поспать.

— Два — два с половиной часика сна это не так уж плохо. Правда, в этом случае нам придется удовольствоваться проклятой овсянкой.

Александр Конклин, преисполненный твердой решимости идти до конца, шел по коридору четвертого этажа Госдепартамента. Его хромота была сейчас не так заметна, да и боль в ноге вроде бы приутихла немного. Алекс отдавал себе ясный отчет в том, что преобразило его. У него появилось дело, благородное по сути своей и требовавшее полной самоотдачи. Он должен приложить все усилия, чтобы достойно справиться со своим заданием, — с блеском, иными словами, если только он способен еще на такое. Само собой разумеется, за несколько часов не восстановишь здоровья, которое месяцами калечил, но мобилизовать свои внутренние резервы он все же сумеет. Залогом тому — его профессиональное мастерство вкупе с праведным гневом. Господи, какая ирония судьбы! Еще год назад он охотился за человеком по имени Джейсон Борн, а теперь вдруг стремится всею душою помочь Дэвиду Уэббу. И все потому, вероятно, что, как оказалось потом, без всяких на то оснований он пытался когда-то убить этого Джейсона Борна. Для него не было секретом, что, оказывая поддержку Дэвиду, он ставит под угрозу собственную жизнь, и все же сознательно шел на риск, считая, что долг превыше всего.

Изложенное выше — лучшее свидетельство того, что не всегда пробудившаяся совесть повергает человека в пучину уныния и пассивного созерцания, порой, наоборот, она придает ему силы и побуждает к действию, возвышая его в его же собственных глазах.

А заодно дает стимул побольше уделять внимания и своей внешности, решил Алекс в развитие этой мысли. Выйдя из дому, он заставил себя пройти несколько лишних кварталов, чтобы осенний уличный ветер разгорячил лицо, на котором годами не показывался румянец. И если к этому прибавить чисто выбритые щеки и отглаженный костюм в полоску, который прежде не надевался месяцами, то придется признать, что он мало походил на человека, которого Уэбб видел ночью.

Сейчас начнется спектакль, и оттого, как он исполнит свою роль, многое будет зависеть, думал Алекс, приближаясь к священным двойным дверям, за которыми находилось святилище — кабинет руководителя службы безопасности при Государственном департаменте.

На оформление пропуска ушло не много времени и еще меньше — на предварительное собеседование. Адъютант, по требованию Конклина, покинул кабинет, и Алекс остался один на один с сурового вида человеком — бригадным генералом, служившим когда-то в армейском центре «Джи-2», а затем вознесенным на высший пост во внутренней системе безопасности Госдепартамента.

Алекс решил сразу же захватить инициативу:

— Я пришел сюда заниматься не межведомственными дипломатическими разборками, генерал… Могу я вас называть генералом?

— Конечно, ко мне всегда так обращаются!

— Скажу откровенно, в беседе с вами мне хотелось бы послать ко всем чертям всю эту дипломатию, будь она проклята! Надеюсь, вы меня понимаете?

— Я понимаю только одно: вы не из тех, кто может рассчитывать на симпатию с моей стороны.

— Нравлюсь я вам или нет — это меня мало заботит, — признался Конклин. — Зато меня глубоко волнует судьба одного человека, Дэвида Уэбба.

— А что с ним стряслось?

— С ним?.. То, что, судя по вашей реакции, вы знаете этого человека, не вселяет в меня особых надежд. Итак, что же все-таки происходит, объясните мне, генерал.

— Ты что, сукин сын, решил, что здесь митинг?! Может, тебе еще и мегафон дать?! — заревел старый вояка.

— Мегафон мне не нужен, капрал, я хочу лишь знать правду. Разве не для того-то и существуете вы вместе со всей вашей службой, чтобы отвечать на возникающие у граждан вопросы?

— Полегче, Конклин! Когда ты приходил ко мне в последний раз, чтобы проверить состояние аварийного выхода и коммутатора, я не сидел сложа руки и выяснил кое-что относительно тебя. Так вот, от твоей некогда безупречной репутации мало что осталось сегодня: ни для кого не секрет, что ты пьешь напропалую. Я говорю это, чтобы ты не очень-то тут задавался. И предупреждаю: в твоем распоряжении не более минуты! Говори, что тебе надо, и проваливай, если не хочешь, чтобы я вышвырнул тебя вон, — ну а уж как, через окно или шахту лифта, — это на твое усмотрение.

Алекс заранее предвидел возможность того, что о его пьянстве будет доложено наверх, а посему брошенные ему в лицо обвинения не произвели на него никакого впечатления. Глядя на шефа службы безопасности, он заговорил спокойно, явно демонстрируя свое миролюбие:

— Генерал, я хотел бы сказать вам кое-что в ответ на ваши упреки, причем строго конфиденциально. Если же вдруг о нашем разговоре станет известно кому-то еще, для меня не будет секретом, кто из нас проболтался, и я введу в курс дела всю вашу службу. — Конклин сделал небольшую паузу и затем, не сводя пронизывающего взгляда с собеседника, продолжил: — По причинам, которых мы не можем сейчас касаться, содержание характеристик в наших досье нередко зависит от тех целей, которые преследуем мы при их составлении. Уверен, вы поняли, о чем это я.

Сановник Госдепартамента заставил себя посмотреть Алексу в глаза с видом человека, готового признать его правоту.

