Солнце опускалось за горы Сангре-де-Кристо в Центральном Колорадо, когда откуда-то с запада выплыло под рев моторов гигантское тело вертолета «кобра» и опустилось у самого леса. Бетонированная посадочная площадка располагалась в нескольких сотнях футов от прямоугольного бревенчатого дома с огромными, наклоненными кверху окнами. Никакого иного технического оснащения, кроме электрогенератора и линий связи, здесь не было видно. Стоявшие плотной стеной высоченные деревья скрывали строение от постороннего взора.

Пилотировать этот высокоманевренный летательный аппарат было поручено старшим офицерам военно-воздушной базы «Чейни» в Колорадо-Спрингс. Каждый из них носил звание не ниже полковника и тщательнейшим образом был проверен на надежность Советом национальной безопасности в Вашингтоне. Они никогда ничего не рассказывали о своих посещениях этого уединенного горного местечка, не значившегося в графиках полетов: пункт назначения сообщался по радио уже после взлета. Расположение этой крошечной базы не было зафиксировано ни на одной географической карте, а к ее средствам связи не могли бы подключиться ни союзники, ни враги. Безопасность обеспечивалась стопроцентная, потому что без абсолютной секретности обойтись в данном случае было нельзя.

Здесь встречались тайно стратеги, чья деятельность была так засекречена и чьи решения имели столь серьезные для страны последствия, что этих составителей государственной важности планов никто не должен был видеть вместе не только вне правительственных учреждений, но и внутри них и уж тем более в соседних негосударственных офисах, с которыми, как известно, правительственные здания сообщались. Ведь везде и всюду найдутся цепкие недоброжелательные глаза — как союзников, так и врагов, знающих о характере работы этих людей. И одно лишь то, что их обнаружили бы вместе, могло бы послужить серьезнейшим основанием для сильнейшей тревоги. В общем, враг не знал передышки, что же касается союзников, то каждый из них ревниво охранял сферу влияния собственной разведки.

Двери «кобры» открылись. На землю опустили небольшой металлический трап, по ступенькам которого в сопровождении генерал-майора в форме стал спускаться в свете прожекторов выглядевший явно смущенным стройный, среднего роста и средних лет мужчина. На нем были белая рубашка, крапчатый галстук из шерстяной ткани и элегантный костюм, безукоризненно сидевший на нем, несмотря на напор воздуха от замедлявших вращение лопастей несущего винта: казалось, придавая своему внешнему виду исключительно большое значение, этот человек заранее приготовился к испытанию, которое предстояло выдержать его одежде.

Штатский, следуя за своим провожатым, подошел по дорожке к боковой двери дома, которая распахнулась, как только они приблизились к ней. Генерал, кивнув, как это принято у старших офицеров в обращении с гражданскими или военными такого же ранга, что и они, попрощался:

— Рад был познакомиться с вами, мистер Мак-Эллистер! Но сейчас нам придется расстаться. Обратно вас проводит кто-то другой.

— Разве вы не войдете со мной? — удивился штатский.

— Я никогда не бываю там, — улыбнулся генерал. — Я уверен, что там должны быть только вы и что из пункта «Би» в пункт «Си» необходимо было перебросить именно вас.

— Вы говорите так, словно здесь никто не считается с вашим званием генерала.

— Вряд ли это так, — заметил офицер, но от дальнейших разъяснений воздержался. — А теперь пока: меня ждут другие дела. До свидания!

Войдя внутрь, Мак-Эллистер очутился в длинном, обшитом панелями коридоре, где в роли его гида выступил теперь рослый, обаятельной наружности, безупречно одетый, физически крепкий, подтянутый и вместе с тем с незапоминающейся внешностью парень — похоже из службы безопасности.

— Надеюсь, полет был приятным? — вежливо поинтересовался молодой человек.

— Разве может быть полет на такой штуковине приятным?

— Нет, не может, — усмехнулся охранник.

Миновав несколько кабинетов по обеим сторонам коридора, они остановились перед парой больших двухстворчатых дверей с двумя красными лампочками — в правом и левом верхних углах. Это были вращающиеся камеры-тамбуры. Эдвард Мак-Эллистер не видел подобных устройств с тех пор, как оставил два года назад Гонконг, поскольку был назначен тогда консультантом в особый отдел британской разведки МИ-6. Англичане казались ему параноиками в том, что касалось их безопасности. Он никогда их не понимал, особенно после того, как ему предложили поменьше вмешиваться в их дела, с которыми они и сами якобы могут справиться…

Охранник легонько постучал по двери и, услышав слабый щелчок, открыл правую створку.

— К вам еще один гость, сэр! — доложил он.

— Премного благодарен, — прозвучало в ответ.

Мак-Эллистер тотчас с удивлением узнал этот голос: он слышал его многие годы в радиопередачах и теленовостях, изучал его модуляции в дорогой начальной школе для избранных и в престижном университете, а потом в аспирантуре на Британских островах. Однако ему не следовало выдавать охватившие его чувства.

Седовласый, безупречно одетый человек с продолговатым морщинистым лицом, на котором буквально написаны были его семьдесят с лишним лет, поднялся из-за большого стола, осторожно пересек комнату и протянул вошедшему руку:

— Господин советник, как хорошо, что вы смогли прибыть сюда! Позвольте представиться: я Раймонд Хевиленд.

— Конечно, я давно знаю вас, господин посол! И почту за честь познакомиться с вами лично!

— Вы правы, мистер Мак-Эллистер, я — посол. Правда, без посольства, а значит, и без немалых былых привилегий. Что, впрочем, не мешает мне трудиться по-прежнему добросовестно.

— Думаю, что ни один президент Соединенных Штатов за последние двадцать лет не смог бы обойтись без вас.

— Все они правили с грехом пополам, господин советник. Вы с вашим опытом работы в государственных учреждениях знаете это не хуже меня. — Дипломат повернул голову. — Хочу представить вам Джона Рейли. Он — один из тех наших высококвалифицированных специалистов, каких не много в Совете национальной безопасности. И все же он совсем не страшен, не так ли?

— Надеюсь, что так, — сказал Мак-Эллистер, пересекая комнату, чтобы пожать руку Рейли, который привстал с одного из двух кожаных кресел, стоявших рядом со столом. — Рад познакомиться, мистер Рейли!

— Я также, господин советник, — ответил полноватый человек с рыжей шевелюрой и веснушчатым лицом — явно ирландец. Глаза его за очками в металлической оправе не излучали доброжелательности: цепкий, холодный взгляд их буквально пронизывал Мак-Эллистера.

— Мистер Рейли находится здесь, чтобы лично убедиться в нашей готовности помочь ему, — продолжал Хевиленд, встав позади стола и указывая советнику на свободное место справа от себя. — Если я правильно понял, то что-то могу я сказать, а что-то — нет, а кое-что может сообщить только он. — Посол сел. — Если даже мои слова и озадачат вас, господин советник, то боюсь, что в данном случае это все, что я смогу предложить вам в сложившейся ситуации.

— Мне, посол Хевиленд, представляется загадкой буквально все, что произошло в течение последних пяти часов, после того как мне приказано было прибыть на базу военно-воздушных сил Эндрюс. Я так и не понял, почему я здесь.

— Ну что же, тогда позвольте мне обрисовать вам в общем виде истинное положение вещей. Вы можете сослужить нашей стране необычайной важности службу — в защите интересов, простирающихся далеко за пределами нашего отечества. Ни о чем подобном вы не могли и мечтать на протяжении своей продолжительной и достойной деятельности.

Мак-Эллистер изучал аскетическое лицо посла, не зная, что ответить.

