На единственной площади приснопамятного Красного Знамени, где встал на прикол пыльный рейсовый автобус, никаких такси с желто-черными шашечками, разумеется, не наблюдалось. Скорее всего, пять минут назад таксомоторы и были, но Надежда Прохоровна, долго дожидавшаяся пока из багажного подбрюшия автобуса достанут ее чемодан на колесиках — замешкалась. Немногие машины расхватали дачники, кого-то встретила родня, кто-то потопал до дома на своих двоих; на площади, окруженной зданиями поселкового совета, почты, магазина и отделения милиции, осталась загорать только столичная бабушка, три часа назад прибывшая в областной центр на московском поезде.

Хорошо, кстати сказать, прибывшая. В купе с кондиционером, на нижней полочке, с приличными попутчиками и крепким чаем под ванильные сушки.

Надежда Прохоровна покрутила головой, погоревала о том, что все хорошее обычно скоро заканчивается, прикинула вес чемодана, поделила его на собственные тягловые силы, умножила на жару и ухабы и решила, что вполне способна докатить его до Матрениного дома: всего-то два километра леса и поля. Взялась уже за длинную ручку…

К пятачку автобусной стоянки лихо подкатил обшарпанный жигуль баклажанного цвета.

Никаких международных знаков в виде шашечек ему не требовалось, из открытого настежь окошка торчала такая типичная, зазывно улыбающаяся таксистская физиономия под белой кепочкой, что Надежда Прохоровна уверенно покатила чемодан к автомобильному багажнику.

Шофер дернул под панельным щитком какую-то пумпочку, и багажник тут же обнаружил щель…

— Куда поедем? — оценивающе оглядывая вероятную клиентку, еще краше разулыбался частный извозчик. Бабулька ему, сразу видать, попалась не нищая — белое в сиреневых цветах платье из тонкой материи, кружевные носочки под белыми босоножками на удобном каблучке, футы-нуты светлая сумочка в тон, шляпка с полями, чемодан не поцарапан… Высший класс бабулька! Платочком батистовым обмахивается.

— Да недалече, — неожиданно низко пробасила бабушка и промокнула крупный ноздреватый нос платком. — Километра два, до Парамоново.

Таксист вмиг поскучнел:

— Через Синявку не поеду. Там мост гнилой, провалимся…

— А как же тогда? — расстроилась вероятная клиентка и обескураженно поглядела на готовый к транспортировке чемодан с уже задвинутой ручкой.

— Через бетонный завод надо, — уныло глядя на пустынную площадь, объявил таксист. Зевнул, почесал пузо под замызганной футболкой. — Круг в пятнадцать километров… Только вокруг озера к вашему Парамонову подъехать можно.

— Тогда поехали, — пожала плечами не нищая носатая дачница.

— Триста рублей.

Судя по тону и выражению плутоватых глаз, цену водила заломил несусветную! Даже покраснел слегка и отвернулся. Российская пенсионерка как-никак, не бабушка Рокфеллера.

Надежда Прохоровна мысленно хмыкнула — в Москве за такие деньги от метро до дома два квартала только и доедешь. Не то что круг в пятнадцать километров…

— Поехали, — сказала весело и сразу села на заднее сиденье «жигулей», позволяя таксисту проявить рвение за несусветные триста рублей, закинуть поклажу в багажник.

Повеселевший мужичок лихо перебросил чемодан через бортик, походя ударил по заднему колесу чумазым шлепанцем и довольный прыгнул за руль:

— С ветерком прокачу! Глазом не моргнете.

…В несусветную таксу, судя по всему, входила светская беседа с пассажиром: шофер болтал не умолкая, ругал местные власти, доведшие мост через Синявку до, в полном смысле, гибельного состояния, хвастался, что скоро в Красном Знамени построят агрокомплекс, газ уже ведут, дела пойдут… «Приедете в следующий раз, ахнете! Фонари как в столице, в парке качели на моторчике, лодочки… Датчане каких-то шибко эксклюзивных свиней обещали завезти…»

Надежда Прохоровна почти не вслушивалась в мешанину из ругательных и патриотических речей, смотрела по сторонам и — ностальгировала. Почти до слез.

Родина милого мужа Васи. Через пятнадцать километров покажется погост с его могилкой…

Присматривает ли Матрена за могилой родного брата? Хорошо ли?..

Вася-то Матрену шибко любил. Сестра младшая, единственная, всегда лучший кусок оставлял — баловал. Если на заводе наборы заказные раздавали, всегда баночку-другую консервов откладывал — приедет в Москву сестричка, в деревню дефицит заберет, детишек и родителей побалует…

А уж как радовался, если сестра с семьей в столицу наезжала! Старался лишний день выходной взять, сводить племянников на аттракционы да в планетарий. Сестре с покупками помочь.

…Промелькнул за окнами «жигулей» поворот на прямую дорогу до Парамонова. Надежда Прохоровна повернулась всем телом и долго, пока та не скрылась, смотрела на дорожную промоину в густом подлеске, что вела в деревню…

Улыбнулась. Вспомнила, как, бывало, снимали они тут с Васей чистую обувку, вешали ее на шнурках через плечо и шли до Синявки босиком. Чтоб, значит, на той стороне неглубокой речки ноги обмыть, носочки городские надеть и чистым гоголем — по деревенской улице…

Весело шагали. Предвкушали радость встречи и застолье. На Васе связки сушек-баранок бусами висят, обе руки тяжелые котомки со столичными вкусностями оттягивают — конфеты фабрики «Бабаевская» и «Красный Октябрь», пряники, консервы…

У Надежды в котомках припасы полегче — чай «Три слона», подарки-тряпочки, мыло душистое, земляничное, хорошие папиросы для деда…

А то в деревенском продмаге какие вкусности? Слипшиеся конфеты-подушечки и полосатые крыжовниковые? Простые баранки городским деликатесом были! Вася связками, как новогодняя елка гирляндами, обвешивался!

Попозже такими гирляндами туалетную бумагу везли. Майонез, копченую колбаску, сосиски…

А что было, когда мясорубку матери в подарок доставили! Не описать. Такая роскошь.

Когда же это было? Надежда Прохоровна прищурилась — в пятьдесят девятом, кажется. Или уже после Никиты-кукурузника?..

Совсем память плохая стала. Радость-гордость, с какой свекровь приняла подарок, в память врезались — каждое слово благодарности и умиления Аграфены Васильевны помнила. Помнила, как та слезинки в уголках глаз платочком утирала, как соседки на городскую диковинку приходили посмотреть, да в каком порядке… Не забылся даже вкус тех первых котлет, что из мясорубки получились, а не рубились, как прежде, сечкой в корытце! Год только забыла.

А в каком году впервые салат оливье сделала для деревенского застолья, а? По сути, первый салат в деревне был, раньше кроме винегрета ничего мелко не крошили… Когда же это было? Ведь дед еще жив был… Все нос от миски воротил, яркий свекольный винегрет из поселковой рюмочной в пример ставил: мол, бледненький какой-то винегретик у тебя, невестка, поди, невкусный, пресный…

А попробовал — полмиски своротил. Докторской колбаски Надежда в оливье не пожалела, майонезом щедро полила, мягоньких яиц деревенских для беззубого деда в достатке накрошила…

Надежда Прохоровна вспомнила то застолье и усмехнулась. Полмиски дед умял, а спасибо не сказал. Упертый был — винегрет для русского мужика, да под самогоночку, завсегда лучше, острее будет! Нам эти ваши городские выкрутасы вроде бы и ни к чему.

Щи да каша — пища наша, огурец на тарелку целиком положил и — хрусти на здоровье, луком закусывай!

Но майонез каждый раз из Москвы ждал. Не говорил, но ждал. Надя с Васей везли из столицы стеклянные баночки под железной крышкой с пряной килечкой, Аграфена Васильевна загодя кастрюльку вареных яиц готовила, закуска получалась — объедение! Как раз для вредных беззубых свекров.

И на поминках свекру не просто черным хлебушком рюмку накрыли, а с килечкой… Как сам любил.

— А в Парамоново тоже обещали газ подвести, — отвлек водитель пассажирку от воспоминаний. — Говорят, земли вокруг Парамонова пустуют, будут там какой-то завод строить. То ли консервный, то ли битумный…

Диапазон местечкового сарафанного радио поражал размахом. От консервирования до битума распространялся.

Надежда Прохоровна не отвлеклась на комментарии, повернулась к окну и погрузилась в мысли. Как-то встретит ее Матрена? Десять с лишком лет ни слуху ни духу…

Обиделась, поди, когда Надежда в последний раз приезжала, да помочь как следует не смогла — руку правую только-только из гипса вынула и на продленный больничный лист к вдовой золовке мотнулась. Про перелом говорить не стала, не привыкла, чтоб жалели, да, видимо, зря. Подумала Матрена, что не хочет невестка в ремонте коровника помогать, городскую белоручку корчит…

Глупо получилось. Обе гордые, оправдываться негораздые…

Глупо.

Да жива ли еще Матрена?

Жива, наверное. На десять лет младше, живет на свежем воздухе, без магазинных пестицидов, на парном коровьем молоке…

Надежда Прохоровна вздохнула и крепко стиснула ручку новой плетеной сумочки. А как назад прогонит?! Как — накопила за прошлые годы обиды и, чего греха таить, в маразм впала?

Бывает ведь…

Отбивать телеграмму о приезде Надежда Прохоровна не стала не из страха и гордости. Почти не из страха. Подумала — незачем селянку в горячее время от работы отвлекать. Раньше ведь, бывало, Матрена как готовилась — за десять дней избу скрести начинала! Поросенка, кур под нож пускала! Частушки новые в тетрадочку записывала, блеснуть, чтоб, значит, перед городской родней народным парамоновским творчеством.

Певунья была. Певунья и плясунья. Дед вечно за сбитые на гулянках каблуки корил…

Городская бабушка тихонько улыбнулась. Найти бы ту тетрадочку заветную, да Арнольдовичу привезти, тот, мужик головастый, профессор, придумает, кому показать — прославится Парамоново забористыми прибаутками…

Окружную дорогу баба Надя помнила плохо и вздрогнула, когда, вынырнув из чистого светлого бора, жигуль попал на самый берег. Обрывистый, высокий, все озеро как на ладошке…

Впереди, на той стороне, показалось Парамоново, и сердце сжалось! В горле комок надулся, как будто вся кровь из съежившегося сердца туда перекочевала…

Живая деревенька… Живая, действенная…

Машина подъехала ближе, и от иллюзии действенности остался — пшик.

Надежда Прохоровна закусила губу: один дом заколочен, второй, третий… Дальше не видно. Матренина изба крайняя с этой стороны.