— О Господи! — произнес он доверительно. — Как часто мы предавали позору людей, которых сами же посылали в Берлин!

— Есть у нас такой грех! — согласился Конклин. — Но оставим это.

— Хорошо, хорошо! Я не в курсе всех ваших дел, но одно могу сказать: слава о вас ходит дурная. Один из ваших коллег посоветовал мне даже подальше держаться от вас, чтобы на меня не шибало перегаром.

— Знать не хочу, кто это такой: ведь при встрече с ним я могу и не удержаться и расхохочусь ему прямо в лицо. Дело в том, что я не пью. — У Алекса возникло ребяческое желание скрестить незаметно пальцы на ногах или большие пальцы рук, но он забыл, каким образом это делается. Продолжая разговор, он добавил резко и решительно: — Давайте вернемся к Дэвиду Уэббу.

— Так что же вас не устраивает?

— Да собственная моя жизнь проклятущая, солдат! Что-то вокруг происходит из ряда вон выходящее, а я так и не знаю, что именно! Этот сукин сын вломился прошлой ночью ко мне в квартиру и грозил убить меня. Он швырял мне в лицо бредовые обвинения, упоминая людей, которые у вас на довольствии: Гарри Бэбкока, Сэмюэля Тисдэйла и Уильяма Лэйнера. Мы проверили, все они из вашей секретной бригады, каждый — при деле. Интересно, чем они занимаются, черт бы их побрал? Один из них сообщил, будто вы пустили по следу Дэвида Уэбба группу захвата, — это что, тоже входит в правила, по которым вы играете? А другой сказал ему, что его снова упрячут в сумасшедший дом, а он ведь и так уже отсидел в двух психушках, да еще в нашей ведомственной клинике в Вирджинии, куда мы сами упекли его. Вышел он из этой больницы совершенно здоровым. Замечу, в башке его — множество всяких секретов, и нам не хотелось бы, чтобы о них узнал кто-то еще. Но парень сейчас в таком состоянии, что готов все разнести в пух и прах. И все это — из-за ваших дурацких затей. В сложившейся ситуации не столь уж важно, сами ли вы придумали их, просто ли поддержали, или проглядели по-глупому, что творится у вас под носом. Важно другое: он утверждает, будто располагает доказательствами того, что вы снова ворвались в его личную жизнь, перевернули ее вверх дном, загнали его в угол, отняли у него то, чем он дорожил больше жизни.

— Что за доказательства имел он в виду? — воскликнул изумленно генерал.

— Видите ли, речь идет о его жене, — промолвил Конклин ставшим вдруг бесцветным голосом.

— Ну и что же с нею приключилось?

— Ее выкрали из дома два человека, напоили каким-то зельем, затолкали в чей-то частный самолет и переправили на Западное побережье.

— Вы предполагаете, что ее похитили?

— Вы догадливы… А теперь сообщу вам нечто, что уж явно придется вам не по вкусу. Так вот, она подслушала разговор тех двоих с пилотом и поняла, что грязное дельце состряпали в Госдепартаменте, поскольку упоминалось неоднократно имя Мак-Эллистера, — впрочем, в какой связи, она не разобралась. К вашему сведению, пресловутый мистер Мак-Эллистер — из отдела Дальнего Востока, один из ваших ближайших помощников.

— Вот так дела!

— Скажу вам больше: мы с вами угодили в такую историю, что и подумать страшно! Во время заправки топливом в Сан-Франциско ей удалось удрать от своих охранников и дозвониться до Уэбба в штат Мэн, и тот не медля отправился к ней — Бог знает куда. Вы должны поразмыслить как следует, чтобы найти разумный выход из создавшегося положения. Впрочем, — в чем, в чем, а в этом я не сомневаюсь, — вам ничего не стоит заявить, что Дэвид Уэбб — типичный лунатик, который не остановится даже перед убийством собственной жены. При этом вы могли бы добавить еще, что никакого похищения не было, во что мне и самому хотелось бы верить.

— Этот человек — самый настоящий лжец! — заорал глава службы безопасности. — Я читал его историю болезни!.. Я… Ко мне заходили из-за Уэбба прошлым вечером… Не спрашивайте кто: я все равно не смогу сказать вам этого.

— Но что, черт возьми, происходит здесь? Не будете ли вы добры рассказать мне все как есть? — произнес требовательным тоном Конклин, наклонившись вперед и вцепившись руками в край стола, чтобы обрести опору и придать своей позе более решительный вид.

— Он — параноик, что еще могу я сказать о нем? Выдумывает различные небылицы и сам же верит в них.

— Правительственные доктора придерживаются иной точки зрения, — холодно проронил Конклин. — Так уж вышло, что я об этом кое-что знаю.

— А я — нет, черт подери!

— И, вероятно, никогда не узнаете, — заметил Алекс. — Но я, как оставшийся в живых участник операции «Тредстоун», настаиваю на том, чтобы вы связались с кем-нибудь, кто сможет сказать мне правду и снять с души моей камень, если только это реально. По-видимому, кто-то из ваших открыл банку с червями, которую мы предпочитали держать закупоренной. — Конклин вынул маленькую записную книжку и авторучку, написал несколько цифр, вырвал страницу и бросил ее на стол. — Это номер сверхсекретного телефона. Если вы попытаетесь выяснить, где он установлен, то единственное, что вам сообщат, — это фальшивый адрес. — Взгляд Алекса стал жестким, голос звучал твердо и в зловещей тональности. — По этому номеру следует звонить между тремя и четырьмя дня — только в это время. Пусть кто-нибудь свяжется со мной. Неважно, кто это будет. Не знаю, захотите ли вы устроить в связи с этим очередное достославное совещание для выработки плана дальнейших действий, но мне лично нужно одно: получить ответ на свой вопрос. Нам это просто необходимо.

