— А вообще-то вше кое-что известно.

Сразу прекратив перепалку, все замолчали. Тетя Ядя автоматически навела на Франека свой фотоаппарат, будто то, что он собирался поведать, можно запечатлеть на фотопленку.

— И что же тебе известно? — спросила Люцина.

Франек ответил с некоторым смущением:

— Вообще-то я сам точно не знаю. Помню только, что в самом начале войны, третьего или четвертого октября тридцать девятого года приехал к отцу какой-то человек. Поговорил с отцом и письмо ему какое-то оставил. Я случайно видел. Был я тогда совсем мальчишкой, всего девять лет мне было. Мои старшие братья погибли, вы, наверное, знаете. Один на фронте, второй в партизанах. Отец войну пережил, но был уже в возрасте. Все думал — как я один останусь, а я и в самом деле из всей семьи один остался. Я видел, он вше что-то хочет сказать, несколько раз собирался, да все откладывал, ждал, пока немного подрасту. И только перед самой смертью, а было вше тогда уже двадцать лет, сказал наконец: что-то такое передано нашей семье на'Хранение. А что — не сказал, сил уже не хватило, слишком долго ждал, пока подрасту. Я понял, на хранение, должно быть, отдано то самое письмо. А отец еще что-то непонятное пытался добавить, я понял лишь — «ни слова никому, пока жива мать тети Паулины». Непонятно говорил, я еще подумал — должно быть, уже в голове помутилось у него, и язык заплетается. При чем тут старушка, мать тети Паулины, я ее и в глаза никогда не видел, бредит, должно быть, тата перед смертью, она, чай, уже давно померла к тому времени…

— Нет, была жива, — перебила Франека Люцина. — Умерла только в пятьдесят четвертом году.

— В самом деле? — удивился Франек. — Выходит, отец не бредил? Ну тогда не знаю… Может, и остальное тоже не бред.

— А что он еще говорил?

— Да тоже все такое же непонятное. «Хуторов уже нет» говорил, «мельницы тоже национализировали» говорил, «а остальное надо отдать» говорил. «Когда мать тети Паулины помрет» говорил. А что отдать — не говорил. Я потом долго искал тот самый конверт, думал, из письма все пойму, но так и не нашел. А я очень искал. Ведь отец перед смертью велел мне поклясться на Библии, что я все сделаю, как он велит, а я и не знал, что должен сделать. И так, и сяк пытался у отца узнать, а тот знай твердил «здесь, здесь», и больше ничего. Ну теперь и вы знаете столько же, что и я. Из-за этой самой мамаши тетушки Паулины я и подумал — должно быть, каким-то боком дело с вами связано, может, вы знаете.

И он с надеждой взглянул на нас, но, увидев наши недоумевающие лица, понял — мы тоже ничего не знаем. Из семейных преданий известно было — моя прабабка много доставила неприятностей своим родным при жизни, но чтобы и после смерти…

— А твоя мать? — спросила Тереса Франека. — Может, она что-то знала?

— Нет, отец ей ни словечка не промолвил на этот счет, говорил только со мной с глазу на глаз. Мама скончалась десять лет назад.

— А о каких хуторах и мельницах шла речь? — вдруг заинтересовалась мамуля.

— Не знаю. Не наши, это точно. Но помню — до войны отец был управляющим каким-то крупным хозяйством. И старшего сына, моего брата, приспособил к этому, того никогда дома не было, все в отъезде был, отцу помогал, за чужим хозяйством присматривал. А после войны чужого уже не было, это я помню, отец занимался только своим. Должно быть, национализировали как раз то, чужое. А больше я ничего не знаю.

Отделившись от косяка, Франтишек Влукневский подошел к стулу и с удовольствием уселся. По лицу хозяина было видно, что он очень доволен — сбросил тяжесть с сердца, облегчил душу, передав проблему нам, и теперь совесть его чиста.

— И, зная все это, ты ждал, пока мы не появимся? — недоверчиво спросила Люцина.

— А что мне оставалось делать? — пожал плечами Франек. — Я понятия не имел, где вы и что с вами делается. После смерти отца мать написала письмо в Тарчин, но письмо вернулось с припиской «адресат выбыл в неизвестном направлении». О том, что вы вообще существуете, я узнал только от того самого покойника. Не обращаться же мне в милицию с таким делом…

— Не обращаться! — подхватила Тереса. — В милицию лучше вообще ни с чем не обращаться. А тут тем более — дело семейное, сами разберемся. Вот тут на месте и разберемся.

— Да, кстати! — вспомнила мамуля. — Мы сюда собирались приехать еще раньше, до трупа. Франек, есть здесь какой колодец?

— Ну вот, начинается! — фыркнула Люцина.

— Колодец? — удивился Франек.

— Колодец! — настаивала мамуля. — Должен же быть тут у тебя какой-нибудь колодец. Откуда ты воду берешь?

— Ну есть колодец. Точнее, скважина. Воду поднимает электрический насос, гонит в бак. Я провел трубы, так что колодца нет, есть только краны. А если вам так нужен колодец, то у соседей есть.