— Остановитесь здесь, — попросила шофера хрипло и, придерживая ватными руками сумочку, выбралась наружу.

Родимый Васин дом. Почти такой же. Яркая зеленая краска облупилась кое-где, повисла чешуйками, но все еще нарядная. Наличники белеют, на ставнях выпуклые деревянные цветы — их еще дед резал, кто-то недавно подновил… В палисаднике пышные флоксы ароматы источают, под ними желтый песик с жесткой шерсткой беснуется.

Охранник. Поди, нечасто машины рядом с этим домом останавливаются, дерет собачка глотку, старается…

Шофер вынул из багажника чемодан, выдернул ручку на всю длину, застыл.

Расплачиваться Надежда Прохоровна не торопилась. А ну как от ворот поворот? Матрена женщина своенравная, на язык острая…

А ну их, страхи эти! На могилку к Васе все равно сходить надо! Приютит кто-нибудь из соседей.

Бабушка Надя достала из кошелька три рыжие бумажки, протянула их таксисту…

Из-за дома, на лай собачонки, появилась Матрена Пантелеевна. В карамельно-розовых китайских шлепанцах с закрытыми носами, в полосатом костюме (по большому счету — пижаме) того же производства, в белом ситцевом платочке.

Несколько лет назад увидела Надежда Прохоровна по телевизору фотографию подружки английского лорда Чарльза — Камиллу Паркер-Боулз и прямо-таки остолбенела. С экрана телевизора улыбалась сестра Василия Губкина — Матрена из деревни Парамоново! Ну просто копия! Причеши немножко по-другому, глаза-губы подмалюй и на конкурс двойников — призы рубить.

Так что, человек с хорошим воображением вполне может представить выходящую из-за избы Камиллу Паркер в полосатой пижаме с Микки-Маусом во весь живот и ярких шлепанцах, напоминающих формой деревянные голландские башмаки-кломпы.

Матрена сощурила глаза, присмотрелась: кто это с форсом на такси к ее дому подкатил?..

Городская какая-то… Носочки, шляпка, сумочку возле груди тискает…

Охнула. Ладони к сердцу прижала:

— Надька… Ты?! — и, спотыкаясь о беснующуюся в ногах собачку, побежала к калитке. — Замолчь, Полкан!

Таксист оформил прощальным клаксоном звуковой фон сердечной встречи. Гудку заливисто вторил Полкан, родственницы общались придушенным волнением шепотом.

— Надька, глазам не верю — ты! Все утро тебя вспоминала, подумала — привиделась ты мне! — всхлипнула, ткнулась влажной потной щекой в шею невестки.

— Здравствуй, здравствуй, Матренушка… — Обычно сдержанная Надежда Прохоровна была готова разрыдаться от переизбытка чувств.

— Не чаяла и свидеться, — всхлипнула золовка. — Ну, пойдем в дом. — Поднялась на крыльцо, обернулась к гостье и недоуменно покачала головой. — Все утро только о тебе и думала, и надо же — приехала… — Удивленно разглядывая Надежду Прохоровну, взялась за дверную ручку, потянула. — Ах, бестолковка! Заперла ведь дом!

Удивленная в свою очередь, Надежда Прохоровна смотрела, как странно долго разыскивает Матрена ключи от врезного замка: раньше, когда ходили за дом на огород, дверей в деревне не запирали. Не хоронились.

Да и сейчас, по всей видимости, навык еще не наработан: Матрена никак не могла вспомнить, куда положила ключ, хмурилась, губами шевелила.

Потом нашарила его за притолокой и на конец-то распахнула дверь:

— Входи, Надежда. Сейчас чай поставлю, попозже баньку затоплю…

Прохладные полутемные сени навсегда пропахли немного больничным яблочным духом. В углу, на привычном месте, стоял большой алюминиевый бидон с колодезной водой, поверх его крышки лежал все тот же щербатый эмалированный ковшик со вставленной в полую ручку длинной деревяшкой.

За годы деревянная часть ручки отполировалась до полной гладкости, Надежда Прохоровна подцепила со дна бидона немного голубоватой парамоновской воды, напилась и…

Словно в прошлое вернулась! Помолодела лет на двадцать. Яблочный запах, вкус воды изнутри, до самого нутра, пробили! Память хлынула на голову тяжелым водопадом… Свекор с гружеными саночками тащит бидон от колодца, Аграфена Васильевна громко уговаривает корову не баловать на дойке, все сени сапогами и валенками заставлены — гости в дом приехали…

Едва не ударившись о низкую притолоку толстенной двери — сколько они с Васей шишек тут набили, помнится! — Надежда Прохоровна вошла в чистенькую светлую горницу, замерла у порога, чувствуя, как бьется в горле удушающий комок пульса… Огляделась сквозь подступившие слезы.

Изнутри дом как будто съежился. Навис потолком, сдвинулся стенами…

Бежевые в розовый цветочек обои немного засидели мухи по углам. Со старых пожелтевших фотографий неулыбчиво и строго смотрят свекор со свекровью — не просили прошлые фотографы молодую пару улыбнуться вылетевшей «птичке» или сказать «чи-и-из», как нынче принято. В каждой российской избе висят на стенах такие чинные фотопортреты неулыбчивых родителей, серьезных бабушек, степенных дедов в военной форме…

Надежда Прохоровна нашарила в сумочке очки, нацепила их на нос и подошла к цветной мешанине фотокарточек детей и внуков Матрены…

Елена… Дима… Сын улыбается, опираясь на броню могучего танка, Надежда Прохоровна присмотрелась к погонам — лейтенант еще… Сейчас, поди, полковник… Дочь Елена держит на руках годовалого щекастого карапуза — внук…

— Надь! — раздался голос Матрены. Золовка суетилась за фанерной перегородкой, отгораживающей кухню от комнаты, ставила на плиту чайник, метала припасы из холодильника. — Ты чемодан-то в Еленкину комнату определи! Там кровать чистая, комната прибранная…

Прибранная. Видать, ждет мать детей в гости каждую минутку, любую пылинку в их комнатках сдувает…

Надежда Прохоровна вернулась в сени, высоко подняла чемодан и, не касаясь его колесиками чистых половиков, пронесла до узкой девичьей светелки с панцирной кроватью, украшенной горкой мягчайших подушек под кружевной накидкой. Поставила чемодан под полированный письменный стол Елены Ковригиной. Огляделась — отличница и родительская гордость Леночка улыбалась гостье с большой школьной фотографии. На груди отличницы сверкает эмалью комсомольский значок, два пышных белых банта украшают аккуратную русую головку…

Дал Господь Матрене деток. Не поскупился на радость. Дима танковое училище окончил, Еленка на учительницу выучилась…

Надежда Прохоровна достала из чемодана пакет с гостинцами и вернулась в горницу. Походя бросила взгляд на безукоризненно заправленную Матренину постель в углу под окошком и зацепилась взглядом за молоток, лежащий на стуле в изголовье кровати.

Удивилась. Аккуратистка Матрена гвоздь вбивала и забыла инструмент прибрать?

Потом вспомнила запертую входную дверь — это днем-то, когда сама в огороде?! — нахмурилась и пошла на звон посуды к кухне.

Матрена заварила чайник и щедрыми ломтями нарезала колбасу.

— Какая же ты молодец, Надька, что приехала! — говорила и ласково щурилась. — Прям сказать не могу — какая молодец! Тыщу лет не виделись! Неси чашки в горницу, чай поспел.

Надежда Прохоровна взяла две большие чашки в алых маках, но из кухни не ушла, постояла немного и все же задала вопрос, мучивший ее последние минуты:

— Матрен, а что — в деревне не спокойно? Шалят?..

Большущий острый нож промахнулся мимо батона полукопченой колбасы, золовка подняла на гостью округлившиеся глаза…

— А ты откуда знаешь? — выговорила едва слышно и, замерев в удивлении, разглядывая невестку округлившимися глазами, прижала руку с ножом под грудью. — Сказал уже кто-то?!

— Чего сказал? — пытливо проговорила гостья.

— Дак это… про убийство…

— Про убийство? — подняла брови баба Надя. — А кого убили?

— Дак Федьку! Соседа нашего.

— Нет, — задумчиво покрутила головой Надежда Прохоровна. — Мне никто ничего не говорил. Просто у тебя молоток рядом с кроватью лежит, и дверь ты стала запирать.

Матрена так и села на табурет. Поглядела на родственницу слегка восхищенно и покачала головой:

— Неужто не врали в газете… Неужто ты сама… Ты, Надя, взаправду все сама заметила и сразу поняла — шалят в деревне?

— А чего ж тут замечать? — пожала плечами Надежда Прохоровна. — Все на виду — и молоток, и запертая дверь.

— Ну и ну, — проговорила Матрена Пантелеевна. — Прав Фельдмаршал, не все в газетах враки…

Сколько помнила Надежда Прохоровна Матрену Пантелеевну, та всегда отличалась редчайшим скепсисом по отношению к печатному слову. Просто до бешенства невестку доводили статьи про «славные колхозные будни», про «битвы за урожай», про «знатных доярок», которым лучших колхозных коров подпихивают и рекордсменок делают. Родись Матрена Пантелеевна чуток пораньше, загремела бы на Колыму, как ярая антисоветчица, и не вылезла бы оттуда до самой перестройки.

Хотя… если вспомнить, и при перестройке Матрену могли в психушку запереть. «Пятнистого» Михаила Сергеевича она тоже не шибко жаловала, жалкую участь и вечный позор ему предрекала. (Наверное, по общей неуживчивости характера и невозможности удержать ядовитый язычок на привязи.)

— А что за Фельдмаршал такой? — слегка улыбнулась воспоминаниям Надежда Прохоровна.

— А, — отмахнулась золовка. — Баламут один. Ты его, наверное, не вспомнишь — Сережа Суворов. Карпыч. Раньше важный был, с портфелем под мышкой по деревне бегал — заведовал почтой в Красном Знамени, бо-о-ольшой начальник. Нынче на пенсию выпихнули, так поутих. К народу приблизился.

«Язва, — с ухмылкой подумала Надежда Прохоровна. — Как есть — язва. Ничуть не изменилась, языком как бритвой бреет».

— Он про тебя статью в газетке еще давно вычитал, так нынче три недели за мной хвостом ходил — вызывай да вызывай родственницу из Москвы для следствия! Чуть умом от его трескотни не тронулась… — сказала, запнулась и, неловко хмурясь, поглядела на гостью снизу вверх. — А может, и зря не тронулась… Зря тебя не вызвала… Может, и был бы Федька живой… А я с молотком у кровати, в запертой избе от духоты не маялась… У меня ведь, Надежда, вчера днем кто-то в избе пошарил…

— Обокрали?! — ужаснулась Надежда Прохоровна и села на краешек лавочки у печки.