— Вы несете околесицу!

— Хотелось бы, чтобы вы были правы. Но если это не так, то, значит, ваши люди затягивают себе петлю на шее: не забывайте, вы вторглись на чужую территорию.

Дэвида даже радовало то обстоятельство, что у него по существу не оставалось ни минуты свободного времени: иначе он погрузился бы в мучительные раздумья, а твердая убежденность в том, что он одновременно знает и слишком много, и слишком мало, сбивала бы его с толку.

После отъезда Конклина в Лэнгли он, вернувшись в отель, приступил к составлению списка первоочередных задач и основных направлений, по которым должна осуществляться намеченная ими с Алексом операция. Работа успокаивала его. Будучи фактически прологом предстоящих действий, она заставила его концентрировать внимание не столько на причинах, по которым он вносил в свой план тот или иной пункт, сколько на самих этих пунктах, и это было благом для него: размышления над причинами покалечили бы его рассудок столь же безжалостно, как мина — правую ногу Конклина. Об Алексе он старался не думать: в их отношениях слишком многое было неопределенно, и говорить о том, куда приведет их встреча — к совместной ли борьбе или в тупик — пока что не имело смысла. Правда, из этого вовсе не следовало, что Дэвид не знал, как вести себя с Конклином. Относительно бывшего своего противника он уже вынес окончательный, не подлежащий пересмотру вердикт: помощника лучше, чем Конклин, ему не найти. Искусный стратег, Алекс тщательнейшим образом обдумывал каждый шаг и заранее предугадывал все его возможные последствия.

Звонить Конклину Дэвид не мог. Когда они расставались, Алекс предупредил его, что не успеет он войти в кабинет руководителя службы безопасности при Госдепартаменте, как оттуда немедленно позвонят куда положено и оба его секретных телефона — один в Лэнгли, другой у него на квартире — тут же будут поставлены на прослушивание.

Опасаясь, как бы его не задержали на работе, Конклин решил не ходить сегодня на службу. С Дэвидом же он встретится уже в аэропорту, за полчаса до его отлета в Гонконг.

— Ты уверен, что за тобой нет слежки? — спросил он Уэбба. — А я вот нет. Они уже ввели тебя в свою программу, и, когда кто-то сидит у коммутатора, он не сводит глаз с нужного номера.

— Может, перейдешь на английский? Или на мандаринское наречие? Я немного знаю и то и другое. Зато в той белиберде, которую ты несешь, разобраться не могу.

— Поставить микрофон под твою кровать — пара пустяков для них. Надеюсь, ты и сам догадываешься об этом.

Воспользовавшись тем, что никаких контактов до встречи в здании аэропорта Даллеса не планировалось, Дэвид отправился в специализированный магазин на Вайоминг-авеню и сейчас стоял у кассы. Чтобы не таскать за собой чемодан, он решил купить большую легкую сумку, куда переложил лишь кое-что из своей одежды: громоздкая кладь доставляет уйму хлопот, и, кроме того, есть немалый риск, что после посадки ему придется потерять Бог знает сколько времени, прежде чем он получит в багажном отделении свои вещи. И уж конечно крайне глупо брать с собой здоровенный чемодан на колесиках, если не желаешь привлекать к себе внимания остальных пассажиров, летящих, как и он, вторым классом.

Купить все, что ему вдруг понадобится потом, он сможет практически в любом месте, куда занесет его судьба. Для этого надо только заблаговременно запастись деньгами, и немалыми: они всегда пригодятся. Руководствуясь этим соображением, он вознамерился посетить расположенный на Четырнадцатой улице банк.

За год до этого, пока правительственные эксперты выясняли, что же все-таки сохранила его память, Мари быстренько, не извещая никого о том, изъяла вклады Дэвида в цюрихском банке «Гемайншафт», а также и депозиты на имя Джейсона Борна, которые хранились в Париже. Деньги она отправила телеграфом на Каймановы острова[35], одному канадскому банкиру, которого знала, и открыла там секретный счет. Оценив ущерб, причиненный ее мужу официальным Вашингтоном, по вине которого он перенес неисчислимые физические страдания, чуть было не потерял рассудок и не лишился жизни, поскольку все остались глухи к его зову о помощи, она легко взяла на мушку правительство. Если бы Дэвид решил обратиться в суд, — а как бы то ни было, он мог всегда это сделать, — любой сообразительный адвокат согласился бы поддержать иск по возмещению убытков на сумму десять миллионов долларов, чтобы получить за это дело свои пять процентов.

На заседании государственной комиссии Мари поделилась своими мыслями относительно правомочности ее деяний с нервничавшим все время заместителем директора Центрального разведывательного управления. Она не оспаривала того, что государству не хватает фондов, а просто заметила, что, работая в финансовой сфере, пришла в ужас, когда узнала, что заработанные тяжким трудом доллары американских налогоплательщиков столь слабо защищены от расхитителей. Свои критические замечания в адрес системы она высказала хотя и в шокирующей манере, но спокойным голосом, — правда, ее глаза говорили куда больше слов. В общем, леди оказалась очень умным и сильным противником, и ее доводы возымели действие. Наиболее осторожные и мудрые члены этого синедриона[36] увидели логику в ее рассуждениях и прекратили спор. А присвоенные ею средства укрыли среди сверхсекретных ассигнований на непредвиденные расходы.