— Во время службы в Государственном департаменте я всегда честно исполнял свой долг и, надеюсь, работал профессионально, но мою деятельность вряд ли можно назвать выдающейся в полном смысле этого слова. Откровенно говоря, благоприятные возможности для продвижения по служебной лестнице сами по себе никогда не возникают.

— Но сейчас как раз вам представляется исключительно благоприятная возможность проявить себя в полной мере, — заявил решительно Хевиленд. — Вы идеально подходите для решения одной весьма сложной задачи.

— Что вы хотите этим сказать?

— Речь идет о Дальнем Востоке, — произнес дипломат, испытующе глядя в лицо советника. — Вы проработали в Государственном департаменте более двух десятилетий — с тех пор как в Гарварде вам была присвоена ученая степень доктора за научный труд по Дальнему Востоку. В течение многих лет вы верой и правдой служили правительству в одной из известных организаций Азии, а после вашего возвращения из последней поездки исходящие от вас рекомендации оказывают огромную помощь при определении политики в этом беспокойном регионе. Вас ценят как блестящего аналитика.

— Спасибо за похвалу, но есть много других специалистов по Азии. Много других, кто столь же и даже более авторитетны, чем я.

— Все это, как говорится, дело случая и обстоятельств, господин советник. Будем откровенны, вы работаете хорошо. Кроме того, трудно найти равного вам специалиста по внутренним делам Китайской Народной Республики. Я полагаю, именно вы играли стержневую роль в торговых переговорах между Вашингтоном и Пекином. К тому же никто не жил, как вы, семь лет в Гонконге. — Хевиленд сделал короткую паузу, а затем заметил: — И в довершение всего, вы единственный из сотрудников всех наших служб в этой части Азии, кто был отобран и утвержден в своей должности особым отделом английской разведслужбы МИ-6…

— Это, конечно, так, — согласился Мак-Эллистер, поняв, что последний факт, который никогда не представлялся ему чем-то из ряда вон выходящим, для дипломата имел особое значение. — Но я мало работал в разведке, господин посол. Одобрение моей кандидатуры особым отделом объясняется не столько якобы присущим мне каким-то особым, уникальным талантом, сколько, не побоюсь этого слова, дезинформацией, заглатываемой им довольно охотно. Эти люди просто положились на произвольно соотнесенные факты, механическое суммирование коих редко приводит к правильным выводам. Насколько я знаю эту публику, она не склонна утруждать себя поиском действительно достоверных источников информации.

— Они всегда верили в вас, Мак-Эллистер. И верят до сих пор.

— Я полагаю, нужда во мне возникла в связи со сложившейся в последнее время чрезвычайной ситуацией, не так ли?

— Да, именно так. На карту поставлено слишком многое.

— Могу я узнать наконец, в чем же суть дела?

— Да, можете. — Взглянув на третьего участника их беседы из Совета национальной безопасности, Хевиленд добавил: — Если вас это так уж беспокоит.

— Я готов дать кое-какие пояснения, — молвил Рейли бесстрастным тоном. Повернув в кресле свое грузное тело, он пристально посмотрел на Мак-Эллистера, но во взгляде его уже не было прежней холодности. Казалось, представитель Совета национальной безопасности стремился достичь с Мак-Эллистером взаимопонимания. — В настоящий момент наша беседа записывается на магнитофонную ленту. Знать об этом — ваше конституционное право, однако право это — палка о двух концах. Вы должны поклясться, что предоставленная вам здесь информация будет сохраняться вами в строжайшей тайне. Это не только в интересах нашей национальной безопасности, но и, более того, от этого зависит сохранение нашего мироустройства. Я знаю, что вышесказанное могло бы раздразнить ваши аппетиты, но лучше будет, если вы умерите их: мы ведь шутить не любим. Ну как, устраивают вас такие условия? В случае нарушения клятвы вами займется особое подразделение Совета национальной безопасности, которому вменяется в обязанность следить за тем, чтобы государственные тайны никогда и никем не разглашались.

— Как могу я согласиться с подобными условиями, когда не знаю, о чем идет речь?

— В таком случае я дам вам общее представление о волнующей нас проблеме, достаточное для того, чтобы вы смогли сказать нам «да» или «нет». Если «нет» — вас отсюда проводят и доставят в Вашингтон. Каждый из нас останется при своих.

— Тогда начинайте.

— Хорошо, — произнес Рейли спокойно. — Мы хотели бы, чтобы вы прокомментировали некоторые события, имевшие место в прошлом, — не те, что из древней истории, но и не современные в собственном смысле этого слова. Я изъясняюсь понятно, господин советник?

— Я ведь из Госдепартамента. Мы действительно умалчивали порой о прошлом, когда вспоминать о нем было не в наших интересах. Обстоятельства ведь меняются: решения, казавшиеся справедливыми вчера, завтра могут привести к серьезным осложнениям. Видите ли, многое из того, что происходило не столь уж давно, начисто отрицается, суть многих событий по-прежнему скрывается ото всех. И мы в этом отношении отнюдь не в лучшем положении, чем Советы или Китай.

— Хорошо сказано! — подбодрил его Хевиленд.

— Вовсе нет, — возразил послу Рейли, махнув в знак несогласия рукой. — Господин советник, безусловно, опытный дипломат. И он старается не говорить ни «да», ни «нет». — Сотрудник Совета национальной безопасности снова взглянул на Мак-Эллистера. Глаза его за стеклами очков в металлической оправе опять сделались колючими и холодными. — Вы даете согласие или же не желаете во все это ввязываться?

— Одна моя половина хочет встать и поскорее отсюда убраться, зато другая намеревается остаться, — сказал откровенно Мак-Эллистер, бросая поочередно взгляды на обоих своих собеседников. Потом, посмотрев пристально на Рейли, признался: — Нравится вам это или нет, но у меня и впрямь разыгрался аппетит.

— Цена за утоление его будет чертовски высока, — предупредил ирландец.

— За это можно заплатить что угодно, — ответил спокойно государственный советник. — Я профессионал. И если я именно тот, кто вам нужен, то выбора у меня нет.

— Боюсь, что вам придется сформулировать свой ответ более определенно, — заявил Рейли. — Может, подсказать вам слова?

— В этом нет необходимости. — Мак-Эллистер нахмурился, подумал немного и затем произнес: — Я, Эдвард Ньюингтон Мак-Эллистер, вполне понимаю все, о чем говорилось на этой встрече. — Он взглянул на Рейли. — Полагаю, вы вставите такие мелочи, как время и место действия и состав участников?

— Дата, место, время начала нашей работы, с точностью до минуты, а также имена уже записаны.

— Благодарю. Перед уходом я хотел бы получить копию.

— Само собой. — Голос Рейли по-прежнему звучал ровно, а сам он, весь источая спокойствие и уверенность, смотрел прямо перед собой. — К вашему отъезду дубликат этой пленки будет у нас на руках. Копия записи вполне может пригодиться, если кто-то вздумает нарушить правила игры. Наличие записи позволит нам в случае нужды тут же свериться с условиями нашего договора. Так что копию я закажу… Продолжайте же, мистер Мак-Эллистер.

— Ценю вашу заботу… Что касается сказанного на этом совещании, то я согласен с требованием не разглашать тайны происходящего. Никто ничего не узнает от меня о каких бы то ни было подробностях наших переговоров до тех пор, пока не последуют соответствующие указания посла Хевиленда. Более того, я прекрасно осознаю, что в случае нарушения мною данного условия этого соглашения я рискую подвергнуться преследованию. Если же почему-то возникнут вдруг какие-либо сомнения относительно меня, то я оставляю за собой право требовать личного объяснения со своими обвинителями, поскольку считаю, что письменные претензии ко мне могут оказаться несостоятельными и недостаточными для вынесения окончательного вердикта. Добавляю этот пункт потому, что не представляю себе обстоятельств, которые вынудили бы меня пойти на своего рода клятвопреступление.