— Да нет, — отмахнулась золовка. — В серванте, где документы и всякие бумажки лежат, пошарил, но ничего не взял.

— А было что взять?!

— Дак… рублей пятьсот от пенсии остались… колечко золотое, сережек пара…

— Странно, — свела брови к переносице «знаменитая» московская сыщица. — Для лихого человека — рубль пожива.

— Вот то-то и оно! — стукнула кулаком по столу Матрена. — Я как шмон-то этот обнаружила, чуть умом от страха не тронулась! Одна ведь! Полкана пинком перешибешь! Один толк от него, что звонко брешет.

— А где ты была, когда в доме шарили?

— В огороде.

— А почему Полкан не брехал?

— Так собаки не брехали, когда и Федьку убивали, — понизив голос до зловещего шепота и приблизив раскрасневшееся лицо, проговорила парамоновская жительница. — Наш это кто-то, Надька. Собакам хорошо известный. Мой-то Полкан самый звонкий на деревне, так даже разик не брехнул, когда по дому шарили…

— А ты уверена, что шарили?

— Так тесемочка от папки с документами в щели торчала, — все тем же трагическим шепотком, от которого мурашки по спине бегали, докладывала Матрена. — Я как в дом вошла, сразу непорядок заметила. Торопился кто-то, бумажки не в полном порядке оставил, не как у меня было. — И вдруг прижала обе руки к впалой груди. — Христом Богом тебя, Надежда, молю — найди лиходея! Я ж сегодня ночью ни минуточки не спала! От каждого шороха вздрагивала да за молоток хваталась!

Совсем не так рассчитывала Надежда Прохоровна провести первый вечер в Парамонове. Надеялась посидеть душевно под чай да рюмочку, принять наливочки за помин души мужа и прочих родственников… Утром на погост по холодку сходить…

А вон как вышло. Сидит над разрезанной колбасой перепуганная Матрена, лицо английской леди в испуге кривит, страхи перечисляет…

Надежда Прохоровна вздохнула. Какие клятвы этой зимой себе давала — никаких расследований больше — чудом живая осталась! Да при полном рассудке. А вон как — снова, как скажет Лешка, вляпалась. Да все не по своей вине.

— Рассказывай, — сказала хмуро. — Кого подозреваешь?

— С самого начала? — послушно, на школьный манер, сложила перед грудью на столе натруженные руки золовка. — С пропажи курей?

— У вас еще и куры пропадали? — уточнила Надежда Прохоровна.

— И кролики, — с готовностью кивнула парамоновская жительница.

Если выжать историю досуха, избавить от охов, ахов, страхов, то начиналось так: стала в деревне Парамоново исчезать мелкая пернатая и ушастая живность.

Поначалу односельчане дружно грешили на местного бедокура Федьку Мухина, но тот все время предоставлял безукоризненное алиби — ночами, когда живность испарялась, караулил Мухин продмаг в поселке. Работал то есть, и вроде бы живность ему действительно ни к чему — расплачивались с Федькой не только сторублевками, но и подпорченным провиантом, так что не голодал, не бедствовал, пошли все на фиг.

В досаде от безысходности и бездейственности правоохранительных органов в лице участкового Кузнецова Андрея Власовича кроликовод Суворов устроил на вора засаду (с фотоаппаратом для доказательства лихого промысла), но толком никого не выследил, а только пострадал. Когда темной ночью фигура злоумышленника кралась к кроличьим клеткам, Фельдмаршал неловко высунулся из-за сарая и получил в лицо горсть ветхой соломы, что сгреб злоумышленник из пустовавшей клетки да все глаза ему запорошил. Хозяин кроликов от неожиданности грохнулся навзничь, но пару раз все же успел щелкнул фотоаппаратом.

Вор убежал, а ослепший кроликовод отправился к соседу Павлову Герману Аркадьевичу, чтоб тот отвез его в больницу на промывания глаз от соломы пополам с пометом.

Павлов быстренько проявил к пострадавшему сострадание, отвез кроликовода в районную больницу и вернул обратно уже под утро с нашлепками на глазах.

Примерно в полдень прозревший Фельдмаршал пошлепал к Мухину, чтобы вернуть пригретый соседом моток изоленты — Федька просил одолжить «немножечко» липкой ленты рукоять треснувшего тесака обмотать, но так моток и не вернул. Сергей Карпович нашел соседский дом запертым изнутри, постучал, поколотился и, решив, что сторож Федя не только ночью продмаг караулил в поселке, сколько с дружками пьянствовал, а теперь отсыпается, пошел в обход дома к окнам горницы.

Едва он завернул за угол, как промытый острый глаз почтовика сразу же приметил неладное: под окном «гостиной» господина Мухина валялось выставленное стекло с коричневым мазком почти по всей диагонали.

«Кровь!» — как рассказывал Фельдмаршал, сразу понял он. Пригибаясь, подкрался к низенькому окошку, встал на будто нарочно поставленный у стены камушек, заглянул в дом…

И вот тут-то все парамоновские собаки не оплошали — залаяли как одна!

— А-а-а-а!!!

Этот оголтелый вопль расслышала даже Матрена Пантелеевна на другом конце деревни.

Позже почтовик признался — почудился ему шорох за спиной. Перед глазами страшенный окровавленный Федька в оскале зубы показывает, за спиной шуршит чего-то, скатился Сергей Карпович с поставленного у стены камушка и завопил что было силы, чтоб, значит, самому на нож не напороться. Вдруг бродит лиходей вокруг дома убиенного сторожа — новую жертву поджидает?!

— Следственная бригада на место приезжала? — хмуро покусывая шоколадный пряник, поинтересовалась баба Надя.

— Приезжала, — кивнула Матрена Пантелеевна. — Но сначала участковый Кузнецов на «газоне» прибыл. Городские, из района, уже потом, часов через восемь, подкатили…

— Какие выводы сделали?

— Простые — убили Федьку.

— Это понятно, — терпеливо согласилась Надежда Прохоровна. — Когда, чем, какие еще телесные повреждения обнаружили на теле, что пропало, следы борьбы в комнате были?

Матрена с уважением поглядела на опытную в милицейских делах родственницу и стала отвечать по пунктам, но с последнего вопроса:

— В доме порядок был. Убили, говорят, где-то в полночь, два раза шилом в спину ткнули. Насчет пропало — не знаю, брать особенно нечего. Мобильный телефон разломанным на полу валялся — может быть, давно раскурочил его Федька, может быть, в ту ночь уронил и разбил… Об остальном лучше у Карпыча спросить, Кузнецов ему велел улицу под окнами сфотографировать, городские в деревню могли только к ночи добраться. Ну, Фельдмаршал и нащелкал дом и Федьку во всех видах.

— Толковый у вас участковый, — задумчиво проговорила бабушка Губкина.

— Это Андрюшка-то?! — неожиданно возмутилась местная жительница. — Лентяй первостепенный! Только с самогонщиками и дебоширами и делает вид, что борется! А как чего пропало — не помню, чтобы и нашел! Вот в позапрошлом годе корову в Сельцах увели… Так если бы хозяева сами ее в приемном пункте мясокомбината не укараулили — пропала бы Буренка! У Кузнецова хозяйство в Сельцах огромное, он больше о своих посевах печется, чем об имуществе соседей!

— Понятно, — вздохнула городская гостья. — Но хоть какие-то выводы он сделал? Подозреваемые есть?

— Алкаши из Красного Знамени, — кивнула Матрена, — собутыльники Федькины. Федька ведь металлом баловался, могли чего-то не поделить…

По лицу Матрены Пантелеевны было видно, что эту версию она считает глубоко неправильной, отдающей ленью и формализмом. Что и подтвердили следующие слова:

— Глупость все это, Надя. Когда к Федьке пьянчуги из Красного Знамени приходят — Полкан их за версту лаем встречает. Они ж прошлым летом умудрились его алюминиевую миску от самой будки утащить. Полкан их на дух не переносит. Да и Гаврош у Карпыча знак бы подал… Соседи они с Федькой.

— А кто вообще мог Федора убить? Кто сейчас в деревне живет?

Матрена сделала большой глоток остывшего чая и мотнула головой в сторону окна:

— Вон видишь наискосок от нас крыша зеленая, черепичная? — Надежда Прохоровна привстала с табуреточки, глянула в окошко. Большой двухэтажный домина под хорошей крышей возвышался над крепким забором, посверкивая чистенькими окнами второго этажа. Помимо флюгера-кораблика верхушку дома украшала тарелка спутникового телевидения. — Сычи. Шесть лет назад переехали, когда узнали, что газ ведут. Почитай, всю землю вокруг деревни в аренду взяли — хозяйствуют. На той неделе видела — плиту газовую на семь конфорок из города приволокли — готовятся к человеческой жизни.

Попивая чай, Матрена Пантелеевна рассказала о том, как отставной прапорщик Тарас Сыч перевозил из города серванты и ковры, жену, мамашу, дочь-невесту. Как кусок за куском отвоевывал бесхозные пахотные земли. И было в голосе Матрены больше одобрения крепкого хозяйственника, чем черной зависти селянина к пришлому богатею, устроившему на родимой улице вольготное поместье.

— Работящий мужик. Сам с утра до ночи ломается и бабам своим спуску не дает. Дочь замуж выдал, сейчас уже двое внуков-погодков по двору бегают.

— Федька, поди, им много бед доставлял? — понимающе прищурилась Надежда Прохоровна.

— Было дело, — согласилась сельчанка. — Но отвадили. Дениска-то, зять Сычовый, поначалу кажную неделю Мухе морду канифолил. Да потом вроде как подружились — рыбаки оба и выпить лишний раз не прочь. Денис мастером на бетонном заводе работает, хорошую деньгу зашибает, Сыч на его загулы сквозь пальцы смотрит, но караулить — караулит. Не позволяет в будние дни лишнего.

— А убили Федора, как я понимаю, в ночь с пятницы на субботу?

— В точку говоришь. Дениска тем вечером домой с работы приехал — от Сычей на той неделе свежей самогонкой через забор тянуло, готовились к выходным, значит.

Надежда Прохоровна пытливо и долго смотрела на родственницу, словно важный вопрос глазами задавала…

— Семья Дениску отмазала, — понимающе вздохнула Матрена Пантелеевна. — Сам Сыч сказал — до поздней ночи в бане парились, потом по рюмочке приняли и на боковую. Мол, дома сидел Дениска, на улицу ни шагу.

— А ты как думаешь?

— А что мне думать? — вздернула плечи золовка. — Федьку заточкой или шилом в спину два раза ткнули, печенку и легкое пропороли… А Дениска мог его одним кулаком зашибить.