Когда требовались дополнительные деньги — на путешествие, машину или оплату жилья, — Мари и Дэвид звонили своему банкиру на Каймановы острова, и тот переводил по телеграфу требуемую сумму в один из полусотни банков, осуществляющих взаимные расчеты в Европе, США, на островах Тихого океана и на Дальнем Востоке.

Из автомата на Вайоминг-авеню Уэбб позвонил дружески расположенному к нему банкиру и слегка удивил того размером денежной суммы, в которой он нуждался непосредственно сейчас, и той, которую хотел получить в Гонконге. Баланс бесподобен: расходы на осуществление соответствующих банковских операций — менее восьми долларов, а изымаемая сумма — свыше полумиллиона.

— Надеюсь, мой дорогой друг — гениальная, бесподобная Мари — одобряет вашу просьбу, Дэвид?

— Она сама попросила меня позвонить вам. Сказала, что ей недосуг заниматься подобными делами.

— Как это на нее похоже! Позвольте же довести до вашего сведения, что за рубежом вы смогли бы воспользоваться услугами следующих банков…

В банк на Четырнадцатой улице Уэбб вошел через дверь из толстого стекла. Проведя там двадцать утомительных минут с вице-президентом банка, старавшимся изо всех сил стать закадычным его другом, он вышел из этого учреждения с пятьюдесятью тысячами долларов: сорок тысяч — банкнотами достоинством в пятьсот долларов, остальные — купюрами поменьше. Затем он окликнул такси, и его доставили в Северо-восточный округ, туда, где находилась квартира человека, которого он знал во времена Джейсона Борна и который, участвуя в разработанной группой «Тредстоун-71» операции Госдепартамента, проделал экстраординарную работу. Это был седой негр, служивший шофером такси до того самого дня, когда какой-то пассажир позабыл в его машине камеру «Хассельблад», так и оставшуюся невостребованной. Это случилось много лет тому назад, с тех пор шофер перепробовал много занятий, пока не нашел своего настоящего призвания: он оказался гениальным мастером по подделке документов. Основными видами его подпольной продукции являлись паспорта, водительские права с фотографиями и удостоверения для тех, кто вошел в конфликт с законом, главным образом для уголовников. Дэвид забыл имя этого искусника и лишь под гипнозом у Панова вспомнил его, — невероятно, но звали талантливого самоучку Кактусом! Мо тотчас вызвал в Вирджинию фотографа, чтобы дать толчок памяти Уэбба. В глазах старого негра сквозили теплота и сочувствие, когда он впервые встретился с Дэвидом после долгой разлуки, и, хотя подобные вещи не были приняты в больнице, испросил у Панова позволения посещать бывшего товарища своего раз в неделю.

— Зачем, Кактус? — поинтересовался врач.

— У него неприятности, сэр. Я предвидел это еще пару лет назад, словно через лупу разглядел предвестники недуга. Что-то у него не так, но все равно парень он славный. Я мог бы с ним поболтать. Мне он нравится, сэр.

— Приходи, когда захочешь, Кактус, но брось, пожалуйста, называть меня сэром. Предоставь-ка лучше мне подобную привилегию — величать тебя так.

— Боже мой, как меняются времена! Я, бывает, назову одного из внуков хорошим негром, так он грозится мне голову проломить.

— И проломит, сэр!

Выйдя из такси, Уэбб попросил шофера подождать, но тот отказался. Дэвид оставил ему немного чаевых и направился по мощеной дорожке с пробившейся между плитами травой к старому дому, напоминающему ему чем-то другой, в штате Мэн, — слишком большой, слишком ветхий, нуждающийся в ремонте. Они с Мари решили купить этот дом на побережье лишь спустя год после прибытия на новое место: только что назначенному адъюнкт-профессором преподавателю поселиться в самом дорогом районе сразу по приезде было бы просто неприлично.

Он позвонил.

Дверь отворилась, и Кактус, щурясь из-под зеленого козырька, поздоровался с ним так буднично, словно они виделись несколько дней назад.

— Дэвид, у твоей машины откидывается верх?

— У меня нет ни своей машины, ни такси: шофер не захотел подождать.

— Должно быть, наслушался всех этих сплетен, которые распространяют фашистские газетенки. Подонки и меня достали: три залпа по окнам… Входи же. Я соскучился по тебе. Почему не позвонил мне, старина?

— Твой номер не значится в телефонной книге, Кактус.

— Наверное, по недосмотру.

Они поболтали несколько минут о том о сем у Кактуса на кухне. Для специалиста-фотографа и этого времени оказалось достаточно, чтобы он понял: Уэбб спешит! Старик провел Дэвида к себе в студию, разместил под лампой три паспорта Уэбба, внимательно Их рассмотрел и попросил клиента сесть напротив объектива камеры.

— Сделаем пепельные волосы, но не такие светлые, какие они у тебя были после Парижа: пепельный цвет меняется в зависимости от освещения. Снимки на паспортах будут выглядеть по-разному, хотя и сохранят определенное сходство изображенных на них лиц… Не касайся бровей, я сам ими займусь.