— А между тем такие обстоятельства возникают время от времени, и вы это знаете, — заметил Рейли.

— Никак не пойму, о чем вы это.

— О пытках, воздействии различными химическими препаратами и прочих придуманных человеком ухищрениях, противостоять которым практически невозможно. Имеется много способов развязать язык, господин советник.

— Повторяю, если со мной произойдет что-то наподобие случившегося ранее с кем-то другим, то я оставляю за собой право требовать встречи со всеми обвинителями для полного прояснения обстоятельств дела.

— Вполне достаточно, — произнес Рейли и, глядя прямо перед собой, приказал кому-то: — Заканчивайте на этом запись и выключите магнитофон.

— Слушаюсь! — послышался из установленного где-то сверху громкоговорителя глухой голос. — Запись прекращена, магнитофон выключен.

— Теперь ваша очередь, господин посол, — предложил рыжеволосый. — Я прерву вас, только если почувствую, что в этом действительно есть необходимость.

— Надеюсь, именно так и будет, Джо. — Хевиленд повернулся к Мак-Эллистеру. — Беру назад свои слова, сказанные ранее: на самом деле с ним шутки плохи. Да, после сорока лет моей безупречной службы этот мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло, учит меня, когда молчать и когда говорить.

Все трое улыбнулись: стареющий дипломат знал, в каких случаях и как снять напряжение.

Рейли, покачав головой, развел недоумевающе руками:

— Вряд ли я способен на такое. Во всяком случае столь прямолинейно!

— Вы слышите, Мак-Эллистер? Не переметнуться ли нам в Москву и не рассказать ли там, что он занимается вербовкой агентов? Нам, возможно, русские подарят по даче, его же упрячут в Ливенворт.[7]

— Вы-то, пожалуй, и впрямь получите дачу, господин посол, мне же придется делить кров с дюжиной зеков где-нибудь в Сибири. Нет уж, благодарю покорно! Рейли мне не мешает.

— Вот и хорошо. Удивительно, что до сих пор никто из этих благообразных выскочек в Овальном кабинете не взял вас к себе в помощники или хотя бы не послал представителем в ООН.

— Там понятия не имеют о моем существовании.

— Теперь ваш статус изменится, — пообещал, внезапно посерьезнев, Хевиленд. Потом, после короткой паузы, он пристально посмотрел на советника и, понизив голос, спросил: — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Джейсон Борн?

— Как может специалист, работавший в Азии, не слышать о нем? — произнес недоуменно Мак-Эллистер. — На его счету от тридцати пяти до сорока заказных убийств, и всякий раз ему удавалось обойти стороной расставленные на него капканы. Это патологический убийца, которого ничто не волнует, кроме платы за его работу. Согласно слухам, он был американцем, гражданином США. Впрочем, так ли это или нет, мне неизвестно. Как выглядит он, не знает никто. Говорят о нем все что угодно. И что будто бы его лишили сана священника, и что он, мол, заработал несколько миллионов на контрабанде. И дезертировал когда-то из французского Иностранного легиона.[8] И многое другое. Для меня ясно только одно: то, что он ни разу не попался, хотя схватить его было заветным желанием наших компетентных служб на Дальнем Востоке.

— Прослеживается в его действиях какая-то логика?

— Нет. Его жертвами были люди самые разные. В том числе два банкира, три атташе — сотрудника ЦРУ, министр штата из Дели, промышленник из Сингапура и много — даже очень много — политиков, в целом личностей весьма достойных. Средь бела дня в их машины бросали бомбы, их квартиры взрывались. Кроме того, от рук его погибали неверные мужья и неверные жены, любовники и любовницы и прочие участники всевозможных скандалов: обиженным он предлагал свой вариант окончательного разрешения конфликта. Он убивал представителей практически всех без исключения слоев населения, не брезгуя при этом ничем. Не существовало такой грязной работы, от которой бы он отказался. И единственная логика, прослеживаемая в его действиях, — это логика звонкой монеты. При соответствующей оплате он брался за что угодно. Он был настоящим монстром, им же и остался, если только жив до сих пор.

Не сводя взора с государственного советника, Хевиленд подался вперед:

— Вы утверждаете, что его внешний облик неизвестен, не так ли? У вас нет в связи с этим каких-либо сведений — тех же слухов или закулисных сплетен, которыми так славятся наши посольства и консульства в Азии?

— Кое-какие разговоры были, но ничего достоверного. Версия, которую я слышал чаще всего, родилась в полиции Макао, где, как было известно, Борн промелькнул в последний раз. Говорили, что он не погиб и не вышел из игры, а отправился в Европу поискать клиентов побогаче. В полиции утверждали также, что, согласно информации, полученной от осведомителей, Борн по некоторым контрактам плохо сработал: в одном случае убил по ошибке видного деятеля преступного мира Малайзии, в другом, дескать, изнасиловал жену своего клиента. Ну и кольцо вокруг него стало сжиматься. Однако не всему можно верить.

— Что вы имеете в виду?

— Многие из нас приняли за чистую монету только первую часть этой истории, но не вторую. Борн никак не мог убить по ошибке не того человека, особенно такую значительную персону: столь серьезных промахов он не совершал. А если бы и изнасиловал жену клиента, что тоже весьма сомнительно, то сделал бы это исключительно из ненависти или из мести. Причем он бы непременно связал при этом мужа и заставил его лицезреть глумление над супругой, а потом прикончил их обоих. Нет, большинство поверило лишь в то, что он отправился в Европу в расчете выловить рыбешку покрупнее.

— Вы хотите сказать, что эта версия о Европе заслуживает доверия? — осведомился Хевиленд, откидываясь назад в кресле.

— Простите?

— Единственным человеком, которого Борн убил в Азии после вьетнамской войны, был некий сумасшедший мафиози, собиравшийся его самого отправить на тот свет.

Ошеломленный Мак-Эллистер воззрился на дипломата:

— Не понимаю.

— Тот Джейсон Борн, которого вы только что описали, никогда не существовал. Это — миф.

— Вы серьезно?

— Как никогда. На Дальнем Востоке было тогда неспокойно. Наркомафия из Золотого треугольника вела необъявленную подрывную войну против сил правопорядка. Консулы, вице-консулы, полиция, политики, преступные группировки, пограничники, высшие и низшие социальные слои — все были в той или иной мере вовлечены в эту круговерть. Невообразимое количество денег вскармливало коррупцию. Где бы и когда бы ни произошло нашумевшее убийство, Борн, невзирая на обстоятельства и не смущаясь даже тем, что полиция уже задержала кого-то по подозрению в совершении данного преступления, выходил всякий раз на авансцену, чтобы приписать себе очередное кровавое деяние.

— Но он и в самом деле был убийцей, — настаивал смущенный Мак-Эллистер. — Рядом с трупом Борн неизменно оставлял особые, свои собственные знаки. Об этом всем было известно.

— Этими знаками пользовались многие, господин советник. Вводящий в заблуждение телефонный звонок в полицию, записочка, посланная по почте, черный носовой платок, найденный на месте преступления, но почему-то лишь днем позже, — все это отдельные звенья вполне определенного стратегического плана.

— Стратегического плана? О чем это вы?