— Н-да, — крякнула Надежда Прохоровна. — Удар заточкой — приметный, зэковский…

— Вот-вот! И Карпыч так сказал — урка Мухина прирезал! — Помолчала немного, подумала: — Только где ж его взять, урку этого?

— А кто еще в деревне сейчас живет?

Щурясь и загибая пальцы, Матрена перечислила немногочисленное парамоновское общество:

— Два года назад Герман Павлов у Николаевны дом купил. Сама-то она в город к детям переехала… Прошлым летом Стечкины дом у колодца под дачу купили… Живет там бабушка Капа с двумя внуками… Ну, я, Терентьевна, Карпыч… Остальные дома заколоченные стоят.

— Павлов убить не мог, — пробормотала баба Надя, — он вашего Фельдмаршала в поликлинику возил.

— Не скажи, — усмехнулась Матрена Пантелеевна. — Фельдмаршал рассказывал — когда из поликлиники вышел, машины Аркадича на стоянке не было. Якобы в круглосуточный магазин за продуктами ездил, а на самом деле… — Невестка развела руками. — От нас до райцентра сорок минут езды. А Фельдмаршал два часа в больнице провел — пока врача дождался, пока глаза промывали да укол для дезинфекции делали…

— А продукты, что Павлов покупал, Суворов видел?

— Не знаю, — задумчиво покачала головой Матрена, помолчала, гоняя по загорелому лицу недоуменные морщины. — Странный он какой-то, Герман этот. Вроде образованный. Ходит весь в черном, на пуговицы доверху застегнутый, за два года в огороде клубня картошки не посадил… Приезжают к нему всякие — подозрительные…

— Это какие же?

Матрена склонилась над столом, зашептала:

— А подозрительные. Молодые да стриженые либо патлатые. Ведут себя тихо. Не пьют. С девками не шебуршатся. Мы с Терентьевной думаем — не сектанты ли, а?

«Понятно, — внутренне усмехнулась баба Надя. — По мнению деревни, если мужик не пьет и картошку в огороде не сажает, значит — сектант».

— Я вот за два года ни разу в его доме не была… Не пускает Герман никого… Может, там капище какое, а, Надежда?

Надежда Прохоровна фыркнула. Но комментировать предположение не стала — всякое бывает, на деревне глаз у людей зоркий, а она этого Павлова еще и не представляет. Помнится, несколько лет назад сама своего соседа-профессора Арнольдовича за полоумного чудика принимала.

— Карпыч к нему в дом несколько раз пытался прорваться — все ж образованные мужики, нашли б о чем поговорить, но дальше сеней не попадал. Встает Герман в дверях, за косяки держится… Смотрит, как будто колья в глаза вбивает — бррр! Точно — сектант!

Сказала, откинулась назад, вроде бы добавить чего по делу собираясь, но, бросив взгляд в окошко, пробормотала огорченно:

— О, помяни только черта…

— Павлов? — привставая с табурета и вытягивая шею в сторону окна, предположила баба Надя.

— Как же! — фыркнула золовка. — Фельдмаршал собственной персоной несется! Наверное, доложили уже о твоем приезде…

По полыхающей под закатным солнцем улице торопливо шагал невысокий коренастый субъект в одетой поверх майки распахнутой рубашке, в теннисных туфлях на босу ногу, с фотоаппаратом на груди. Что-то отдаленно знакомое было в его лице, но припомнить Суворова на застольях в этом доме Надежда Прохоровна так и не смогла. На улице мелькал, здоровался важно, но простых сельчан тогда визитами не баловал.

Нынче же, пробегая мимо Полкана, поздоровался даже с собакой. Песик ответил ему ленивым «тяф», из лопухов вылезти и не подумал, постукал по травке жестким хвостом и сонно смежил веки. На улице было все еще жарко.

В сенях забухали шаги, Надежда Прохоровна села прямо, поприветствовать Матрениного соседа приготовилась…

О приезде столичной «знаменитости» никто Фельдмаршалу доклад не сделал. Шагнув через порог, Суворов замер на полуслове с разинутым ртом и так посмотрел на гостью, что Надежде Прохоровне захотелось убедиться, не измазалась ли она ненароком сажей. Не выглядит ли чудищем заморским?

— Здрасте… — выдохнул Суворов. — Это… вы? Уже?!

— Что значит — уже? — возмутилась непонятной реакции соседа Матрена Пантелеевна. — Ты чего несешь-то, Карпыч?!

— Так я это… того… Здрасте, говорю. С прибытием! — И шаркнул ножкой. — Долго же вы нас не навещали, Надежда Прохоровна! — Засеменил к столу, кланяясь при каждом шаге, табуреточку умелым движением мыска из-под стола выдвинул, сел, лучезарно улыбаясь. — Как столица? Как железнодорожное сообщение, хорошо доехали?

— Здравствуйте, Сергей Карпович, — чинно, пряча смешок, поздоровалась Надежда Прохоровна. — Столица не хворает, доехала удобно — в мягком.

Фельдмаршал нетерпеливо побарабанил по столу короткими толстыми пальцами, понадувал щеки…

— А у нас, знаете ли, не все в порядке… Лихие дела у нас творятся…

— Да наслышана уже.

— Ах вот как? — поднял густые рыжеватые брови бывший начальник. — Ну, тогда я сразу к делу. — И всем корпусом развернулся к хозяйке дома: — Умыл я Кузнецова, Матрена Пантелеевна. Как есть — умыл!

— Чем же это? — нахмурилась Матрена.

— А вот смотри, — глубокомысленно задирая палец вверх, приступил почтовик. — Ходил я сегодня в Знамя за свежей прессой, повстречал там Игоря Матвеевича — агронома бывшего, и вот что он мне рассказал. — Сергей Карпович сделал театральную паузу, обвел слушательниц глазами. — В ночь с пятницы на субботу возле Синявки до утра простояла застрявшая в грязи машина с городскими рыбаками. Гости к агроному приехали, всю вечернюю и утреннюю зорьку с моста и у переправы рыбу ловили, трактор только в семь утра приехал, «Ниву» из грязи вытащил.

— И что?

— А то! — Палец снова указал на потолок. — Рыбаки вначале хотели на тот берег перебраться, по целой стороне моста проехать, но «Нива» юзом пошла — въезд на мост собой перегородила. Чтоб с моста ловить, мужики через капот перебирались. Сечешь, Матрена Пантелеевна? Из Красного Знамени никто в Парамоново прийти не мог. На «Ниве» сигнализация, я специально у Матвеевича спросил: если бы кто через капот ночью перебирался — взвизгнула бы! Да и так Матвеевич сказал — не было никого на дороге. Они всю ночь у костра возле машины просидели, уху и водку трескали.

— И что нового ты принес? — пожала плечами Матрена. — Я и так знала — никто к нам той ночью не приходил. Собаки-то не брехали.

— Это ты знаешь! — взвился Фельдмаршал. — А Кузнецов заладил — пришлые алкаши, пришлые алкаши. Я ему сто раз сказал — не было никого в деревне. Когда Федька предположительно еще жив был, мы с Германом на машине к бетонному заводу ехали — никого и на той дороге не встретили.

— Может быть, убийца в придорожные кусты спрятался, когда вы проезжали? — предположила Надежда Прохоровна.

— Может быть, — согласился почтовик. — Только вряд ли и зачем? Федор с мужиками с бетонки не дружил. У нас тут исстари заведено — поселок, где бетонный завод стоит, со знаменосцами вечно стенка на стенку ходит. А Федька главный горлопан, заводила, ему бетонщики раз двадцать бока мяли.

— Так может и — того? «Домяли», наконец?

— Да не было никого чужого в деревне! — взмолился Суворов. — Я с Федькой в соседях — через забор, Гаврош чужака на сто метров близко не подпустит — облает!

Надежда Прохоровна обвела парамоновцев сочувственным взглядом. Жить в деревне, где вначале живность пропадала, а потом до убийства дошло, не сладко. Не то что молоток к кровати станешь подкладывать, капканы медвежьи по дому расставлять начнешь. Страх дело сурьезное, для мозгов опасное, не заметишь, как с катушек слетишь и на своих кидаться станешь — не шибкая беда, если с молотком, у зажиточных соседей Сычей, поди, и ружьишко имеется… Опасно это, когда все вокруг свои, но в подозрениях. Надо помочь Матрене…

Сочувственный взгляд московской гостьи Суворов понял правильно, пододвинулся, положил локти на стол и сказал проникновенно:

— Я, Надежда Прохоровна, скоро не то что воров ночью перестану караулить, Гавроша с собой в постель класть начну! Во как. Допекли меня мысли страшные, сил никаких нет.

Матрена смотрела на родственницу не менее просительно, с надеждой в глазах, бабушка Губкина пошевелила бровями, потерла висок в задумчивости:

— На место преступления взглянуть можно?

— Конечно! — обрадованно подскочил Суворов и ловким пинком загнал табуретку обратно под стол. — Пойдемте, дорогая Надежда Прохоровна!

Надежда Прохоровна отправила золовке сомневающийся взгляд — помочь тебе, Матрена, хотела, приготовить что-нибудь вкусненькое на ужин, — но услышала твердое:

— Иди, Надя. Надо лиходея определить. Если поможешь, всей деревней в ножки поклонимся. От Кузнецова мало толку. — И встала прежде гостьи. — Иди, а я пока картошечки пожарю, свининка у меня свежая есть, огурчики малосольные…

Безветренный теплый вечер пах прожаренными солнцем травами. Мелкая белесая пыль забивалась в босоножки, пачкала городские ажурные носочки, Суворов уверенно месил песок холщовыми тапками и вводил сыщицу в курс последних парамоновских вестей:

— Все пришлые как нарочно расселились на той стороне деревни. Сычи, старуха Стечкина с детьми, Черный… то есть Павлов. Мы его за одежду Черным прозвали… Наши все, кроме Матрены, рядышком живут — вот. — Обвел руками два относительно приличных палисадника и один запущенный. — Я живу между Глафирой Терентьевной и домом покойного Мухина. Соседствуем.

О том, что несколько лет назад купил Фельдмаршал у пропойцы Мухина приличный кусок угодий за баней под кроличьи клетки, оповещать не стал. Кому какая разница, раз ударили по рукам добровольно за два пузыря «Столичной»? Земля-то все равно пропадала…

Недолго повозившись с веревочкой-запором на Фединой калитке, Суворов пригласил Надежду Прохоровну во двор покойника:

— Проходите, сейчас окно покажу, откуда Федьку увидел… Или, может быть, сразу в дом пойдем?

— А разве он не опечатан? — удивленно подняла брови бабушка Губкина.