— А как быть с глазами? — спросил Дэвид.

— Времени, чтобы изготовить такие же фантастические линзы, какие тебе делали раньше, у нас нет, так что обойдемся без них. Вот обычные очки с подцвеченными призмами в нужных местах. У тебя будут голубые, карие или черные испанские глаза, — короче, какие пожелаешь.

— Я беру все три пары, — решил Уэбб.

— Они дорогие, Дэвид, и платить надо наличными.

— У меня есть деньги.

— Не сори ими.

— Теперь очередь за волосами. Кто нам поможет?

— Это по нашей же улице. Моя приятельница, — у нее был свой парфюмерный магазин, пока полиция не проверила верхние комнаты, — великолепно работает! Пошли, я провожу тебя.

Через час Уэбб встал из-под фена в маленькой, хорошо освещенной квадратной комнате и, смотрясь в большое зеркало, ознакомился с результатами. Хозяйка этого необычного салона красоты, маленькая черная леди с абсолютно седыми волосами и оценивающим взглядом, стояла рядом.

— Это вы и не вы, — произнесла она, кивнула и принялась покачивать головой из стороны в сторону. — Великолепная работа, должна вам сказать!

Безусловно, подумал Дэвид, рассматривая себя в зеркале. Его темные волосы не только стали намного светлее, но и подчеркивали цвет лица. Кроме того, они казались более тонкими, ухоженными и одновременно такими обычными, — растрепанными ветром, говоря рекламным стилем. Человек, на которого он смотрел, был в одно и то же время и им самим и кем-то еще, очень на него похожим, но все-таки другим.

— Согласен с вами, — сказал Уэбб мастерице. — Действительно хорошо. Сколько я вам должен?

— Триста долларов, — ответила женщина просто. — Разумеется, это не только за работу, но и за пять пакетов с изготовленным по заказу порошком для мытья волос и за обязательство здесь, у себя в Вашингтоне, держать язык за зубами. Порошка, который я дам вам сейчас вместе с инструкцией по его употреблению, хватит на пару месяцев, помалкивать же мы будем до конца дней своих.

— Вы очень добры! — Дэвид полез в карман за кожаным бумажником, отсчитал деньги и протянул ей. — Кактус сказал, что вы позовете его, когда мы закончим.

— Нет необходимости: он ждет внизу, в зале.

— В зале?

— О, это прихожая с диванчиком и торшером, но мне так нравится называть прихожую залом! Это очень красиво звучит, не правда ли?

Фотографирование шло быстро, но с небольшими перерывами, во время которых Кактус с помощью зубной щетки и пульверизатора менял Дэвиду форму бровей, заставлял его натягивать на себя новую рубашку или куртку, — у Кактуса был гардероб, которому мог бы позавидовать владелец любого магазина готовой одежды, — и примерял ему поочередно разные очки — в черепаховой или стальной оправе, превращавшие светло-карие глаза клиента то в голубые, то в темно-карие.

Затем мастер наклеил снимки на место и под большим увеличительным стеклом проштамповал их печатью Госдепартамента, изготовленной Кактусом собственноручно.

— Ни один таможенник к ним не прицепится, — уверенно заявил Кактус, протягивая Дэвиду три паспорта для оценки.

— Печати производят впечатление подлинных. Они еще лучше, чем прежде.

— Я поработал со штемпелем. Проще говоря, нанес пару-другую трещин, чтобы печати выглядели так, будто их поставили давно уже бывшим в работе штампом.

— Умопомрачительная работа, старый приятель!.. Такой старый, что я даже вспомнить не могу, как давно мы знакомы! Сколько я тебе должен?

— Ах, черт, не знаю даже! Работа пустяковая, но у меня был такой трудный год со всеми этими заварушками…

— Сколько же все-таки?

— А сколько тебя не разорит! Кто там знает, в какой ты сейчас ситуации, во всяком случае, прикидываю я, дядя Сэм не зачислил тебя на довольствие.

— У меня сейчас полный порядок!

— Ну что ж, тем лучше! Пятьсот будет как раз.

— Вызови такси, ладно?

— Придется долго ждать, да и неизвестно еще, появится ли вообще здесь такси или нет. Тут рядом мой внук с машиной, он и отвезет тебя куда надо. Он похож на меня, лишних вопросов не задает. Ты ведь торопишься, Дэвид, я чувствую. Идем, провожу тебя.

— Спасибо. Деньги я оставлю на столе.

— Хорошо.

Стоя спиной к Кактусу, Дэвид вынул деньги из кармана, отсчитал шесть банкнот по пятьсот долларов каждая и положил их на стол — туда, где потемнее: паспорта по тысяче долларов за штуку — это же просто подарок, но старый друг мог и обидеться, заметив, что Дэвид оставил намного больше названной им суммы.

За несколько кварталов от отеля, у забитого транспортом перекрестка Дэвид решил выйти из машины, дабы не компрометировать внука Кактуса. Юноша был студентом-старшекурсником, и, хотя не вызывало сомнений, что деда он обожает, очевидно было и другое: ему не хотелось бы иметь никакого отношения к занятиям старика.

— Пожалуй, здесь мы расстанемся, — сказал Дэвид, когда машина застряла в пробке. — Пройдусь немного пешком.

— Спасибо, — ответил молодой негр. Его голос звучал приятно и спокойно, в умных глазах читалось облегчение. — Я ценю это.