— Не нужны нам соседские, на твоем участке был колодец, я же помню. Что с ним стало?

— Засыпали его. Два верхних кольца я вынул, остальное так и засыпали.

— Нет, не тот. Раз кольца, значит — колодец не старый. Должен быть совсем старый, когда еще без колец строили. Не помнишь, где был колодец твоего деда?

Остановить мамулю уже было невозможно, мы махнули на нее рукой и лишь молча слушали. Франек не понимал, в чем дело, но честно старался ответить на расспросы пожилой родственницы.

— Дедушкин колодец был у вон того старого дома. В том доме он жил, этот еще не был построен. А уж если вас интересуют дедовы колодцы, то их было два. Один совсем старый, другой поновее. Старый, доставшийся деду еще от его деда, засыпали еще когда дед не был дедом, в дни его молодости, и выкопали новый. Тот долго служил, уже перед самой войной отец зачем-то вырыл новый колодец, тот самый, с бетонными кольцами. Не понятно зачем, в старом колодце было достаточно воды. И хорошая была вода.

— Вот видите! — с торжеством вскричала мамуля.

— Что «видите»? — огрызнулась Тереса. — Ты думаешь, если колодец наших предков, то там обязательно должны лежать сокровища?

— Не обязательно, но могут лежать.

Тетя Ядя закончила менять пленку в своем фотоаппарате и подняла голову:

— Покоя не дакгг вам сокровища в колодцах. Может, и правда, это у вас фамильное — прятать в колодцах сокровища, но ведь сейчас происходит что-то непонятное, совершено преступление, а вас это не волнует?

— Волнует! — ответила Тереса, — но об этом пусть думает милиция.

— Не волнует! — ответила мамуля. — Меня совершенно не волнуют болезненные прощелыги с приплюснутыми носами и я не испытываю ни малейшего желания расплачиваться за пропитую прадедом саблю. Я приехала сюда осмотреть колодцы наших предков и я это сделаю!

— Хоть ты и старшая, но глупая! — разозлилась Тереса. — Будешь копаться в колодце, а тебя пристукнут! Надо выяснить дело!

В спор вмешалась я:

— Как выяснишь? Делом занимается милиция, а от нее вы утаиваете важную информацию. Ясно же, что прилизанный прощелыга имеет к преступлению прямое отношение. Украл письмо с адресом в Тарчине и по ниточке от клубка добрался до нас. Раздобыл наши адреса…

—..если адреса раздобыл, почему к нам не заявился?

— Заявился к Тересе в Гамильтоне.

— К нам было ближе!

— Боялся, вдруг кто его опознает! Боялся, что Франек сообщит о нем милицейским властям. Боялся быть замешанным в преступление.

— Мог к нам заявиться еще до преступления.

— Не мог! В Канаду отправился.

— Глядите-ка, как наша Иоанна заинтересована в визите какого-то бандита!

Я прервала гнусные инсинуации:

— А вы заметили — все это фамильное дело тянется по женской линии? Наша прабабка, ее дочь Паулина, адреса всех нас и еще Лильки. Просто странно, что убили мужика, а не бабу! Заметили?

— Заметили! — неприязненно подтвердила Тереса. — И что из того?

— А то, что вы, три сестры — дочери бабушки, — зловеще прошептала я. — А Лилька с Хенриком — дети моей тети Хелены. Тетя Хелена была родной сестрой бабушки и обе они, насколько мне известно, были единственными дочерьми прабабушки. Кроме них, у нее были только сыновья. Адресами же этих сыновей почему-то никто не заинтересовался. Ну? Что скажете?

Все молчали, переваривая мое глубокое наблюдение.

— Ну что мы можем сказать… — неуверенно начала мамуля, но Люцина взволнованно перебила ее:

— Иоанна права! В этом что-то есть! И еще непонятные заветы, которые на смертном одре дядя Антоний давал сыну… Франек, бабушка наша давно скончалась. Отец сказал тебе, что ты должен хранить нечто важное и передать его… Кому? Может, как раз тому приплюснутому? Он и заявился, чтобы получить..

— Да что получить-то? — вскинулся Франек и грустно добавил: — У меня же ничего нет!

— Может, не у тебя… Раз до этого должна была помереть бабушка… Может это было у нашей мамы?

— Ну, тогда мы можем быть спокойны! — обрадовалась мамуля. — Все, что было у нашей мамы, в войну пропало! И пусть этот приплюснутый или как его., прилизанный отвяжется! И не морочит нам голову! Пошли смотреть колодец!

— Приспичило тебе с этими колодцами! — разозлилась вдруг помрачневшая Тереса. — Я так считаю — раз у нас было что-то чужое, значит, надо отдать!

— Нет, с ними спятить можно! — разозлилась и Люцина. — Как ты собираешься отдавать, если не знаешь, что это?

— Значит, надо подумать…

— Вот если бы хоть кто-нибудь знал, кто такой Менюшко, мы бы хоть поняли, с чего начинать думать, — вздохнула я.