Фельдмаршал хитро прищурился:

— Милиция только входную дверь опечатала. А я… того… — поднял вверх указательный палец. (Как поняла уже Надежда Прохоровна, данный, усиливающий внимание жест был наиболее употребимым в арсенале начальника почтальонов.) — Когда милиция уезжала, заднюю дверцу только камушком припер. Щеколду не задвигал, как чувствовал, что проникнуть понадобится.

Надежда Прохоровна, не слишком одобряя хитрого почтовика, покрутила головой:

— А когда Федора убили, задняя дверь заперта была?

— Да, — твердо ответил Фельдмаршал. — Все двери, все окна были заперты изнутри. Даже то, что с выставленным стеклом стояло. Пойдемте, — поманил за собой, — к задней двери все равно вокруг дома обходить, так что место, откуда я в дом заглянул, по дороге будет. Эх! Знал бы, что вас встречу, снимки с места преступления с собой захватил! Я ж, Надежда Прохоровна, все тут заснимал. Кузнецов сказал — действуй, Сергей Карпыч, вдруг районные опять с разряженной камерой приедут.

Довольно узкая, заросшая сорняками и крапивой тропка тянулась между домом и старыми корявыми яблонями. Суворов подвел Надежду Прохоровну к окошку с забитой фанеркой нижней четвертью, зябко поежился и мотнул подбородком:

— Тут. Тут и стекло выставленное валялось, вот и камушек, на который я взгромоздился…

Надежда Прохоровна привстала на шаткий валун, осторожно провела пальцем по засохшим, выщербленным кускам красноватой оконной замазки, гвоздики, которыми стекло непосредственно к раме крепилось, нащупала…

— А стекло-то давно выставляли, — пробормотала под нос, но Фельдмаршал расслышал:

— Федька через это окно часто сам лазал. Когда мать-покойница еще жива была, так запирала его в доме, чтоб на пьянки не бегал. А он выставит стекло и был таков.

— Узкое, — тихонько удивилась баба Надя. — Тут только ребенку и пробраться…

— Так Федька — усох. Высушили пьянки, издали на тощего подростка походил.

В сгущающихся вечерних сумерках ничего в комнате Надежда Прохоровна не разглядела; осторожно слезла с камня и пошла впереди Суворова по тропке.

Почти все дома Парамонова имели выход в сараи и коровники-свинарники прямиком из дома с тыльной стороны. Там же располагались нужники, там же дрова для печек хранились — удобно, не нужно под дождем и снегом по двору бегать, все под одной крышей. Суворов обогнал гостью, откатил крапчатый валун, подпирающий дверь большого сарая, и широко распахнул дверь из неплотно пригнанных досок:

— Прошу.

Непосредственно сарай Надежду Прохоровну интересовал мало. Щедро заваленный разнообразной рухлядью, он давно потерял первоначальное предназначение, в закутке для свиней валялись ржавые бочки и велосипедные колеса, верстак подломился от старости и тяжести каких-то железяк, что собирал рачительный воришка по всем колхозным межам. Воняло сортиром и душной пылью.

Непрошеные гости прошли через сарай, поднялись по ступеням непосредственно к дому и, пройдя узкую кухню, попали в комнату, где воняло ничуть не меньше. Из кухни несло прокисшим луком, который никто не удосужился по такой жаре убрать со стола, залитый кровью диван распространял и вовсе удушающие миазмы.

Надежда Прохоровна зажала нос и задышала ртом.

— Федор тут лежал? — спросила гундосо, показывая глазами на диван. — Или сидел?

Суворов подбежал к дивану, раскинул руки крестом, далеко назад закинул голову и, приседая над диваном, изобразил позу мертвеца.

— Когда в окно заглянул, — прохрипел он, не меняя положения головы, — с ним глазами встретился. — Почтовик выпрямился и изобразил уже себя, просунувшего нос в дырку. — Федька под самым подоконником лежал, как будто кого в окне разглядывал или ждал. Упокой, Господи, его душу… — Передернув плечами, пожаловался: — Я как с ним лицом к лицу встретился, чуть сам дух не испустил…

Присмотревшись, Надежда Прохоровна заметила, что оконная рама заперта на оба шпингалета, подошла к окну, подергала железный штырек верхнего запора — туго. Противно скрипя, тот поддался только на несколько миллиметров, из потревоженных щелей посыпалась сухая замазка…

— Окно так и было закрыто на все шпингалеты или это уже милиционеры перед отъездом заперли?

— Нет, — с готовностью отозвался Фельдмаршал. — Тут все как есть — стекло выставлено, шпингалеты заперты, фанерку я сочинил, пока эксперт работал.

Надежда Прохоровна отошла от окна в центр довольно просторной комнаты, огляделась — света маловато, но еще не темень. Комната носила следы милицейского осмотра: с полуоткрытых полок шифоньера свисали обтрепанные рукава скомканных рубашек, дырявые носки валялись тут и там, какие-то бумажки белели на полу, на узкой панцирной кровати с протертым до дыр засаленным бельем стоял, по всему видать, выдвинутый из-под постели старинный чемодан с какими-то пыльными проводками-железками. В ногах кровати примостилась тумба с квадратным пятном, очерченным пылью.

— Тут телевизор стоял? — задумчиво предположила баба Надя.

— Стоял, — согласился абориген.

— А где он теперь?

Сергей Карпович огляделся кругом, пожал плечами — может быть, пропил?

Надежда Прохоровна прошлась по комнате, решила, что больше ей тут искать нечего — если что и было, следственная бригада под протокол изъяла, и вышла обратно на кухню.

На прикрытом длинной, прожженной во многих местах клеенке рядком лежали очищенные протухающие луковицы, скобленая морковь, горка горошин черного перца и несколько лавровых листков. На подоконнике стояли закаточная машинка и с десяток жестяных крышек под стеклянные банки. Говорящий набор для глаза опытной хозяйки. Надежда Прохоровна повернулась к печке, засунула голову в глубь ее прокопченного чрева и разглядела то, что, впрочем, и ожидала увидеть — обугленный бок припрятанной скороварки, которую приехавшие милиционеры то ли поленились доставать, то ли не заметили, то ли обратно в печку почему-то запихнули…

Выпрямилась, обернулась и сразу увидела запрятанный за шкаф крошечный телевизор с усиками переносной антенны на верхней крышке.

Готовился Федя, усмехнулась понятливо. Поглядела на замершего у косяка Карпыча, но никаких догадок озвучивать не стала. Бывают иногда даже подобные явные догадки обманчивыми.

— Ты тут фотографировал? — спросила только.

— Два раза щелкнул — стол и закрытую дверь, — кивнул тот. — Кузнецов попросил уделить основное внимание месту преступления.

— Так весь дом — место преступления, — недовольно пробурчала баба Надя и покачала головой. — Дулина на вас нет…

Славный майор Дулин — знакомый бабы Нади начальник убойного отдела — за такое головотяпство с участкового семь шкур спустил бы. Если уж взялся милицейскому эксперту помогать — так фотографируй все как есть, а не только труп в пяти ракурсах и выбитое со стороны улицы стекло!

— Дак понятное дело, — пожал плечами Суворов. — Кому охота убийство алкаша раскрывать — откинул тапки Федька, и ладно. Воздух чище. Вот когда в прошлом году на директора бетонного завода покушение было! — Палец почтовика взвился к потолку. — Тогда — да. Тогда — весь район на уши поставили!

— Поймали преступников? — Надежда Прохоровна сняла очки с уставших от потемок глаз, поморщилась, поморгала и оставила очки болтаться на шее на кожаном шнурочке.

— Тех, что машину директорскую обстреляли, — нет. Но кого-то арестовали. Говорят, рейдеры пытались на завод наехать, но наши отстояли.

— Понятно, — кивнула баба Надя. — Пошли, Карпыч, больше тут делать нечего.

Свежий воздух радовал лицо и легкие прохладой и отсутствием вони. Суворов возился за спиной Надежды Прохоровны, налаживая обратно каменюку под заупрямившуюся дверь, баба Надя смотрела вперед, через заросший бурьяном огород на озеро, выглядывавшее из-за деревни. На темную громаду заброшенного военного санатория на том берегу. Когда-то этот дом был красивейшей барской усадьбой, потом дачей партийных сановников, потом военные его под себя забрали, стали офицеров на лечение привозить…

Чу! За забитыми досками огромными окнами санатория проскользнул огонек. Надежда Прохоровна быстро надела очки, пригляделась…

— Карпыч, а что — в санатории снова люди?

— Какие люди? — обернулся Суворов, приладивший на место булыжник. Проследил за взглядом бабы Нади, но огонек уже исчез. — Нет там никого, давно заброшенным стоит.

— Такое-то хозяйство пропадает, — неодобрительно пробурчала московская пенсионерка. — Как, поди, хорошо было бы пристань построить, лодочки по воде пустить…

— Так вы тоже верите этим сказкам про санаторий?! — удивился Фельдмаршал и покачал головой. — Эх, Надежда Прохоровна… Нет там никакого санатория и не было никогда! Военный объект это!

— Да ну? — искренне поразилась гостья.

— Точно, точно! Дурили народ всякими сказками, но мы — почтовики, — палец Фельдмаршала взвился вверх восклицательным знаком, — нас не проведешь, мы все знаем, поскольку — государственные люди. Вот.

— И чего же ты знаешь? — то ли недоверчиво, то ли насмешливо поинтересовалась Надежда Прохоровна.

— А то. Вот смотрите: народ в «санатории» был? Был. А почту им не доставляли. Вся корреспонденция курьерской почтой приходила. Нашими услугами не пользовались. А почему? — Пытливо сощурившись, Фельдмаршал сделал многозначительную паузу. — А потому, что корреспонденция была секретной.

Надежда Прохоровна недоверчиво склонила голову набок…

— Точно, точно! — упорствовал Суворов. — Вот посудите сами: пристань на берегу была, лодка стояла, а вы видели когда-нибудь, чтобы отдыхающие на той лодке прохлаждались? Или купались массово, а?

— Так вроде бы говорили, что в том санатории после радиации восстанавливаются. Зачем облученным людям на пляже загорать?

— Ага, — с ехидством кивнул Фельдмаршал, — ждите больше… Секретный порядок на объекте был, Надежда Прохоровна. Секретные физики или химики мозгой шурупили. Наших деревенских туда даже уборщицами на работу не брали.

— Да ну.

— Вот не сойти мне с этого места! — стукнул себя по груди почтовик. — Лет десять назад, когда объект законсервировали, пошли туда мужики цветным металлом поживиться. Федька, кстати, в числе первых забор перемахнул… И что вы думаете? — Хитро сощуренный глаз Фельдмаршала спрятался в морщинках. — Их оттуда так шуганули — до самой деревни бегом бежали, потом два дня синяки лечили, самогоном нервы восстанавливали. Несколько раз пытались «металлисты» за тем забором поживиться или хотя бы саму сетку-рабицу спереть, но… — Сергей Карпыч выразительно развел руками. — Вот взять, к примеру, бывшую турбазу в Сельце. Там от металла только ржавый гвоздь остался — года не прошло, стоят пустые щитовые домики, а в Сельце все матрасы со штампами «Турбаза «Сокол»».