Уэбб посмотрел на него:

— Почему вы мне помогли? Предполагаю, что будущий юрист должен все время держать ухо востро с таким человеком, как Кактус.

— Вы не ошиблись. Но это замечательный старик, он очень много сделал для меня. Кроме того, сказал мне кое-что. Намекнул, что встреча с вами — большая удача для меня и что через много лет он, возможно, расскажет, кого я подвез в машине.

— Надеюсь, я смогу навестить вас снова значительно раньше и сам рассказать о себе. Удачей нашу встречу считать не стоит, но поведать вам одну историю, достойную того, чтобы ее описали в юридической литературе, я все же сумею. Всего доброго!

Вернувшись в номер, Дэвид пробежал глазами последний исписанный им листок, хотя мог бы и не делать этого: текст он знал наизусть. Это был список неотложных текущих дел. Согласно ему Уэбб должен был, в частности, отобрать немного одежды, упаковать ее в только что купленную сумку и избавиться от остальных вещей, включая пару пистолетов, которые он в ярости прихватил с собою из штата Мэн. Одно дело — разобрать оружие, завернуть в фольгу его детали и положить в чемодан, совсем другое — пронести его через пост электронной проверки. Пистолеты конечно же обнаружат. А сам он будет опознан.

Из этого вытекает, что ему надо будет сейчас незаметно выбросить в водосточный люк на улице и оружие в разобранном виде, и обоймы с патронами. А когда он окажется в Гонконге, то сможет купить все, что угодно: там этого добра навалом.

Кроме того, как ни тяжело ему это и мучительно, он обязан был заставить себя сесть и заново обдумать все, что было сказано Эдвардом Мак-Эллистером тем ранним вечером в штате Мэн. Все, что говорилось. Особое внимание следовало обратить на слова Мари, Что-то в той напряженной атмосфере недоверия и противостояния ускользнуло от Дэвида. Он чувствовал это, но что упустил, не знал.

Уэбб посмотрел на ручные часы. Было три часа тридцать семь минут. Время бежало быстро, усиливая с каждым часом то нервозное состояние, в котором он пребывал.

Он должен выдержать все, что ни выпадет на его долю!.. О Боже, где ты, Мари?

Конклин поставил стакан с имбирным пивом на грязную, всю в царапинах стойку бара в подозрительном заведении на Девятой улице. Он был его постоянным клиентом по одной простой причине: никто из его окружения — ни товарищи по работе, ни соседи по дому, о коих можно было бы, впрочем, и не упоминать, — никогда бы не решился войти сюда через эту грязную стеклянную дверь, и данное обстоятельство вызывало у него ощущение свободы. Здешние завсегдатаи принимали за своего этого калеку, который еще у входа снимал галстук и, хромая, шел к высокому стулу у разливного автомата в дальнем конце стойки, где всегда его ждал стакан, наполненный виски. Бармен, он же — владелец бара, не возражал против того, что Алексу звонили по телефону, установленному в древней, сохранившейся со старых времен будке, притулившейся к стене. Это и был его сверхсекретный телефон.

Вот и теперь аппарат зазвонил.

Конклин, хромая, проковылял к будке, вошел туда и, закрыв за собою дверь, снял трубку.

— Это «Тредстоун»? — поинтересовался мужской голос со странным акцентом.

— Нет, но я там бывал. А вы?

— Чего не было, того не было. Но я ознакомился с досье — на всех, кто был связан с той операцией.

Голос, подумал Алекс. Как же Уэбб описывал его? Манеру говорить? Кажется, он отмечал свойственный англичанам акцент. Утонченную речь, модуляции, типичные для жителей атлантического побережья. Несомненно, это тот человек. В общем, гномы сработали, движение началось. Кто-то, видать, перетрусил.

— Тогда, уверен я, вы крепко запомнили все, что я написал, — произнес вслух Конклин. — Ведь я был один из участников этой операции и, ничего не скрывая, рассказал обо всем, что касалось ее. Мною подробнейшим образом были изложены факты, перечислены имена, проанализированы допущенные нами промахи… Среди моих записей — и та история, которую я услышал от Уэбба прошлой ночью.

— По-видимому, при определенных условиях, если случится вдруг нечто экстраординарное, — например, возникнут какие-то осложнения, — ваш пухлый отчет будет направлен в один из подкомитетов сената или же попадет прямо в пасть псов из конгресса. Скажите, я прав?

— Да. Рад, что мы понимаем друг друга.

— Это вам ничего не дает, — заметил снисходительно незнакомец.

— Если даже и возникнут какие-то осложнения, как вы изволили выразиться, мне все равно ничто не грозит, не так ли?

— Вы на пороге отставки: слишком много пьете.

— Не всегда. Хотя человеку моих лет и моей профессии нетрудно найти повод выпить. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Оставим это. Перейдем к делу.

— Это станет возможным только после того, как вы выскажетесь яснее. «Тредстоун» замешана в самых разных делах. Нужно уточнить, что именно интересует вас.

— «Медуза».

— Это — более определенно. Но все же недостаточно конкретно.

— Прекрасно! Так вот, мне хотелось бы узнать поподробнее о том, как был создан образ Джейсона Борна. А заодно и о Монахе.

— Теплее!