Люцина единственная, где-то слышавшая эту фамилию, уставилась в окно и пробурчала:

— Менюшко, Менюшко… Помнится что-то такое… Вроде бы как-то связано с полем… вроде была ночь, вроде кто-то бежал ночью через поле со стороны графского дворца… графья там жили на букву «С».. А мне было лет шестнадцать, я со свидания возвращалась…

— Глупости говоришь! — перебила мамуля. — В таком возрасте ты еще по свиданиям не бегала!

— Эго ты говоришь глупости! Еще как бегала, только никто об этом не знал. Возвращалась, значит, я со свиданья, а тут кто-то по полю мчится. Была ночь, светила луна…

— «Светила бледная луна, а дева шла совсем одна», — издевательски продекламировала Тереса, но на сей раз Люцина оставила без внимания ехидный выпад сестры, уйдя целиком в воспоминания юности:

— Мчался он через поле… наверное, убегал от кого-то…

— Так это Менюшко убегал? — не выдержала мамуля.

— Не знаю, не помню. А вот где это было — помню прекрасно. Как раз вот на этом самом месте, за овином…

Все, как по команде, взглянули в окно. Палец Люцины был нацелен на проход между овином и сараем.

— В этом месте, — продолжала Люцина, — была тропинка…

— А где же тут Менюшко? — я тоже не выдержала.

— А я откуда знаю? — ответила Люцина. — Я только рассказываю, с чем у меня этот Менюшко ассоциируется. Подумаю, может, и вспомню остальное.

— И ничего у тебя не ассоциируется, все-то ты выдумываешь! — вконец разозлилась Тереса. — Не понимаю, почему каждый раз, как я приезжаю в Польшу, мне приходится так нервничать! Каждый раз какие-то неприятности…

— Чего же тут не понимать? — удивилась тетя Ядя. — Ведь ты приезжаешь к своим родным…

Мамуля решительно прервала вспыхнувшую было дискуссию:

— Мчался Менюшко по полю или нет — не знаю, какая разница? Думать мы можем и потом, в Варшаве. А сейчас пошли смотреть колодцы!

Два колодца мы обнаружили без особых трудов. Последний, тот, что сделан из бетонных колец, оказался посередине двора, а тот, что постарше — рядом с развалинами. Между ними и овином возвышался небольшой холмик — вроде бы часть развалин была засыпана и поросла бурьяном. Остатки каменной кладки от старого дома тоже терялись в густых зарослях крапивы, лопухов и молодых березок.

Франек лопатой расчистил землю и показал нам оставшиеся от надземной части старого колодца выщербленные камни.

— Этот колодец из двух дедовских, тот, что помоложе. Его засыпал мой отец. А старый немного дальше.

И он махнул рукой куда-то за развалины старого дома. Мы взглянули в указанном направлении. Там возвышалась свалка из всевозможного хлама, в нескольких метрах от нее виднелся забор соседа. У забора густо разрослась акация. Похоже, от самого старого колодца и следа не осталось.

Пришло время дать кое-какие разъяснения хозяину усадьбы наших предков.

— Удивляешься, что мы интересуемся старыми колодцами? — начала Тереса. — Это очередной бзик моей старшей сестры. С тех пор, как в Тоньче, в бабкином колодце, мы обнаружили гадость…

— Не столько гадость, сколько так называемый клад, — вмешалась Люцина. — Награбленное немцами во время оккупации имущество. Мы его отыскали, и с тех пор наша старшая сестра решила, что в каждом старом колодце спрятан какой-нибудь клад.

— А с тем что вы сделали? — поинтересовался Франек.

— Передали в государственную казну. Там были дорогие и очень красивые произведения ювелирного искусства, но ни одна из нас и в руки не пожелала их взять — ведь это награблено было фрицами у евреев и поляков, которых отправляли в концентрационные лагеря.

Франек тяжело вздохнул и только махнул рукой:

— У нас вы брильянтов не найдете, здесь никто ничего не прятал во время войны.

— Попробуй объяснить это моей сестре…

— Какие живописные развалины! — похвалила тетя Ядя, которая успела обежать всю усадьбу и вдоволь нафотографировала. — Это во время войны разрушено?

Общими силами мы попытались ей объяснить, что если даже и во время войны, но неизвестно — какой. Некогда на этом месте стоял жилой дом — большой, с флигелями, но все-таки не замок, в котором проживало не одно поколение предков — и Франека, и наших. Самые древние предки были самыми богатыми, постепенно становились все беднее, богатство куда-то улетучивалось, а с его уменьшением приходила в запустение и старинная усадьба. Ветшала постепенно, средств на ремонт большого дома не находилось, так что в конце концов какой-то из наших прадедов построил для семьи временное жилье, использовав для его постройки стройматериал от старого. Старое все еще надеялся со временем, как разбогатеет, отстроить, а пока, мол, можно пожить и в этом, временном. Новый дом, как и положено времянке, простоял не менее ста пятидесяти лет, пока не был построен другой, который мы теперь видим. И тогда времянка получила статус овина. А развалины фамильной усадьбы так и стоят по сей день, как памятник былого величия, все больше разрушаясь и порастая бурьяном.