Надежда Прохоровна поглядела на заросший стройным сосняком противоположный берег, подумала секунду и нехотя согласилась:

— Ну-у-у… может, и секретный объект был. — А про себя добавила: «Но вряд ли». В давние времена ходила Надя Губкина к санаторию землянику собирать и никакой секретной охраны у забора что-то не приметила. — Пойдем, Сережа. Нечего у этого дома отсвечивать.

Фельдмаршал согласился, двинулся было за угол, но, расслышав несущийся с улицы детский смех и женские окрики, остановился.

— Стечкины на прогулку вышли, — сказал настороженно. — Пойдемте-ка, Надежда Прохоровна, задами. Через заднюю калитку. Заодно и кроликов моих навестим.

— И к тебе зайдем, снимки места преступления посмотрим. Они у тебя распечатаны?

— Нет, в компьютере, — важно ответил Суворов и ходко покатился по узкой тропочке к задней калитке.

Тылы суворовских угодий украшали небольшие кучки кроличьего помета. К штакетнику прислонилась двухколесная тележка, этот самый навоз вывозящая. Сергей Карпович хозяйственно поправил совковую лопату у забора, радушно распахнул во всю ширь кривенькую дверку.

— Прошу, — сказал и повел Надежду Прохоровну знакомиться с ушастыми рекордсменами. По ходу дела успевал пожаловаться: — Вот тут мой Махаон сидел… Вот тут мне трухой глаза той ночью запорошили… Сюда вор шмыгнул — видите, все дрова, убегая, разворотил, — и огорченно пнул тапком здоровенный брус, явно вывернутый из стены одного из заколоченных парамоновских домов, — все недосуг убраться…

— Откуда дровишки-то, Сережа? — усмехнулась баба Надя.

Суворов поднял вверх раскрытые ладони:

— Все честь по чести, Надежда Прохоровна. Мы с Терентьевной на двоих разрушенный дом на дрова купили, все денежки сполна отдали. Пойдемте.

Участок бывшего почтового начальника поражал наполеоновским размахом и явной неприспособленностью отставного шефа к огородному хозяйству. Грядки вскапывались с тщанием, но без таланта, который, как известно, нужен, даже чтобы морковку ровно посадить. Плохо прореженные, любимые кроликами корнеплоды росли придушенными косыми рядами, капусту обглодали гусеницы — кружева какие-то получились, а не капуста! — картофельная ботва, в сравнении с Матрениной, смотрелась жалкой карликовой порослью.

Мужик на хозяйстве, вздохнула баба Надя. Подобрала валяющийся на земле совок и положила его на лавочку под сливами. Под лавочкой торчали обглоданные почти под корешок остатки одуванчика — еще одного любимого кроличьего лакомства.

Такие же обглодыши украшали и периметр довольно приличного, шитого сайдингом суворовского дома.

В доме было прохладно и немного пыльно. На всех горизонтальных поверхностях лежали и валялись газеты, журналы и книжки. На круглом, покрытом клеенкой столе под пятирожковой хрустальной люстрой засохло яичное пятно. К пятну прилипла толстая дохлая муха.

Надежда Прохоровна снова вздохнула — на стене висели большие фотопортреты покойных жены и матушки Суворова — и подумала: а может, сосватать за почтовика Лидочку из тридцать пятой квартиры?.. Вдова ведь тоже. Пятьдесят два года, хлопотунья, мечтает к пенсии на дом в деревне денег скопить, на свежий воздух переехать, да боится, что без мужика нормальное хозяйство не потянет.

Суворов мужчина справный… Суетной, правда, малость… Но и Лидка не тетеря — любит, чтоб вокруг живенько было…

Пока Надежда Прохоровна строила матримониальные планы, Фельдмаршал включил компьютер, вывел на монитор снимки места преступления…

Надо Лидку привозить, бросив взгляд на первую фотографию, решила баба Надя. Суворов, оказывается, так артистично и точно изобразил позу мертвого Мухина, что даже поразительно! Именно так все Надежда Прохоровна себе и представляла! Лидочка раньше в художественной самодеятельности участвовала, в театральном кружке занималась — поймут друг друга. Карпыч мужик с творческими задатками, хоть и пенсионер. Стену за компьютерным столом украшали пришпиленные кнопочками фотографии парамоновских красот: стог сена плавает в тумане, заря над лесом, с одной из карточек беззубо, но лихо улыбается Терентьевна…

А если говорить по сути дела, то ничего нового на фотографиях комнаты, сделанных в день убийства Федора Мухина, Надежда Прохоровна не увидела. Минут десять вглядывалась в снимки, искала хоть что-нибудь из того, что следствие изъяло, но не нашла. Все в доме было в том же состоянии, только бардака добавилось. Баба Надя перелистнула электронную страничку, монитор отобразил большой и четкий вид лежащего на пышной траве мутного стекла с кровавым мазком…

— А это что за отпечаток, Сережа?..

— Это? — прищурился Фельдмаршал. — Отпечаток подошвы. Мои тапочки тут даже не подозревали, видно же — огромадный сапог уголком наступил.

— Странно, что стекло не раскололось…

— Так я же говорил — Федька сам через это окошко лазал, стекло давно раскокал, вставил на его место кусок плексигласа.

— Понятно… Листай дальше. — Не любила Надежда Прохоровна предварительные выводы впопыхах делать — новый факт в виде отпечатка пыльной подошвы огромного сапога решила попозже обмозговать.

— А вот это, Надежда Прохоровна, то, что успел заснять мой фотоаппарат, когда мне уже глаза трухой запорошило. — Поерзав мышкой, Суворов вывел фотографию двух размытых пятен — фиолетового и белого цветов штрихи на фоне абсолютной черноты.

— Как странно вор оделся, — задумчиво пробормотала баба Надя, вглядываясь в пятна. — Больно ярко.

— Я тоже так подумал, — кивнул Суворов, — но решил: может быть, эти пятна — фотобрак, а? Бывает же такое.

— А мы сейчас проверим, — решительно проговорила московская гостья. — У тебя Интернет есть?

— Конечно, через модем работает.

— Вводись, — велела бабушка Губкина и достала из кармана сотовый телефон, без которого нынче ни одна путная старушка на улицу не выйдет. Нашла в его памяти телефон любимого воспитанника и соседа старшего лейтенанта милиции Алеши Бубенцова и важно повела вот такой разговор: — Привет, Алешка, это баба Надя. Я тебе сейчас «по мылу» пару фотографий скину, отвези их завтра в свою лабораторию, пусть там прогонят через программу, почистят…

Ну что уж тут поделаешь — и на восьмом десятке женщина остается женщиной! Если рядом даже не нужный мужичок обретается, начинает красоваться и важничать, производить впечатление. «По мылу», «скину», «прогонят через программу»… Сама-то только этой зимой компьютер освоила, а фразочки кидает — ну чистый хакер в сединах!

Но Фельдмаршал Суворов проникся. Уважительно глядел, как важно московская старушка кем-то командует, как опытно набивает адрес своего знакомого…

А баба Надя, по совести сказать, до жути боялась не ошибиться, опростоволоситься! Ведь форсу навела, как королева, а пшик получится — стыдоба.

Но обошлось. Алешка сказал — не надо ждать до завтра, у него в компьютере такая же программа есть, высылайте снимки, с удовольствием сам поковыряюсь, навыки проконтролирую…

— А долго?

— Минут за двадцать должен управиться. Высылайте.

Новоявленный помощник сыщицы Губкиной переправил фотографии, глянул на настенные часы…

— Подождем? — предложил несмело.

Надежда Прохоровна, только недавно напившаяся чаю и еще не нагулявшая аппетита, задумалась.

— У тебя, Карпыч, мобильный номер Матрены есть?

— А как же, — заговорщицки разулыбался тот.

Цивилизация. Прогресс, докатившийся до самых забытых богом и начальством деревень. Через полторы минуты заговорщики знали, что картошка со шкварками поспеет только через полчаса и, если надо, подождет. Ровно через двадцать минут потрясенный Суворов таращился на переправленный в Парамоново подчищенный снимок и, как заведенный, талдычил одну-единственную фразу:

— Не может быть, не может быть…

Надежде Прохоровне пришлось ткнуть его локтем:

— Чего не может быть, Сережа?!

— Это… — тыча пальцем в размазанный снимок, проговорил Фельдмаршал, — это… бабы-Глашина юбка…

Надежда Прохоровна поправила очки, почти уткнулась носом в монитор — размытые фиолетово-розовые с черными крапинками пятна на обработанном снимке превратились в развевающийся подол длинной юбки, белое пятно явно стало платком на чьей-то голове. Между ними сливался с ночной чернотой острый штрих, оставленный темным рукавом убегающего человека.

— Глафира Терентьевна? — спросила монитор Надежда Прохоровна. — Приходила к соседу кроликов воровать?

Два пенсионера уставились друг на друга, не зная, что добавить. Орденоносная Глафира ворует живность у соседей?!

Сергей Карпович вывел второй снимок: яркие штрихи замерли почти параллельно земле… Или это ослепший Суворов уже падал, и ракурс изменился до полной белиберды, вкривь и вкось.

— Быть того не может, — вновь завел Фельдмаршал. — Баба Глаша… Ночью… Да я бы ей и так кролика подарил!.. Зачем?! — Потрясенный до самых глубинных основ, почтовик буквально рвал остатки волос над ушами, причитая и подвывая…

— Ты это, Карпыч, — тихонько перебила его стенания Надежда Прохоровна, — не говори пока никому… Не позорь старуху…

— Да конечно же — нет! — разволновался собеседник. — Она ж лучшей подругой матери была! Когда Зинаида захворала, помогала мне за женой ухаживать! — И снова запричитал: — Не может быть, не может быть… А вдруг Терентьевна тоже приходила ночью вора подкараулить?.. А потом меня испугалась и убежала?!

Эта версия появления в его угодьях старухи соседки немного успокоила Фельдмаршала. Он встал из-за стола, помаршировал за бабы-Надиной спиной туда-обратно, погундел что-то под нос и принял решение:

— Надо с бабой Глашей поговорить. Все может объясниться довольно просто.

— Поговоришь, Сережа, поговоришь. Только когда охолонешь немного. Завтра утром пойдем вместе, вдвоем Глафиру допросим. А сейчас собирайся-ка к Матрене, она уже, поди, все глаза проглядела…

— Так неудобно, — заманерничал Фельдмаршал. — Вы столько лет не виделись, есть о чем поговорить…

— Не удобно, Карпыч, спать на унитазе — попа мокнет.