— Джейсон Борн — настоящий Джейсон Борн — был осужден за убийство, но бежал из тюрьмы. Его жизнь оборвала пуля, прострелившая его голову в местечке под названием Тамкуан в последние месяцы войны во Вьетнаме: за совершенное им предательство с ним обошлись по закону джунглей. Труп его, не преданный земле, так и был оставлен разлагаться. В общем, был Борн, а затем исчез. Несколько лет спустя человек, который предал его смерти, присвоил себе имя своей жертвы, чтобы осуществить один план. И, надо сказать, осуществление этого плана уже близилось к завершению, и он действительно был бы претворен в жизнь, если бы мы не приостановили его реализацию.

— Приостановили? Но почему?

— Мы потеряли контроль за развитием событий. Этот человек — наш безумной отваги тайный агент, использовавший в течение трех лет имя Джейсона Борна, — был ранен, и, как следствие этого, у него развилась амнезия. Он не мог вспомнить ни кто он на самом деле, ни чью роль играл.

— О Господи!

— В общем, ситуация не из простых. С помощью врача, который сам был алкоголиком, он, находясь на одном из средиземноморских островов, старался вспомнить свою жизнь и кто он такой, но, боюсь, потерпел фиаско. Впрочем, фиаско потерпел только он, но не женщина, которая взялась его опекать, а затем стала его женой. Сердце подсказало ей, что он не был убийцей в привычном смысле этого слова. Она помогала ему анализировать каждую высказанную им мысль, воспроизводить некогда привычные для него жесты, и этот метод неминуемо должен был бы дать в итоге положительный результат и вернуть нам нашего агента. Но мы, со всей нашей самой совершенной разведывательной аппаратурой в мире, не заметили этих простых и естественных человеческих отношений и устроили западню, чтобы убить его…

— Здесь я должен вас прервать, господин посол, — вмешался Рейли.

— Почему? — удивился Хевиленд. — Ведь все так и обстояло, а беседа наша сейчас не записывается.

— Дело в том, что решение убрать его было принято лично одним человеком, а не правительством Соединенных Штатов. Я хотел бы, чтобы это с самого начала было ясно, сэр.

— Хорошо, — кивнул в знак согласия дипломат. — Того агента, что вынес смертный приговор нашему «Джейсону Борну», звали Конклин, хотя это к делу не относится, Джо. Ликвидация его была все же возложена на служащих правительственного аппарата. Так уж вышло.

— Но служащими правительственного аппарата были также и те, кто его спасал, не так ли? — спросил советник.

— Да, в какой-то степени это так, — пробормотал Хевиленд.

— Но почему его решили ликвидировать? — подался вперед Мак-Эллистер, словно загипнотизированный странной историей. — Он был одним из нас. Зачем же кому-то понадобилось его убрать?

— Дело в том, что не все поверили в потерю им памяти. Некоторые полагали, будто он, став на путь измены, убил трех своих коллег и похитил огромные деньги, — по официальным подсчетам, не менее пяти миллионов долларов.

— Пяти миллионов? — Пораженный советник медленно откинулся в кресле. — Эта сумма была предоставлена персонально ему?

— Да, — подтвердил посол. — В соответствии со стратегическим планом.

— Мне кажется, в подробности лучше не вдаваться, — заметил Мак-Эллистер. — Я имею в виду план.

— Безусловно, — согласился Рейли. — Не из-за самого плана: несмотря на все, что случилось, нам нечего стыдиться, — но из-за человека, которому пришлось взять себе имя Джейсона Борна, и ради сохранения в тайне того места, откуда мы вытащили его.

— Вы говорите загадками.

— Скоро все прояснится.

— И все же в чем, в общих чертах, суть этого плана?

Рейли посмотрел на Раймонда Хевиленда. Дипломат, кивнув ему, сказал:

— Мы заставили своего агента выступить в роли кровавого преступника, чтобы устроить западню для самого страшного наемного убийцы в Европе.

— Карлоса?[9]

— Вы схватываете суть дела на лету, господин советник.

— Кто же это еще мог быть? В Азии постоянно сравнивали Борна и Карлоса, известного также под кличкой Шакал.

— Это все — с нашей подачи, — пояснил Хевиленд. — Слухи о сходстве между ними специально преувеличивались и распространялись разработчиками плана — группой «Тредстоун — Семьдесят один». Свое имя она получила от одного ничем не примечательного дома на Семьдесят первой улице в Нью-Йорке, где проходил подготовку воскресший Джейсон Борн. Поскольку на эту группу было возложено и руководство операцией, название ее вам следует запомнить.

— Понимаю, — задумчиво произнес Мак-Эллистер. — Специально распространяемые рассказы о якобы необычайном сходстве Борна и Карлоса последний воспринимал как вызов себе. Именно так обстояло дело, когда Борн отправился в Европу — бросить вызов самому Шакалу. Чтобы заставить его обнаружить себя, когда тот попытается предпринять что-нибудь с целью устранения своего соперника.

— Вы моментально уловили все, господин советник. В двух словах в том и заключался план.

— Превосходно! В самом деле, блестяще! Для того, чтобы понять, вовсе не обязательно быть специалистом. Во всяком случае, Бог видит, себя я к таковым не отношу.

— И все же вы могли бы помочь нам…

— Как следует из ваших слов, этот человек, который сделался Борном, этот мифический наемный убийца, в течение трех лет играл довольно необычную роль и затем был ранен…

— Из огнестрельного оружия, — уточнил Хевиленд. — У него был поврежден череп.

— И в результате он потерял память?

— Полностью.

— О Боже!

— Однако, несмотря на все случившееся с ним, благодаря женщине — она, между прочим, была экономистом при канадском правительстве — он в отдельные моменты всей этой бесконечной проклятой истории приходил ненадолго в себя. Занятное дельце, не так ли?

— Просто невероятно! Но кто же пытался убить его? Чьих это рук дело?

Рыжеволосый Джон Рейли мягко кашлянул. Посол уважительно посмотрел на него.

— Мы опять вернулись к исходной точке, — сказал толстяк, во второй раз перемещая свое массивное тело, чтобы взглянуть на Мак-Эллистера. — Если у вас есть какие-нибудь сомнения, я все еще могу позволить вам удалиться без каких бы то ни было особых обязательств с вашей стороны.

— Я не нуждаюсь в напоминаниях: имеется же магнитофонная запись, где все уже оговорено.

— И тем не менее подчеркну еще раз: будете ли вы участвовать в нашей операции или нет — это сугубо ваше личное, добровольное дело.

— Уж не хотите ли вы сказать, что если я откажусь от сотрудничества с вами, то за мной не будут даже следить?

— Этого я не говорил.

Мак-Эллистер проглотил пилюлю. Его глаза встретились с невозмутимым взглядом представителя Совета национальной безопасности.

— Пожалуйста, продолжайте, господин посол, — повернулся он к Хевиленду. — Кто этот человек? Откуда он?

— Его зовут Дэвид Уэбб. Он был адъюнкт-профессором[10], изучал востоковедные дисциплины в небольшом университете штата Мэн. Женился на канадке, буквально вытащившей его из пропасти. Без нее он, по всей вероятности, был бы убит. Хотя и она, не будь его, погибла бы в Цюрихе.

— Удивительная история! — произнес чуть слышно Мак-Эллистер.