— Интересуют меня и пропавшие деньги — не вошедшие ни в один из отчетов и потерянные навсегда для казны. Речь идет, согласно оценке, приблизительно о пяти миллионах долларов. Их изъяли из банков Цюриха, Парижа и нескольких городов на Дальнем Востоке.

— В связи с этим ходило немало слухов. Конкретных же фактов у меня нет.

— Я представлю их вам. Вот кое-что из этой области: ликвидация Джейсона Борна. Дата — двадцать третье мая, место действия — Тамкуан… И в тот же день в Нью-Йорке, год спустя, предпринимается попытка убить еще одного человека. В данном случае события разворачивались на Семьдесят первой улице в здании «Тредстоун».

Конклин прикрыл глаза и глубоко вздохнул, чувствуя, что в горле у него пересохло. Но он тут же взял себя в руки.

— Вижу, вы действительно в курсе, — произнес он ровным тоном. — Но кто вы?

— Я не могу вам назвать свое имя.

— Ну а что еще вы можете мне сказать?

— То, что я могу сказать вам, выражается тремя словами: прочь с дороги!

— Уж не думаете ли вы, что я так и поступлю?

— А вам ничего другого и не остается. — Голос незнакомца звучал четко. — Борн нужен там, куда он и направляется.

— Борн? — Алекс уставился на трубку.

— Да, Джейсон Борн. Его нельзя было завербовать нормальным путем. И мы оба знаем это.

— Из-за этого-то вы выкрали его жену? Твари проклятые!

— Ей не причинят вреда.

— Вы не можете этого гарантировать! Ситуация вами не контролируется. Исполнителей вашего плана вы наняли через вторые, а то и третьи руки. И, если я знаю свое дело, — а я его знаю, — им заплатили заочно, не вступая с ними в контакт, чтобы вас не засекли ненароком. Вы не имеете ни малейшего представления о том, кто они… Боже мой, вы бы не позвонили мне, если бы знали их! Сумей вы до них добраться и все проверить, вы бы не говорили со мной!

— Значит, мы оба лжем, разве не так, мистер Конклин? — произнес вежливо незнакомец после короткой паузы. — Женщина не совершала побега, не звонила Уэббу — ничего этого не было. Просто вы решили прозондировать почву, то же сделал и я. А в итоге мы оба остались при своих.

— Вы — барракуда[37], мистер Инкогнито!

— Вы сами когда-то находились в том же положении, что и я — сейчас. Вспомните-ка Дэвида Уэбба… Ну, что же вы теперь мне скажете?

Алекс снова почувствовал сухость в горле, к которой прибавилась и острая боль в груди.

— Вы потеряли с ними связь, разве не так? — прошептал он.

— Но не навсегда, всего лишь на сорок восемь часов, — осторожно, как бы оправдываясь, проговорил незнакомец.

— Если бы так! Вы готовы кишки себе вывернуть, чтобы только их обнаружить. Пытались связаться с вербовщиками, которые подобрали вам исполнителей, а тех уж и след простыл. Боже, события развиваются вовсе не так, как хотелось бы вам. И впрямь лопнула нить. Кто-то вмешался в ваши планы, а вы даже не знаете кто! Он начал игру в соответствии с вашим замыслом, но осуществлять его решил сам!

— Подключена вся разведывательная сеть, — произнес человек с запоминающимся голосом, но уже не столь убежденно. — Лучшие специалисты прочесывают каждый участок.

— Включая Мак-Эллистера?.. И где? В Коулуне? В Гонконге?

— Вы и это знаете?

— Да.

— Мак-Эллистер — идиот, но с делом справляется неплохо. Он действительно там. Мы не паникуем. Мы все исправим.

— Что исправите? — спросил Алекс, наливаясь злостью. — Товар назад вернете? Ваши планы рухнули! В игру вступил кто-то еще. И ему ни к чему возвращать вам товар. На вашей совести — смерть жены Уэбба, мистер Инкогнито! Вы хоть понимаете, что натворили, черт вас побери?!

— Мы хотели лишь, чтобы он снова был там, — ответил незнакомец, защищаясь. — Ему бы объяснили, что и как, показали все. Неужто не ясно, он нужен нам! — И добавил, уже более спокойно: — По сведениям, которыми мы располагаем, особых причин для беспокойства нет. Просто в этой части света очень ненадежные средства связи.

— В делах такого, рода сплошь и рядом ссылаются на это.

— И не только такого рода, мистер Конклин… Что вы скажете, если я предложу вам поговорить откровенно, ничего не тая? Вы тот, с кем хотелось бы мне обсудить кое-какие проблемы: ведь у вас, как известно нам, солидная репутация.

— Была солидная, мистер Инкогнито.

— Репутацию нельзя ни отнять, ни предать забвению. Ее можно только подтвердить или подорвать, что тоже случается, конечно.

— Слова ваши мало что стоят, о чем вы и сами знаете.

— В данном случае я прав: вы действительно были одним из лучших сотрудников разведки. Итак, что вы хотели бы сказать мне?

Алекс покачал головой. Воздух в будке был спертым, шум за ее дверцей, в баре сомнительной репутации на Девятой улице, становился все сильнее.

— То, что я говорил уже: кто-то разгадал ваши планы — относительно Уэбба — и решил перехватить инициативу.

— Господи, но почему?

— Потому, что ему, кто бы он там ни был, Джейсон Борн нужен больше, чем вам, — ответил Алекс и повесил трубку.