* * *

Выходя из своей калитки, потрясенный до глубины души Фельдмаршал сделал попытку повернуть к Глафириному дому, но Надежда Прохоровна поймала его за рукав рубашки и остановила деловым вопросом:

— А ты, Карпыч, фотографии вора милиции отдал?

— Отдал, — тоскливо глядя на соседний огород, кивнул почтовик. — Я ж им все про засаду рассказал, предположил, что появление… мгм… воришки, может быть как-то с убийством связано…

— И что следователь?

— А ничего. Попробовал флешку себе забрать, но я наврал, что у меня там важные снимки для выставки кролиководов хранятся… Больше от милиции ни слуху ни духу не было.

— Понятно. А ты чего, Карпыч, везде с фотоаппаратом ходишь? Красивый вид повсюду ловишь?

Фельдмаршал почему-то смутился, сделал вид, что не расслышал, и быстрее потопал к Матрениному дому.

В этом месте следует сказать, что ходил повсюду с фотоаппаратом Сергей Карпович совсем не просто так, не за красотами парамоновскими охотясь…

В позапрошлом году отправился Суворов по грибы за озеро, и было ему там видение — неопознанный летающий объект в кустах: мерцающая штука неземного свойства с огоньками по круглому боку и дыркой наподобие люка. Стояла штуковина на тонких ножках, мерцала и тихонечко гудела.

Зеленых человечков Сергей Карпович не разглядел, но страху натерпелся до натурального обморока! Плюхнулся под куст и просидел там без памяти минут пять.

А когда очнулся — исчезла тарелка. Даже травы примятой не оставила. Битый час Фельдмаршал по кустам ползал, искал материальные свидетельства прибытия внеземной цивилизации, потом с неделю деревню смешил — рассказывал о «контакте», перечислял количество и цвет огоньков, диаметр дырки, пытался вызвать из Москвы уфологов.

Уфологи к пенсионеру не приехали. Деревня в один голос посоветовала не ходить в кусты с похмелья.

Обиделся Сергей Карпович. Купил фотоаппарат и периодически устраивал в памятных кустиках засаду на пришельцев. Еще в бытность свою начальником почты выписывал Сергей Карпович журнал «Наука и жизнь», статьями про инопланетный разум зачитывался. Потом, когда на газетные страницы хлынул поток «космических» небылиц, немного поостыл, но тем не менее интересовался. В пришельцев избирательно верил, свое видение никак не принимал за похмельное приключение и надеялся умыть деревню и уфологов качественным доказательством в виде снимка летающей тарелки в парамоновских кустах.

Пока не повезло.

Вокруг Матрениного дома плавал умопомрачительный дух жаренной на шкварках картошки. В сенях к аромату картошки добавился запах вынутых из кадушки малосольных огурцов — со свежими листиками смородины, укропом, чесночком и хреном! — в горнице букет обогатился благоуханием свежайшего черного хлеба.

— К Сычам за мягким хлебушком сходила — им зять каждый день подвозит, заодно на застолье соседей пригласила, — разливая по стопкам прозрачный, с легким красноватым оттенком, настоянный на травах самогон, приговаривала Матрена. — Но сам сказал — не ждите, дел много, можем до ночи провозиться… Хотела к ним еще в баню напроситься, но старшая Сычиха сказала — не топим сегодня. Так что придется тебе, Надежда, моего летнего душа испробовать — за день вода в бочке наверху чуть ли не до кипятка нагревается! Попозже сходим, ополоснемся… Ну, дорогая невестка, со свиданьицем!

Толстостенные граненые рюмки на коротких ножках сошлись над столом, стукнулись боками…

— Эх, хорошо пошла! — крякнул Фельдмаршал и смачно захрустел огурчиком. Матрена тут же налила по второй.

В сумерках затянули песню.

Надежда Прохоровна, подперев щеку кулаком, вторила едва-едва, многое из любимых парамоновских песен забыть успела, аборигены заливались соловьями (правда, Суворов врал маленько, но исполнял самозабвенно), выходило очень даже задушевно. За сердце брало. Как и мечталось Надежде Прохоровне еще в Москве.

— А что Елена, Мотя? — спросила баба Надя, когда наступила пауза. — Приезжает часто?

Растроганная мытарствами каторжанина в окрестностях Байкала, Матрена смахнула крохотную слезинку:

— Не часто, Надя. — Дочь Матрены Пантелеевны лет пятнадцать назад поехала на юбилей брата в Калининград, познакомилась там с моряком, вышла замуж… Двоих детей теперь нянчит, мужа из плавания поджидая. — Свекровка у нее уже пять лет парализованная лежит, с инсультом. Еленка за ней ухаживает, не может ни на кого оставить…

— Добрая она у тебя, — тихонько проговорила баба Надя. — Ответственная.

— У Димки дети то школу заканчивают, в институты поступают, то мамку с папкой за границу отдохнуть волокут, — печально рассказывала о детях-внуках подзабытая бабушка. — Редко навещают… Но, слава богу, все здоровы.

Выпили за здравие всех близких, Надежда Прохоровна низко затянула «Ямщика»…

Когда на столе уже стояли чайные чашки, заглянула Надежда Прохоровна в сахарницу и почти что прослезилась: в пузатой фарфоровой сахарнице, вперемешку с рафинадом, лежали бежевенькие конфеты-подушечки…

Многое может в жизни измениться — почти сотрется разница между столичным магазином и сельским лабазом, повысят наконец-то бабкам пенсии, цветные телевизоры в каждой избе заведутся, — а пристрастия останутся. Как и песни, что будут петь на русских застольях под рюмочку…

Ранним утром, по холодку, отправились две родственницы на кладбище.

Дорога не дальняя, через поле к лесистому участку на косогоре автомобильные колеса памятливых потомков широкую дорожку укатали…

— Почти все наши сюда возвращаются, — говорила Матрена. — Завещают детям на чистом воздухе под березками схоронить… На Пасху — форменная демонстрация случается… Все бывшие односельчане подъезжают, земляки собираются…

Но как бы ни берегли память о предках родственники, большинство могил заросшими стояли. Надежда Прохоровна останавливалась у некоторых, вчитывалась в почерневшие таблички, вглядывалась в облупившиеся медальоны с неулыбчивыми лицами…

Печальной та прогулка вышла. Хоть и нашла Надежда Губкина Васину могилку прибранной, ухоженной, с совсем не выгоревшим пластмассовым букетиком на железном бортике… Но радости от этого — мало.

Повыдергали вдовы сорняки в оградках, чистыми тряпочками фотографии и имена-фамилии родных оттерли… Наполнили самогонкой пыльные стопочки под медальонами… Отцу и Васе по паре папирос рядышком положили…

Обратно возвращались уже под полуденным слепящим солнцем. Хорошо, Сергей Карпович на «запорожце» почти с половины дороги подхватил.

— Дай, думаю, съезжу за вами, — сказал он, распахивая дверцы перед женщинами. — Чего вам по жаре через поле топать?

Довез печальных женщин до Матрениной калитки и, когда односельчанка вышла, сказал тихонько:

— Надежда Прохоровна, когда к Глафире пойдем?

— Сейчас. Только умоюсь.

За высоким забором Глафириных угодий заходился лаем здоровущий кобель. Надежда Прохоровна глянула в щелочку: огромадный пес рвался с тяжелой цепи, опасно натягивал звенья, пугая бабушку страшенным оскалом зубастой пасти.

— Вот смотрите, что получается, Надежда Прохоровна, — поджидая появление хозяйки, говорил Фельдмаршал. — Наши кобели — родные братья. Из одного помета от кавказской суки Сычей. Те, как только переехали, всей деревне бесплатно породистых щенков предложили, да только я и Глафира псов взяли. И вот мой Гаврош — добродушнейший парень, Глафирин Буран — злобнейшая зараза. — Пожаловался: — Ни один почтальон к глухой старухе не проберется. Пока мобильные телефоны не появились, по полчаса стояли у ворот, дожидались, чтоб пенсию передать. Раньше-то у бабы Глаши за забором культурная Ночка тихонько побрехивала… — Отодвинув Надежду Прохоровну от щелочки, поглядел на дом. — Что-то долго баба Глаша ковыряется — неужели Бурана не слышит? Надо позвонить…

Подслеповато щурясь и тыкая пальцем в кнопочки, Фельдмаршал продолжал рассказ о кобелях:

— Я Глафире так и сказал давеча — Гаврош к тебе не кур давить лазает, а на свидание к брату пробирается. Скучно же… — Удивленно посмотрел на верхушку дома за забором. — Странно, трубку не берет… Глафира!!! Баба Глаша!!! Это я — почтальон Печкин!!

Тезка орбитального корабля грудью ударил в забор, тот покачнулся, и «почтальон Печкин» испуганно отпрыгнул за канаву:

— Вот я тебе! Попросишь у меня еще косточек!! Глафира, открывай, а то нас загрызут!!

Бурану уже вторили остальные деревенские собаки, с той стороны улицы недовольно цыкнула появившаяся за калиткой старуха Стечкина:

— Тихо! Чего орете?! У меня Ольга спать укладывается!

Фельдмаршал конфузливо приподнял кепочку над лысиной:

— Прощенья просим, Серафима Яковлевна… — И обернулся к бабе Наде: — Наверное, в сельмаг потопала, в Красное Знамя…

— В такую-то жару? — удивилась Надежда Прохоровна.

— Действительно… Куда же она делась? — пробормотал задумчиво и предложил почтовик: — Пойдемте-ка к Сычам, Надежда Прохоровна. Я утром видел, баба Глаша к ним пробегала…

Крепкие, обитые железом ворота отставного прапорщика Тараса Сыча также оказались заперты. Сергей Карпович нажал на пумпочку звонка, на всякий случай ударил пяткой в ворота…

С обратной стороны заскрежетал засов, и почти одновременно с противным тягучим звуком раздался не менее противный женский вопль:

— Матвейка! А ну, отойди от ворот! — Скрипение моментально закончилось.

— Татьяна Валерьевна, это я — Суворов! — оповестил хозяйку Фельдмаршал. — Откройте!

Засов, отодвигаемый уверенной женской рукой, взвизгнул испуганно и кратко, дверь приоткрылась — в щели нарисовалось совсем не гостеприимное краснощекое лицо пожилой тетки в синем сарафане. За подолом сарафана прятался мальчишка лет пяти с перепачканной мордашкой.

— Чего тебе? — сурово поинтересовалась супруга отставного прапорщика, которую в деревне называли старшей Сычихой. (Дочка ее прозывалась Сычиха младшая, свекровь соответственно — Сычиха старая.)