— Скажу также, что она была его второй женой. Первое супружество закончилось трагически — в результате бессмысленной кровавой бойни, с которой, собственно, мы и ведем отсчет интересующим нас событиям. В то время Уэбб был молодым сотрудником нашего зарубежного представительства в Пномпене. Специалист по Дальнему Востоку, он свободно владел несколькими восточными языками. Женился на девушке из Таиланда, с которой познакомился во время учебы в аспирантуре. Жили они в доме на набережной, и было у них двое детей. О лучшей доле он не мог и мечтать. И, ко всему прочему, наслаждаясь семейным счастьем, Уэбб в то же время все глубже вникал в местные условия, что было важно Вашингтону по многим причинам. Но тут, на его беду, началась эскалация войны во Вьетнаме, и однажды утром какой-то одиночный реактивный истребитель — никто точно не знает, откуда он взялся, и посему с Уэббом даже не заговаривали никогда на эту тему — снизился на небольшую высоту и обстрелял его жену и детей, когда те весело плескались в воде. Они были буквально изрешечены пулями. Бросившись к тому месту, Уэбб обнаружил лишь их бездыханные тела. И, посылая бессильные проклятия в адрес удалявшегося самолета, вытащил из воды останки тех, кто был ему дороже всего на свете.

— Какой ужас! — прошептал Мак-Эллистер.

— С этого момента Уэбб резко изменился. Он превратился в совсем другого человека, которым никогда и не думал стать. Сделался боевиком-партизаном, известным под кличкой Дельта.

— Дельта? — переспросил Мак-Эллистер. — Партизан?.. Боюсь, я не вполне понимаю.

— Вам и не под силу это понять. — Хевиленд посмотрел на Рейли, а затем вновь перевел взгляд на государственного советника. — Как только что пояснил Джо, мы лишь подступаем к сути дела. Преисполненный ярости, Уэбб перебрался в Сайгон и, по иронии судьбы, не без помощи того самого сотрудника ЦРУ Конклина, который впоследствии пытался убить его, был включен в состав секретной бригады под кодовым названием «Медуза». Боевики из этого отряда никогда не упоминались по именам: за каждым из них закреплялась та или иная буква греческого алфавита. Уэбб, например, стал называться «Дельта-один».

— «Медуза»? Я ничего о ней не слышал.

— Естественно: все ведь держалось в строжайшей тайне, — пояснил Рейли. — Сведения об этой группе до сих пор не подлежат огласке, но в данном случае мы решили все же познакомить вас кое с какими деталями. При вербовке в «Медузу» бойцов, среди коих находились представители различных национальностей, исходили из того, что все они должны были свободно ориентироваться на территории Вьетнама — и на севере и на юге. Откровенно говоря, Основной контингент наших наемников составляли преступные элементы, занимавшиеся ранее контрабандной торговлей наркотиками, золотом, оружием, драгоценностями — короче, всем, что приносит прибыли. Были там также и закоренелые убийцы, приговоренные к смерти in absentia[11], и несколько незадачливых колонистов, чье имущество конфисковали. Последние явно рассчитывали на нас, как на доброго дядюшку, надеялись, что мы поможем им в свое время, если они, приникнув в тыл врага, займутся ликвидацией лиц, подозреваемых в сотрудничестве с вьетконговцами[12], а заодно и деревенских старост, уличенных в симпатиях к чарли[13], и попытаются, по мере сил своих и возможностей, освободить томящихся в лагерях военнопленных. Откровенно говоря, это была команда убийц — эскадрон смерти, если вам будет угодно. Я сообщил вам все, что мог с учетом обстановки, но, конечно, во всеуслышание мы никогда ничего об этом не скажем. Признаюсь также, что в целом мы обманулись в своих ожиданиях, а выделенные нами на проведение соответствующих операций миллионы были попросту разворованы, что и понятно: ведь большинство из этих вояк не взяли бы ни в одну цивилизованную армию. И Уэбб не был в этом отношении исключением.

— Как мог он, с его-то образованием, научным мышлением, ввязаться во все это по собственной воле?

— Им двигала неугасимая жажда мести: он полагал, что тот самолет в Пномпене был северовьетнамским, — ответил Хевиленд.

— Говорят, что он вел себя словно безумный, — продолжил Рейли. — Не всем была по душе его чрезвычайная жестокость. Хотя он слыл прекрасным командиром, знавшим нравы Востока и умевшим подчинить себе отчаяннейших головорезов, из которых и состояла «Медуза», командование в Сайгоне побаивалось его едва ли не больше, чем наши противники. Он не признавал над собой ничьей власти, руководствовался исключительно законами, которые сам же для себя устанавливал. Уэбб преследовал свою личную цель: кто знает, не выслеживал ли он пилота-убийцу с того самолета, что исковеркал всю его жизнь? Эта война была его — человека, познавшего, что такое гнев. И чем больше насилия творил он, тем лучше, считал этот парень. Впрочем, возможно, сильнее всего жаждал он собственной смерти…

— Смерти? — переспросил государственный советник.

— Так, во всяком случае, казалось в то время большинству из нас, — заметил посол.

— Война закончилась столь же трагически для Уэбба, или Дельты, как и для всех нас, — молвил Рейли. — Впрочем, скорее всего, ему было хуже, чем нам: у него вообще ничего не осталось. Ни цели, ни врагов, с которыми он должен был бы бороться и которых смог бы убивать. Бессмысленное, с его точки зрения, существование продолжалось у него до тех пор, пока мы опять не разыскали его и не дали ему стимул к жизни. Или стимул вновь отправиться на поиски собственной смерти.

— Как я понял, это тогда вы сделали из него Борна и поручили ему заняться Шакалом, или Карлосом? — высказал предположение Мак-Эллистер.

— Да, — согласился сотрудник разведки.

В комнате на короткое время воцарилась тишина, прерванная Хевилендом.

— Уэбб снова стал нам нужен, — произнес он как можно мягче, однако слова его прозвучали твердо, словно удары топором по твердому дереву.

— Неужто Карлос дал знать о себе?

Дипломат отрицательно тряхнул головой:

— Во всяком случае, не в Европе. Уэбб нам нужен в Азии, и как можно быстрее: время не ждет.

— Кто-то еще на прицеле? Еще одна… мишень? — вылетело у Мак-Эллистера непроизвольно. — Вы уже связались с ним?

— Это не так просто.

— Почему?

— Он не подпускает нас близко к себе. Не верит никому и ничему в Вашингтоне, и убедить его отказаться от подобной позиции весьма трудно. Много дней и много недель взывал он о помощи, а мы не только не услышали криков отчаяния, но и попытались его убить.

— Я снова должен внести уточнения, — вмешался Рейли. — Не мы с вами, Хевиленд, хотели убить Уэбба. Решение о его ликвидации было принято без консультаций с нами и в соответствии с информацией, которая, как выяснилось впоследствии, не отражала истинного положения вещей. И вот теперь правительство вынуждено тратить ежегодно свыше четырехсот тысяч долларов на то, чтобы заполучить этого человека.

— Над чем тот только смеется. Он не сомневается в том, что вся суета поднята лишь для того, чтобы расставить еще одну ловушку для Карлоса — в том случае, если Шакал вдруг выдаст место своего пребывания. Уэбб убежден, что сам по себе он не представляет для нас особой ценности, и, думаю я, он недалек от истины. Он видел Карлоса, но тому неизвестно, что Уэбб потерял затем его след. А это значит, что у Шакала достаточно оснований прикончить Уэбба. И, если он действительно задумает это, у нас появится еще один шанс выйти на него.

— Но вероятность того, что Карлос сможет разыскать Уэбба, столь мала, что практически равна нулю. Материалы, касающиеся группы «Тредстоун», хранятся надежно в архиве, но если бы даже Шакал и добрался до них, то это мало что дало бы ему: ведь там не содержится сведений о том, где находится в данный момент Уэбб и чем он занимается.

