— Как вы сказали? Трупы?! Действительно кого-то убили?
— Да, действительно. И один из покойников — некий Менюшко из того самого Глодоморья. Ведь вы там разыскивали Менюшко? Я угадала?
Михал Ольшевский был так потрясен, что лишь головой кивнул — говорить он не мог. Пришлось говорить мне. Я рассказала ему о преступлениях, совершенных в деревне Воля, втайне надеясь, что, может быть, в результате моей шоковой терапии он не выдержит и чем-то выдаст себя, если он тоже из числа злоумышленников. А если нет — то, возможно, что-то сможет прояснить? Что же такое совершили в давние времена мои предки, что теперь откликается трупами их потомков?
Шоковая терапия оправдала себя, да еще как! Услышав фамилии потерпевших, Ольшевский просто обезумел. Да в полном смысле этого слова! Он заметался в узком пространстве машины, принялся рвать волосы на голове и ломая руки вскрикивать:
— Менюшко! Лагевка! Значит, пронюхали-таки! Больницкий! Все пропало!!
И он сделал попытку биться головой о дверцу машины. Разнесет мою машину как пить дать!
— Если немедленно не успокоитесь, я на полном ходу вытолкну вас из моей машины! — в отчаянии пригрозила я.
— Конечно, вытолкните меня, немедленно вытолкните! Что теперь делать? Пронюхали, гады! Вытолкните меня! А все ваша фамильная женская линия!
Спятил, ну что с ним делать? И я нажала на газ, чтобы быстрее доставить безумца на место. Выходит, мои предки по женской линии подложили ему какую-то свинью. С того света?..
Вечером, в полдевятого, все собрались в доме Влукневских на втором этаже. Михал Ольшевский водрузил на стол какой-то страшно тяжелый сверток, за которым мы с ним заехали в Ливский музей по дороге в Волю.
Музейный работник начал с того, что установил личность присутствующих. Беспрекословно и не мешкая все мы предъявили ему свои паспорта, а у Тересы еще была с собой и метрика. Ольшевскому без особого труда удалось выделить среди присутствующих трех прямых наследниц Паулины Войтычко, урожденной Влукневской. Это обстоятельство, похоже, чрезвычайно обрадовало молодого человека.
— Ну наконец! — со вздохом облегчения произнес он и даже прослезился. — Знали бы вы, как трудно было вас разыскать! Сколько я сил потратил — и все впустую, прямо руки опускались. Наконец-то! Надеюсь, теперь мы с вами вместе сможем многое прояснить, ибо до сих пор многое остается неясным, да еще осложняется разными привходящими обстоятельствами. Но сначала я вам кое-что покажу.
И Ольшевский в торжественной тишине принялся распаковывать свой сверток. Как загипнотизированные, мы следили за каждым его движением. Михал снял несколько слоев оберточной бумаги, и нашим глазам предстала массивная старинная шкатулка. Из нее Михал вынул какую-то пожелтевшую от старости бумагу и торжественно потряс ею.
— Вот завещание! — медленно и торжественно произнес он. — Завещание пани Зофьи Больницкой, матери Катажины Войтычко, вашей прабабушки, уважаемые пани! Прочтете его лично или желаете, чтобы это сделал я?
— Читай ты, сынок, да погромче! — быстро сказала Люцина. — Очки куда-то запропастились…
— Опять Тереса наводила порядок? — вырвалось у меня.
— Тихо! — зашипела Тереса, так как Михал Ольшевский уже развернул бумагу и встал в позу.
— Во имя Огца, и Сына, и Святого Духа, — торжественно начал Ольшевский и кое-кто из присутствующих невольно перекрестился. — Я, нижеподписавшаяся Зофья Больницкая, урожденная Хмелевская, будучи в здравом уме и твердой памяти, тяжким недугом прикованная к смертному одру и чувствуя приближающийся конец, в присутствии официального лица пана Варфоломея Лагевки, нотариуса, выражаю настоящим свою последнюю волю…
В мертвой тишине, потрясенные и взволнованные, слушали мы эти необыкновенные слова. Светлой памяти покойница прабабушка оставляла все свое гигантское состояние потомкам своей старшей внучки, целиком, полностью и бесповоротно лишая его свою родную дочь Катажину. А единственными потомками упомянутой внучки были моя мамуля и две ее сестры…
Дочитав потрясающий документ до конца все тем же торжественным, размеренным голосом, Михал Ольшевский затем уже менее торжественно, скороговоркой ознакомил присутствующих с другими документами из шкатулки. Странно и непонятно совершенно — никто его не перебивал, никто ни слова не произнес! Мы все слушали в полном молчании, — и одно это уже свидетельствовало о том, как мы были потрясены. Михал закончил, а мы все еще молчали.
Первой отозвалась тетя Ядя, возможно, потому, что не числилась в наследницах и легче перенесла потрясение.
— Наконец-то Франек успокоится, — сказала тетя Ядя. — Наконец-то известно, что ему следует сторожить и вернуть наследникам.