Было шесть часов двадцать восемь минут, когда Конклин вошел в здание аэропорта Даллеса. Он ждал в такси, пока Дэвид не вышел из отеля, а затем, дав соответствующие указания водителю, поехал за ним. Он оказался прав, но делиться своим наблюдениями с Дэвидом не собирался. Два серых «плимута» сели на хвост такси Дэвида и, сменяя друг друга, неотступно следовали за ним. Чему быть, того не миновать. Возможно, его, Конклина, и повесят, а может, и на сей раз пронесет. Люди из Госдепартамента ведут себя довольно глупо, подумал он, записывая номера машин.

Уэбба в здании аэропорта он обнаружил в темной глубине телефонной будки.

— Это ты, если не ошибаюсь? — спросил Алекс, перетаскивая через порожек искалеченную ногу. — Блондинам что, и впрямь веселее живется?

— В Париже это сработало. Ну как, что ты узнал?

— Только то, что под камнями копошатся слизни. Они никак не могут вылезти из-под них. А если бы и выбрались, солнечный свет едва ли пришелся бы им по нутру.

— Свет обычно все проясняет, а ты темнишь. Хватит трепаться, Алекс: через несколько минут я должен быть у пропускного поста.

— Короче, они ставили своей целью затащить тебя в Коулун. Их план был основан на прежнем опыте…

— Это можно и пропустить, — прервал Конклина Дэвид. — Главное сейчас — это понять, для чего они заварили всю эту кашу.

— Тот человек сказал, что ты им нужен, — не ты, Уэбб, а Борн.

— Почему же они утверждают, будто Борн уже там? Я передаю тебе слова Мак-Эллистера. Кстати, он участвует в этом деле?

— Нет, таких сведений наш незнакомец мне не давал, но, возможно, я смогу сыграть на этом, чтобы надавить на них. Зато я услышал от него кое-что другое, Дэвид, о чем ты должен знать. Они никак не могут разыскать посредников, через которых осуществлялась вербовка исполнителей, и не имеют ни малейшего представления о том, кого именно им наняли и что вообще происходит. Они полагают, что оставаться в неведении будут недолго, но факт остается фактом: им неизвестно, где сейчас Мари. Кто-то еще, помимо них, хотел бы заманить тебя туда. Он-то и перехватил инициативу.

Уэбб поднес руку ко лбу, закрыл глаза, и по его щекам потекли тихие слезы.

— Они достали меня, Алекс! Я не помню, чтобы еще когда-то испытывал подобную боль! Я так люблю Мари! Она так нужна мне!

— Перестань хныкать! — прикрикнул на Дэвида Конклин. — Вчера ночью ты помог мне понять, что мои мозги еще стоят чего-то, чего о теле моем никак не скажешь. У тебя же в порядке и мозги и тело. Пусть же они послужат тебе!

— Но как?

— Стань оборотнем — тем, за кого они тебя принимают. Снова прими облик Джейсона Борна, как сделал ты это когда-то.

— Но с тех пор прошло столько времени…

— Ничего, ты еще сможешь справиться. Сыграй роль, которую они предложили тебе в задуманном ими спектакле.

— А что еще остается мне: выбора-то у меня нет, разве не так? Через громкоговорители в последний раз объявили посадку на рейс двадцать шесть, на Гонконг.

Седовласый Хевиленд положил трубку на рычаг, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Мак-Эллистера. Государственный советник стоял у большого глобуса, установленного на треножнике напротив книжного шкафа. Указательным пальцем он касался того места на модели земного шара, где располагался Южный Китай, но взгляд его был устремлен на посла.

— Все в порядке, — сказал дипломат. — Он на борту самолета, летит в Коулун.

— Господи, будь все оно проклято! — откликнулся Мак-Эллистер.

— Я полагаю, что это выход из того положения, в которое мы попали. Прежде чем возражать мне, обдумайте все те преимущества, которые дают нам столь неожиданные для нас изменения в ситуации. Мы свободны теперь, не отвечаем за дальнейшее развитие событий, поскольку отныне оно будет определяться не нами, а неизвестной нам организацией.

— А мы как же? Повторяю: будь все оно проклято, Господи!

— А известно ли Господу Богу, которого вы помянули, что ожидало бы нас в случае провала?

— Нам была предоставлена полная свобода действий. Единственным сдерживающим началом для нас служила наша мораль.

— При чем тут мораль, господин советник? Во имя высших целей можно пойти на все.

— Но как можно все же пренебречь судьбой живого существа — человека, которым мы манипулируем, вновь возвращая его в страшный мир ночных кошмаров? Кто дал нам такое право?

— У нас не было выбора. Он сможет сделать то, с чем никому другому не справиться, только в том случае, если увидит в этом какой-то смысл для себя.

Мак-Эллистер крутанул глобус, и тот вращался все то время, что советник шел к столу.

— Возможно, я не должен был бы этого говорить и все же скажу, — произнес он, стоя напротив Раймонда Хевиленда. — Вы самый безнравственный человек, которого я когда-либо встречал.

— Вы заблуждаетесь, господин советник. Есть одно обстоятельство, которое перевешивает все грехи, когда-либо совершенные мною. Я ни перед чем не остановлюсь, готов пойти на любую подлость, лишь бы эта планета не взлетела на воздух вместе со всеми нами, включая и некоего Дэвида Уэбба, которого в тех краях, куда я хотел бы завлечь его вновь, знают как Джейсона Борна.