— Постойте-ка, мистер Рейли, — проговорил Хевиленд. — На мой взгляд, Уэбб вовсе не тот человек, которого так уж трудно разыскать: ведь он — высококвалифицированный специалист, известный в научных кругах. Вы же, на мой взгляд, проигнорировали данное обстоятельство.

— Вовсе нет, господин посол, — смутился несколько Рейли. — Я только хотел пояснить кое-что. Давайте говорить начистоту: Уэбб требует исключительно деликатного отношения к себе. Он многое восстановил в своей памяти, но, конечно, не все. О «Медузе», однако, он вспомнил достаточно, чтобы представлять собой определенную опасность для нашей страны.

— Опасность? Но каким образом? — полюбопытствовал Мак-Эллистер. — То, чем занимался он и ему подобные, было вовсе не самым худшим, как, конечно, и не самым лучшим способом борьбы с противником. По существу, этот отряд выполнял обычные для военного времени боевые задания.

— Суть в том, что данные задания никем не санкционировались, формально отрядом никто не руководил, и вообще о нем в верхах никому ничего не было известно: в официальных бумагах он даже не значился.

— Как могло такое случиться? Ведь программа, в осуществлении которой участвовал Уэбб, финансировалась кем-то, а когда производятся расходы…

— Не учите меня грамоте, — прорычал тучный сотрудник разведки. — Пусть наш разговор и не записывается сейчас на пленку, я-то все же запоминаю каждое ваше слово!

— И это все, что вы можете сказать мне в ответ на мой вопрос?

— Вовсе нет. В частности, я хотел бы напомнить вам, господин советник, что война как бы снимает ограничения на убийства и прочие злодеяния, что обращалось на практике не только против нашего противника, но и против наших собственных вооруженных сил и наших союзников. В основном противоправные по сути своей деяния совершаются головорезами и прочим уголовным сбродом — ворами, мародерами, насильниками и просто душегубами. Большинство из них закоренелые преступники. Бригада «Медуза» была нужна нам по многим причинам, и обрушивать на нее гневные нападки и выражать по поводу ее действий чувство глубокого разочарования, как делается это подчас после далеко не победного для нас завершения войны, я считаю трагической ошибкой. Зачем теперь бередить старые раны? Это помешало бы нам выполнять нашу нынешнюю миссию, а в глазах всего цивилизованного мира, узнай он всю правду, мы бы превратились в парий.

— Позвольте заметить в связи с этим, — проговорил Мак-Эллистер чуть слышно и с явной неохотой, — что мы, сотрудники правительственного аппарата, против того, чтобы бередить старые раны. — Он повернулся к послу. — Я начинаю понимать: вы хотите, чтобы я встретился с Уэббом и убедил его вернуться в Азию — для участия в новом проекте, где ему отводится столь важная роль. И это — несмотря на то, что до сегодняшнего вечера я никогда не занимался ничем подобным. Думаю, вы обратились ко мне оттого, что на ранних этапах нашей карьеры у нас с Уэббом было нечто общее: мы оба изучали Азию. Исходя из того, что и он и я как бы ощущаем своим нутром пульс жизни на Дальнем Востоке, вы делаете вывод, будто Уэбб прислушается ко мне.

— По сути дела, так оно и есть.

— Но вы говорите, что он не позволит нам вступить с ним в контакт. Так как же в таком случае, не пойму я никак, удастся мне установить с ним отношения?

— Данную задачу мы решим с вами вместе. Некогда он придумал для себя свои собственные правила игры, так воспользуемся же ими. Иного пути у нас нет.

— Поскольку вы твердо решили кого-то убрать?

— Достаточно будет нейтрализовать этого человека. И сделать это придется в любом случае.

— Нейтрализацией займется непосредственно Уэбб?

— Нет. Это задание возлагается не на него лично, а на Джейсона Борна. Когда Уэбб, находясь в состоянии сильнейшего стресса, потерял вдруг память, между тем как за ним продолжали охотиться, словно за диким зверем, мы изолировали его от внешнего мира на целых три года. Теперь к нему вернулась способность внедряться в стан врага и убивать. Как видите, я вполне откровенен.

— Понимаю. Ваша откровенность вполне естественна, поскольку наша беседа более на магнитофон не записывается и собрались мы здесь с вполне определенной целью. — Советник неодобрительно взглянул на Рейли, который в ответ лишь качнул головой и пожал плечами. — Могу я узнать, кто на этот раз стал вашей мишенью?

— Да, можете. И я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили это имя, господин советник. Это Шен Чу Янг.

Мак-Эллистер неожиданно вспылил:

— Мне нет никакой необходимости запоминать это имя, что, думаю я, вам хорошо известно. Долгое время он был советником по экономике Китая, и мы вместе занимались подготовкой к торговым переговорам в Пекине в конце семидесятых. Я специально изучал Шена, анализировал его слова и поступки. Он был моим товарищем по работе, и я для него, наверное, — тоже. Полагаю, вы прекрасно осведомлены об этом.

— О? — Темные брови седовласого посла изогнулись, и он, не обращая внимания на сердитый тон, которым говорил его собеседник, спросил как ни в чем не бывало: — И что же дал вам ваш анализ? Что вы узнали об этом человеке?

— Он был толковым и честолюбивым чиновником. О проявленных им способностях можно было судить, в частности, по довольно быстрому продвижению его по служебной лестнице в строгой иерархической системе Пекина. Его открыли в Фуданьском университете в Шанхае посланные туда сотрудники аппарата Центрального Комитета Коммунистической партии Китая. Он привлек к себе их внимание главным образом потому, что свободно владел английским и, обладая глубокими познаниями в западной экономике, разбирался во всех ее тонкостях.

— Что еще?

— Он подавал большие надежды и после серьезной теоретической подготовки был направлен в аспирантуру Лондонской экономической школы, которую и закончил с успехом.

— Как, по вашему мнению, удалось ему все это?

— Дело в том, что Шен, будучи сторонником крепкой централизованной государственной власти, являлся самым что ни на есть правоверным марксистом. Впрочем, данное обстоятельство не мешало ему, как человеку реалистически мыслящему, с уважением относиться к достижениям западного мира.

— Ясно, — кивнул Хевиленд. — А как отреагировал он на крушение советской системы?

— Он объяснял это привычкой русских ко взяточничеству, склонностью к бездумному раболепству в верхних эшелонах власти и повальным пьянством среди простого люда.

— Насколько мне известно, он стажировался в Международном торговом банке.

— Возможно. Он ведь отвечал за многие новые направления в торговой политике КНР. Его деятельность принесла Китаю большие прибыли. — Советник снова наклонился вперед в своем кресле. Он по-прежнему чувствовал себя неуютно, в глазах его, выражавших смятение, застыл вопрос. — Боже, почему кому-то на Западе или Востоке понадобилась вдруг смерть Шена? Это же просто абсурд! Он — наш союзник в вопросах, касающихся развития американо-китайских экономических связей, фигура, содействующая стабилизации политических отношений между нашей страной и крупнейшей в мире нацией, которая идеологически противостоит нам. Благодаря ему и таким, как он, мы достигаем некоего подобия согласия с китайцами. Без него же неизбежно возрастет опасность краха всей нашей политики. Я, господин посол, как аналитик, профессионально занимавшийся Китаем, еще раз говорю вам: то, что вы задумали, — просто абсурдно! Человек вашего ранга обязан осознавать это лучше, чем кто-либо другой.

Стареющий дипломат вперил в разошедшегося советника тяжелый взгляд.