— Ты имеешь в виду все эти хутора и мельницы? — недоверчиво произнесла старшая из наследниц, мамуля.
— Это из-за них теперь люди убивают друг друга?
— Думаю, скорее уж из-за винокуренного и пивных заводов! — саркастически заметила Люцина.
— Стойте! — радостно вскричала Тереса, до которой только теперь дошло главное. — Выходит, не мы должны кому-то возвратить что-то? Выходит, это наше законное имущество и мы никому ничего не должны? Что молчите, да или нет?
— Выходит да, — неуверенно подтвердили мы.
— И мы никому ничего не должны возвращать? — радовалась Тереса. — Слава Богу! Тогда наплевать мне на это наследство! Наконец-то можно жить спокойно!
Возмущенный Михал вскочил со стула.
— Какие хутора, какие винзаводы? — возмущенно воскликнул он. — О чем вы говорите?
Мамуля удивилась:
— Как какие? Вы же сами только что так доходчиво нам зачитали завещание. Все понятно. Непонятно только, зачем из-за всех этих мельниц и других недвижимостей убивать друг друга теперь? Ведь они же все национализированы!
Экспансивный молодой человек взорвался возмущением:
— Да ведь не это важно! К чёрту мельницы и хутора! Вы что, не слышали? Сундук с сокровищами!
— Что за сундук? — с удивлением спросила Тереса.
Михал Ольшевский в отчаянии схватился за голову, потом за завещание, нашел нужный фрагмент и еще раз, громко и членораздельно зачитал его. Второй раз выслушали мы информацию о большом деревянном сундуке, окованном железом, который завещательница поручила попечениям присяжного нотариуса пана Варфоломея Лагевки. Сундук, содержащий сокровища рода Больницких!
— И что сталось с этим сундуком? — поинтересовалась мамуля.
Вместо Ольшевского ответила Люцина:
— Черти взяли! Ведь с тех пор две войны прошумели…
— …и одна революция, — дополнила я.
— Две революции! — поправил меня Михал. — Но какое это имеет значение…
— Сынок, опомнись! — снисходительно бросила молодому человеку Люцина. — Разве найдется такая вещь, которая может вынести две войны и две революции? Наверняка и следа не осталось!
Ольшевский так разволновался, что уже не мог говорить членораздельно, и принялся выкрикивать отрывочные фразы:
— Во-первых, бумага… от тридцать девятого года… все лежало без изменений… в соответствии с волей! Такие сокровища… а вы! Ни в одном музее… а вы! Ни одной из вещей..
Тереса встревожилась:
— Дайте парню воды выпить! Глядите, что с человеком!
Тетя Ядя упрекнула нас:
— Ну зачем вы ссоритесь с этим паном! Он же вам только хорошего желает! И слова не даете ему сказать!
— Да пусть говорит, все равно я ему не поверю! — стояла на своем Люцина. — Разве могут сохраниться сокровища у нас в стране, когда прошло столько лет и столько событий? Кто поверит этому?
Трясущимися руками Михал Ольшевский доставал из шкатулки какие-то документы, но говорить все еще не был в состоянии. Схватив стоящий на столе стакан Тересы с остатками чая, он одним глотком его осушил и захлебнулся. Прокашлявшись, парень собрался с силами, заставил себя успокоиться, сложил бумаги в нужном порядке и вновь стал зачитывать вслух, стараясь делать это по возможности спокойно и доходчиво.
Документы неопровержимо свидетельствовали: сундук с сокровищами уцелел в двух войнах и двух революциях. Точнее, в одной войне, вторая оставалась под вопросом. Документальных доказательств на сей счет не оказалось, но Михал с пеной у рта доказывал, что сокровища где-то лежат не востребованные, иначе хоть что-то из них обязательно появилось бы на свет Божий, всплыло или в музеях, или в частных коллекциях. А тут — ни одного упоминания о них! Так что эти предметы наверняка до сих пор еще пребывают в тайнике.
— Да какие предметы-то? — с раздражением спросила Тереса.
— Ну наконец-то! — обрадовался Михал, — сейчас я вам зачитаю.
И он схватил очередной документ. Это был лист бумаги большого формата, в очень плохом состоянии, как-будто его кто-то жевал и немного моль поела.