— Только что мы с вами находились в отправной точке нашей беседы, — медленно, тщательно подбирая слова, заговорил он. — Теперь же настал момент, когда необходимо продвинуться чуть дальше. Так вот, бывший сотрудник нашего зарубежного представительства по имени Дэвид Уэбб заделался Джейсоном Борном не случайно: мы преследовали определенную цель. Ну а относительно Шен Чу Янга я вынужден вам сказать, что вы по-настоящему не знаете этого человека, поскольку не изучали его как вашего противника. А между тем то, что он стал нашей мишенью, вполне закономерно.

— Ну о чем вы? — тотчас возразил Мак-Эллистер. — То, что я рассказал вам о нем, зафиксировано в официальных отчетах. Это сугубо секретная информация, в основу которой положены сообщения людей, видевших все, о чем говорится в этих документах, собственными глазами.

— Неужто и впрямь собственными глазами? — переспросил саркастически бывший посол и поддразнил: — Ох, уж эти мне собственные глаза, собственные уши или собственный язык, которым вы мелете невесть что, воображая о себе слишком много. Официальная точка зрения основана на записях наблюдений, а наблюдения эти производились людьми, которые не имели ни малейшего представления о том, как будут восприняты их сообщения: главное для них — изложить на бумаге, что они видят непосредственно у себя под носом. Нет, господин советник, этого слишком мало и далеко не достаточно.

— Вы, безусловно, обладаете информацией, которой у меня нет, — холодно заметил Мак-Эллистер. — Если только, конечно, это действительно информация, а не дезинформация. Человек, которого я описал и которого я знаю, это и есть подлинный Шен Чу Янг.

— В таком случае и тот Дэвид Уэбб, которого мы описали вам, и есть подлинный Джейсон Борн, не так ли?.. Нет уж, увольте, воля ваша, но в детские игры мы не играем. Важно, чтобы вы поняли наконец: Шен совсем не тот, кем он вам представляется. И никогда им не был.

— Но кого же я знал? Кем был тот человек, вместе с которым я вел подготовку к торговым переговорам между нашими странами?

— Он — предатель, господин советник. Шен Чу Янг — изменник своей родины. Рано или поздно это непременно обнаружится, и тогда Пекин обрушит на свободный мир поток обвинений в злокозненном заговоре. Страшно даже подумать о том, чем может обернуться для нас неминуемое разоблачение Шена. Но одно, вне сомнения, ясно: он вынашивает какой-то собственный план.

— Шен — и вдруг предатель? Не верится как-то. В Пекине на него буквально молятся. В один прекрасный день он станет их председателем!

— В таком случае Китаем будут управлять фанатики-националисты, связанные идеологически с Тайванем.

— Да вы просто рехнулись! Утверждаете, будто Шен чего-то там добивается. «Одно, вне сомнения, ясно: он вынашивает какой-то собственный план» — вот они, подлинные ваши слова.

— Шен со своими людьми намеревается овладеть Гонконгом. Он пытается провести тайно экономический блицкриг, что позволит поставить всю торговлю и местную финансовую систему под контроль «нейтральной» комиссии — расчетной палаты, фактически подчиненной Пекину, а значит, ему самому. Поводом для этой операции служит договор с Англией: срок действия его истекает в тысяча девятьсот девяносто седьмом году, и в переходный период, как утверждает кое-кто, без комиссии Шена не обойтись. Подобное развитие событий представляется нам в нынешних условиях делом вполне реальным, поскольку дорога перед Шеном открыта и он не встретит на своем пути никаких препятствий: ведь его голос является единственным, к которому прислушиваются верхи при решении экономических вопросов. То, о чем мы говорим, может произойти в течение месяца или двух. Хотя не исключено, что и на следующей неделе.

— Вы думаете, Пекин пойдет на это? — усомнился Мак-Эллистер. — Вы ошибаетесь! Словно с ума посходили! Китайская Народная Республика никогда не станет серьезно вмешиваться в дела Гонконга. Шестьдесят процентов его экономики связано с Китаем, который гарантировал для него статус свободной экономической зоны на пятьдесят лет. Шен — один из тех, кто подписывал этот документ, причем подпись его была самой весомой.

— Но Шен — это не тот Шен, которого вы знали.

— Но тогда кто он, черт возьми, на самом деле?

— Приготовьтесь услышать кое-что новое для себя, господин советник. Шен Чу Янг — старший сын шанхайского промышленника, сколотившего свой капитал в коррумпированном мире старого Китая, когда страной правил чанкайшистский[14] гоминьдан. Как только стало ясно, что революция Мао побеждает, эта семейка, подобно многим другим землевладельцам и фабрикантам, сбежала со всем, что сумела с собой прихватить. Старик в данный момент — один из наиболее могущественных тайпанов[15] в Гонконге, но который именно из них — этого мы не знаем. Так что благодаря министру из Пекина, любимейшему чаду его, ему и его семье будет подчинена вся колония. Ирония судьбы состоит в том, что контроль над Гонконгом, о чем издавна мечтал патриарх этого рода, не изгнавший из души своей жажды мести, установят, в конечном итоге, те же люди, которые некогда разлагали Китай националистический.[16] На протяжении многих лет они без зазрения совести высасывали кровь из своей родины, извлекая прибыль из труда вечно голодных, лишенных элементарнейших прав людей и тем самым расчищая дорогу для революции Мао! И хотя то, что я сейчас говорю, и похоже на обычную коммунистическую чепуху, тем не менее все это пусть и неприятная, но все же правда. При всем при том эта горстка фанатиков — банда головорезов, ведомая безумием, — понимает, что ни один международный суд никогда не оправдает их. — После короткой паузы Хевиленд произнес с отвращением: — Одним словом, все они просто маньяки!

— Но если вам неизвестно, кто именно этот тайпан, то как можете вы быть уверены в том, что все сказанное вами соответствует действительности?

— В нашем распоряжении самые разные и к тому же совершенно секретные источники информации, — вновь вступил в разговор Рейли. — Так вот, полученные из всех этих источников сведения практически полностью совпадают. Один из наших осведомителей был членом правительства националистов. Осознав пагубность проводимого ими курса, ведущего прямиком к кровавой бойне на всем Дальнем Востоке, он обратился к нам с мольбой предотвратить катастрофу. И на следующее же утро был найден мертвым — с тремя пулями в голове и перерезанным горлом. По неписаным китайским законам это означает, что его казнили как предателя. Чуть позже аналогичная участь постигла еще пятерых, чьи тела были изуродованы подобным же образом. Таково положение дел. Как видим, преступный сговор существует, и участники его пребывают в Гонконге в полном здравии и благополучии.

— Но это же полный абсурд!

— Что бы там ни было, они своего никогда не добьются, — заключил Хевиленд. — Если у них появятся вдруг какие-то шансы, мы примем свои контрмеры. В общем, победы этим типам не видать. С ними скорее всего расправятся так же, как с участниками заговора Линь Бяо против Мао Цзэдуна в семьдесят втором. Но при этом всю ответственность за случившееся Пекин возложит на деловые круги Америки и Тайваня, а заодно и на Англию как их соучастницу и на ведущие мировые финансовые институты, с чьего молчаливого согласия и могло, мол, только произойти подобное. А в результате восемь лет экономического роста полетят ко всем чертям, поскольку упомянутая выше группа фанатиков возжаждет мести. Как вы сами отлично видите, господин советник, Китайская Народная Республика — беспокойная, вызывающая серьезные опасения страна, и если вы позволите мне поделиться с вами кое-какими из моих наблюдений, то я скажу также, что китайским правительством все быстрее овладевает паранойя, его терзают мучительные, основанные на подозрениях мысли о предательстве как внутри страны, так и на сопредельных территориях. Китай скоро решит, что ему устраивают экономическую блокаду, стараются вытеснить его с мировых рынков и в конечном итоге поставить на колени, что несомненно даст повод русским, по ту сторону северной границы, скалить в самодовольной ухмылке зубы. И тогда он предпримет в лихорадочном темпе адекватные, по его представлению, ответные шаги, ну а если выразиться конкретнее, то попросту начнет хватать и поглощать буквально все, что только сможет. Его армия оккупирует Коулун, остров[17] и прилегающую к нему Новую территорию. А это значит, что все наши триллионные капиталовложения в данный регион будут навсегда потеряны для нас. Лишившись покровительства колониальных властей, торговля в Гонконге рухнет, миллионы рабочих низвергнутся в пучину хаоса, пышным цветом расцветут голод и болезни. Дальний Восток охватит мощное пламя пожара, чреватого войной такого масштаба, который никто из нас не сможет себе и представить.

— Господи Иисусе, — прошептал Мак-Эллистер, — да разве может такое случиться!

— Увы, все это вполне реально, — заверил его дипломат.

— Но при чем тут Уэбб?

— Не Уэбб, а Джейсон Борн, — поправил Мак-Эллистера Хевиленд.

— В таком случае при чем тут Борн?

— А при том, что, по слухам из Коулуна, он уже там.

— Там?

— Да. Хотя мы-то знаем, что его там нет.

— То есть?

— В общем, дело обстоит так. С одной стороны, он был ликвидирован: его убили. Но с другой, он снова в Азии.

— Кто «он»? Уэбб?

— Нет. Борн. Этот миф.

— В том, что вы говорите, нет ни на йоту здравого смысла.

— Зато, уверяю вас, у Шен Чу Янга его более чем достаточно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это он, этот Шен, снова вывел на сцену Джейсона Борна. Опять понадобилось кое-кому прибегнуть к кровавым услугам известного специалиста по убийствам, чей очередной клиент, как всегда, норовит остаться в тени. В данном случае в роли клиента выступает лицо, которое труднее всего было бы заподозрить в чем-то подобном, а именно — выдающийся деятель Китайской Народной Республики, вынужденный уничтожать своих противников как в Гонконге, так и в Пекине. За последние шесть месяцев многие влиятельные голоса в пекинском Центральном Комитете умолкли навсегда при довольно странном стечении обстоятельств. Согласно официальным заявлениям, некоторые из них умерли естественной смертью, что, однако, учитывая их возраст, труднообъяснимо. Еще двое якобы стали жертвами несчастных случаев: один погиб в авиакатастрофе, другой — и это не лезет ни в какие ворота — скончался от кровоизлияния в мозг во время восхождения на Шангуньские горы, что, вероятнее всего, явная ложь — ее авторам, во всяком случае, не откажешь в чрезмерно богатом воображении. Почти в то же время кое-кого «освободили» от занимаемых должностей, как благозвучно именуется позорное изгнание из сонма властей предержащих. И, наконец, из ряда вон выходящее событие: убили в Коулуне вице-премьера Китая. В Пекине же никто даже не знал, что он находился там. Убийца, учинивший в Тим-Ша-Цуи ужасную резню, во время которой погибло пять человек, оставил свою «визитную карточку». На полу было выведено кровью: «Джейсон Борн». Негодяй как бы предупреждал, что это лишь цветочки, ягодки же — целая серия новых убийств — еще впереди.

Мак-Эллистер заморгал, растерянно поводя глазами из стороны в сторону.

— Все это — полная неожиданность для меня, — пробормотал он беспомощно и тут же, профессионально быстро взяв себя в руки, взглянул твердо на Хевиленда: — А надежна ли полученная вами информация? Нет ли тут каких-то неувязок?

Дипломат кивнул:

— Наши разведданные достаточно полны, и не доверять своим осведомителям у нас нет никаких оснований. Многие из тех, кто занимает высокие посты, высказывают недовольство введенными Шеном порядками. Одни, правда, делают это крайне осторожно, другие же выступают против Шена в открытую. Причем до последнего времени особую активность проявлял ныне покойный вице-премьер, старый революционер и ветеран «большого скачка»[18] Мао, не переносивший выскочки Шена, в связи с чем закономерно возникает вопрос: что за тайные дела проворачивал в компании банкиров этот коммунистический бонза[19], чей визит в Коулун проходил в обстановке строжайшей секретности? Пекин даже не смог заставить себя, закрыв глаза на обстоятельства гибели злосчастного представителя правящей верхушки, отдать последний долг убиенному в соответствии с принятыми в Китае традициями: кремация была проведена без каких-либо почестей.

— Что же касается «визитной карточки» убийцы — выведенного кровью автографа, то это еще одна ниточка, ведущая к Шену, — произнес взволнованно государственный советник и нервно потер лоб. — Но зачем понадобилось это преступнику? Я имею в виду — оставлять свое имя?

— Он делал свой бизнес, а это убийство было спектаклем. Ну как, начинаете понимать?

— Едва ли.

— Этот новый Борн прокладывает нам прямой путь к Шен Чу Янгу. Мы используем его в наших собственных интересах. Представьте себе только, некий самозванец занимает место мифического Борна, и если вдруг «настоящему» Борну удастся выследить и уничтожить своего двойника, то он сможет затем выйти и непосредственно на Шена. Все и впрямь не столь уж сложно. Созданный нами Джейсон Борн, воспользовавшись именем нового убийцы, запросто «подменит» его. А затем, в один прекрасный день, подаст «сигнал тревоги»: сообщит, будто случилось нечто такое, что всерьез грозит провалом столь тщательно разработанным планам Шена. И тот будет вынужден как-то отреагировать: он ведь не сможет допустить, чтобы его безопасности и безупречной до сей поры репутации угрожало хоть что-то. Шен должен будет войти в прямой контакт со своим, как считает он, наемником, чтобы во избежание всяких неурядиц убрать его. И, когда Шен приступит к последнему, мы не станем сидеть сложа руки.

— Все это нереально, — чуть ли не шепотом возразил Мак-Эллистер, пристально глядя на дипломата. — Судя по тому, что я от вас услышал, Уэбб — малоподходящая фигура для подобного рода делишек. Во всяком случае, сам-то он уж точно не захочет ввязываться в это.

— Если это так, то отсюда следует лишь один вывод: нам придется убедить его пойти на сотрудничество с нами, — заметил мягко Хевиленд. — В нашей работе — а откровенно говоря, я только ею и занимался всю свою жизнь — не возбраняется прибегать к некоторым мерам воздействия, дабы побудить нужного вам человека действовать согласно вашему плану. — Стареющий дипломат нахмурился, глаза его сделались пустыми и бесцветными. Потом он откинулся назад в своем кресле. Нетрудно было заметить, что Хевиленд испытывал чувство неловкости. — Порой заниматься подобными делами бывает весьма неприятно, ты с отвращением берешься за них, и все же в конечном итоге нередко случается так, что результат превосходит все ожидания и, таким образом, примененные тобою малопристойные, на первый взгляд, методы приносят в действительности гораздо больше пользы, чем вреда. Причем всем без исключения, кто в той или иной степени причастен к выполнению соответствующего задания.

— Мне трудно следить за ходом ваших мыслей.

— Скажу откровенно, Дэвид Уэбб стал Джейсоном Борном по той же, собственно, причине, по которой вступил в бригаду «Медуза». У него ведь отняли все: мать его детей и дети его были убиты.

— О Боже!..

— На этом пока закончим, — произнес Рейли, поднимаясь со своего кресла.