«Рублей золотых и серебряных разных две тысячи штук, в том числе бизанты давно вышедшие из употребления», — с удовлетворением зачитал он и пояснил: — Имеется в виду нумизматическая коллекция невероятной ценности. И дальше… ага, вот оно: «Светильник литого золота семисвечный старинной работы, весом в пуд с четвертью, дорогими каменьями украшенный и зеленым перлом в форме груши, вделанном в подставку, приобретенный триста лет назад у наследников рода Ожинов, а предками того рода добытый во время крестовых походов, одна штука». Обратите внимание, дамы и господа, на зеленую жемчужину! В принципе такие семисвечники известны, но с зеленой жемчужиной ни одного не было! Идем дальше: «Кубков серебряных по заказу графа Jleпежинского изготовленных придворным мастером короля Батория с оленями на ножке в форме охотничьего рога, штук три». И вот еще: «Серебряный сервиз столовый из пятидесяти восьми предметов состоящий, работы известного золотых дел мастера из города Кракова, изготовленный упомянутым мастером в году 1398 от Рождества Христова, сценами королевской охоты богато изукрашенный». Слушайте, слушайте: «Шкатулка для драгоценностей дивной итальянской работы из чистого золота»…
— Сынок, ты, часом, не спятил? — прервала чтение Люцина. — Что это ты нам зачитываешь?
— …по заказу короля Зигмунта Августа изготовленная, — Михал разогнался, и теперь его уже ничто не могло остановить, — кораллами изукрашенная, от князей Радзивиллов за большие деньги откупленная. Старинный венец жемчужный, а число тех жемчужин триста штук…
— Что вы такое читаете? — с недоумением перебила Тереса. — Неужели это те самые предметы из сундука?
— Не может быть! — сказала тетя Ядя. — Наверняка какие-нибудь сокровища из старинного клада.
Михал Ольшевский, перестав читать, поднял голову:
— Да нет же! Я перечисляю предметы, которые вы наследуете, уважаемые пани. Наследство, оставленное Зофьей Больницкой своей внучке. Предметы из того самого сундука!
— Не может этого быть! — фыркнула Люцина. — Вы хоть отдаете себе отчет, что говорите? Старинный венец из трехсот жемчужин! Да в нашей семье никогда ничего подобного не было!
— Вы не можете этого знать, уважаемая пани, ведь драгоценности находились в тайнике.
— Да нет же! — поддержала сестру мамуля. — Наша семья никогда особым богатством не отличалась.
А мне очень понравился такой оборот дела. Многое прояснилось, в том числе и волнение музейного работника. Я сама пришла в волнение, узнав о таких старинных ценностях, что же говорить о профессиональном искусствоведе!
— Да помолчите вы! — прикрикнула я на старшее поколение. — Правда, пользы мне от этого наследства никакой, разве что я вас всех троих поубиваю, но меня очень интересуют старинные предметы искусства. Проше пана, позвольте и мне ознакомиться с документами.
— Ну, наконец-то! — облегченно вздохнул Ольшевский.
Прочитав с его помощью все документы из шкатулки, я поверила в реальность клада. Из документов стало ясно, что прапрабабушка разбогатела внезапно, до этого наши предки и в самом деле особым богатством не отличались. А она сразу получила и громадное состояние сестры-графини, ей завещал свое состояние еще один родственник, ею было накоплено и не растрачено приданое дочери, нашей прабабушки. И все драгоценности она очень предусмотрительно спрятала в сундук, а не растранжирила.
— Ну и глупые же вы все! — сказала я представительницам старшего поколения без всякого почтения. — Правильно, небогаты были наши предки. Вот и прапрабабушка оставила одно лишь барахло…
— А Баюсиарелли! — возмущенно воскликнул искусствовед.
— Разве что один Баюсиарелли. А все остальное не ею нажито, просто повезло — досталось от других родичей. О хуторах же и мельницах даже Франек знал. А вас никогда не удивляло, что прабабушка жила в такой бедности, что от родительского богатства ей ничего не перепало?
— Потому и не перепало, что родители сами не были богаты, — с достоинством ответила мамуля.
— А хутора и мельницы Франек выдумал? Я всегда ломала голову над каретой…
— Какой каретой? — спросила Тереса.
— Известно, что прабабушка сбежала от прадедушки к своим родителям, а потом ее доставили в Тоньчу на богатой карете, запряженной четверкой лошадей. Откуда взялась карета? Выходит, у прабабушкиной мамочки были карета и четверка коней, а у прабабушки — только жалкая хата в Тоньче?
— Должно быть, прабабушку лишили наследства, — предположила мамуля.
— Да, по всему видно — так и было. Тогда другой вопрос: а что стало с богатством ее родителей? Что стало с ее приданым? Карета была, а приданого не было?
Теперь меня слушали не перебивая. Польщенная вниманием присутствующих, я вдохновенно продолжала:
— Нет худа без добра, мои милые! Ну произошла некогда в нашей семье драма, зато прапрабабушка только благодаря этому и набила свой сундук. Ведь как все могло обернуться, если бы прабабушка в свое время получила свое приданое? Ее муж прикупил бы землицы, выстроил новый, хороший дом, может, даже и карету бы завел, но ведь потом от его богатства ничего бы не осталось, вспомните о девятерых его детках… Уже к первой мировой войне все бы расползлось.
Наверное, я рассуждала убедительно, во всяком случае Михал Ольшевский вдохновенно подтверждал каждое мое слово. Мамулю и Тересу я, похоже, убедила, но Люцина агитации не поддавалась.