— Дак вот, — разулыбался почтовик, — шел мимо с Надеждой Прохоровной, дай, думаю, зайду, познакомлю московскую гостью с соседями…

Против истины Фельдмаршал почти не погрешил: шли действительно мимо, и познакомиться Надежда Прохоровна собиралась.

Тяжелая дверь распахнулась во всю ширь, хотя гостеприимства на лице Татьяны Валерьевны совсем не добавилось.

— Входите, — сказала она хмуро и отодвинула в сторону заинтересованно задравшего голову вверх внучка.

— Что-то вы запираетесь, — полувопросительно проговорил Сергей Карпович, проникая во двор.

— Мальчишки наказаны. Не пускаем на улицу, — недружелюбно проворчала Сычиха. В небольшой песочнице, расположенной в тени от дома, играл второй хозяйский внук — Виталик, четырех лет, — самозабвенно откручивающий у самосвала последнее колесо. — Не балуй, Виталька, — походя, но строго приказала бабушка. Баловник и ухом не повел, выдернул колесо с оси и взялся за отламывание дверцы. (На лице малолетнего проказника читалось выражение — раз вы нас на улицу не выпускаете, так получите…)

Дом прапорщик отстроил замечательный: с приличной высоты нулевым этажом из камня — для гаража и механической мастерской, с двумя деревянными этажами — второй, мансардный, под пологой крышей, с высоким, основательным крыльцом из мореного дерева под длинным навесом…

Сейчас на этом крыльце, согнув ногу и показывая разбитую серую пятку, стояла могучая молодуха с округлым, обтянутым платьем животом и грызла внушительного размера магазинное яблоко. Густые рыжеватые волосы младшая Сычиха связала на затылке в растрепанную дулю, на гостей взирала сверху вниз, смешно морща конопатый нос при каждом проникновении зубов в твердокаменный бок заграничного яблока.

— Вот, — повел рукой Суворов, — прошу любить и жаловать — Надежда Прохоровна. А это Татьяна Валерьевна и Марина Тарасовна.

Молодуха проглотила кусок яблока и кивнула, Татьяна Валерьевна продолжила хмуро разглядывать столичную визитершу.

Сергей Карпович почувствовал себя неловко. Покосился на Надежду Прохоровну… Та откровенных комментариев лицом не делала, но внутренне недоумевала — обмельчала российская деревня, что ли? Раньше, в какой дом ни зайди, везде редкому гостю рюмочку предложить норовят, припасы на стол мечут, разговором радуют, от чая и вовсе не отвертеться — обидишь! Ходишь потом по деревне, как полный самовар, в животе булькает.

Нынешние сельчане смотрят так, словно к ним продразверстка заглянула. За последним тюком соломы: не отдашь — раскулачат!

Пауза становилась совсем уже неловкой. Фельдмаршал поднял брови вверх, сказал смущенно:

— Та-а-ак… А сам-то где?

— В поле, — лаконично ответила старшая Сычиха, подумала и добавила: — Мама Галя в огороде.

— А Дениска, значит, на работе? — продолжил «беседу» пенсионер Суворов.

— Естес-с-ственно, — нечленораздельно прошепелявила Маринка.

— А Надежда Прохоровна у нас столичная знаменитость, — не терял надежды почтовик, — про нее в газетах…

— Знаем, — оборвала гостя старшая Сычиха. — Вчера Пантелеевна забегала — хвасталась…

— Ах вот как… — вконец смутился Фельдмаршал. «Разговор» категорически не складывался. Паузы висели по двору пыльной паутиной. — Мы в общем-то вот зачем заглянули… Не знаете, где баба Глаша?

— А чего она тебе сдалась? — прищурилась Татьяна Валерьевна.

— У меня к ней несколько вопросов есть, — вступила «столичная знаменитость», пока Фельдмаршал не выдал военную тайну относительно фиолетовой юбки. В принципе, Надежда Прохоровна могла бы отделаться незначительной фразой «поздороваться хотели», но больно уж нескладно развивалось знакомство, больно странно вели себя новорусские фермеры…

Мать задрала голову, адресовав дочери тягучий многозначительный взгляд, и та, сбросив с губы прилипшее яблочное семечко, ответила:

— Отец утром в город свез. Зуб у бабы Глаши разболелся. Племянник потом ее назад привезет. — Подняла глаза к небу. — Может быть, сегодня. Может быть, завтра. Мы Бурана и кур покормим.

Пока двор продолжил зарастать пыльной недружелюбностью, младшая Сычиха догрызла яблоко, трудолюбивый внук выломал из самосвала дверцу и прищемил в старании палец — бабка Таня бросилась его утешать…

— Ну, мы пойдем? — сконфуженно предположил Суворов.

— Дядя Сережа, а конфетку дашь? — пропищал у его ноги старший внучок Сычей. Просительно раскрыл голубые глазенки…

— А? — Карпыч растерянно ударил себя по нагрудному карману, извлек из него пару ярких карамелек в прозрачных обертках и протянул мальчонке: — Угости Виталика, — пробормотал рассеянно, погладил мальца по русой голове и посмотрел на бабушку Губкину такими по-детски обиженными глазами, что у той сердце от расстройства зашлось!

Если так пойдет, скоро как в загранице соседей через забор по мобильникам предупреждать будем: «Через минуту зайду за спичками, Матрена»!

Надежда Прохоровна повернулась к обществу спиной и проговорила почти не ядовито:

— Всего хорошего.

— И вам не хворать! — захлопывая дверь за спиной Суворова, «любезно» вторила старшая Сычиха.

Отойдя от ворот на несколько метров, Фельдмаршал высоко вздернул плечи и раскинул ладони:

— Ничего не понимаю… Что с Сычами? Какие-то озлобленные…

— Не бери в голову, Карпыч, — расстроенно буркнула Надежда Прохоровна, которую на самом деле негостеприимный настрой односельчан золовки задел за живое. — Пусть их.

Суворов понуро зашагал к Матрениному дому, недоуменно вертя круглой головой в белой кепочке:

— Ничего не понимаю… Вчера в гости не пришли… Сегодня двери на запоре… Что происходит?..

— А то, — проворчала баба Надя. — Убийство на деревне, тут станешь подозрительным и двери запирать начнешь — нечего в эдакое время детям на улице делать.

— Надежда Прохоровна, я вас умоляю! — притормозил шаг Фельдмаршал. — Чтобы старший Сыч на бесплатное угощение не явился?! Не было такого! Только свистни — вся семья в сборе за столом сидит, ложки наготове держит. Сыч — товарищ экономный, никогда на дармовщинку поужинать не откажется!

Надежда Прохоровна повернулась всем телом к остановившемуся почтовику, пристально на него поглядела:

— А скажи-ка, Карпыч… Дениска с Федькой когда на рыбалку ходил — на вечерней зорьке после работы в пятницу, или уже на утреннюю, в субботу, вставал?..

Сергей Карпович разинул рот, собираясь ответить по существу вопроса, потом догадался, к чему сей вопрос задан, и ошарашенно захлопнул рот на несколько секунд:

— Вы думаете… — указательный палец почтовика метнулся за спину, указывая на дом убиенного Мухина, — вы думаете… тот отпечаток сапога на плексигласе… Денискин?!

— Не знаю, — выразительно поднимая брови, заметила баба Надя. — Подумай сам — много ли в деревне мужских сапог такого размера?

Фельдмаршал показательно подумал. Но не долго.

— Так у Дениски алиби, — пробормотал недоуменно.

— Которое ему семья дала, — возразила Надежда Прохоровна и потопала вперед. — Надо в Сельцо к Кузнецову съездить, — сказала, не оборачиваясь. — Узнать, чего милиция нарыла, какие новости, вопросов — тыща. Отвезешь, Карпыч?

— Отвезти-то отвезу, только не сейчас, — заторопился за москвичкой Суворов. — Кузнеца надо в обеденное время ловить, сейчас он может свой околоток объезжать.

— Отловим, — уверенно заявила Надежда Прохоровна, промаршировала мимо Матрениной калитки и, удивляя Карпыча решительной скоростью хода, свернула на тропку к дому Павлова, стоявшего немного обособленно от соседей по улице. Участок парамоновского новосела никак не соприкасался с соседними, с обеих сторон его обтекали извилистые тропки, ведущие через поле к лесу, хороший крепкий забор огораживал Германа Аркадьевича от любопытных взоров. Дом также подчеркивал свою изолированность, не становясь в одну линию со всеми подряд, был как бы немного утоплен в глубине улицы…

Догнав Надежду Прохоровну, Суворов зашагал с ней вровень, бросил взгляд вперед и только тут понял, почему столичная сыщица внезапно заторопилась к владениям соседа, прозванного на деревне Черным. По «главному проспекту», со стороны дороги на бетонку, быстро шел Герман Аркадьевич. Он смешно переставлял длинные журавлиные ноги, сцепив за спиной руки и опустив голову; полы длинной черной рубашки трепал свежий ветер с озера, в сандалии набивался песок. Герман Аркадьевич шагал отрешенно, задумчиво, но быстро.

Надежда Прохоровна полным ходом подлетела к скамеечке у высоких глухих ворот, стремительно опустилась и тут же приняла расслабленный вид: давно сижу, соседа поджидаю. Затем постучала по скамейке ладошкой, приглашая Фельдмаршала пристроиться рядышком.

Суворов ловко плюхнулся, лихо забросил ногу на ногу, сцепил пальцы на коленке и фривольно засвистел песенку.

Павлов заметил гостей, только выйдя на прямую линию к воротам: разглядывая их, сбился с четкого ритма шагов, притормозил…

— Сергей Карпович?.. Здравствуйте. Опять что-то случилось?..

— Добрый день, Герман Аркадьевич, — вскочил Суворов и завел прежнюю песню: «Шли мимо, решили заглянуть, позвольте представить…»

— Приятно познакомиться, — вежливо кивнул сосед, но отпирать ворота и приглашать к себе «приятных знакомых» почему-то не поторопился.

— Водички не нальете? — обмахивая шею ладошкой, спросила Надежда Прохоровна.

Павлов бросил косой взгляд на стоящий невдалеке Матренин дом, пожал плечами.

— Пожалуйста, — сказал он, отпирая на воротах новый врезной замок.

Несколько минут вводного знакомства Надежду Прохоровну изводили мысли — мы раньше с Германом встречались? Я видела его по телевизору? На улице в Москве?.. Потом Павлов повернулся в полуанфас, поглядел эдак искоса, с прищуром, и баба Надя тихо ахнула: парамоновский отшельник — ну просто вылитый Дзержинский! Скуластое лицо, бородка клинышком, испытывающие глаза чекиста ленинской закваски… Застегнутая доверху рубашка выглядела длиннополым полувоенным френчем…

Ну надо ж, как бывает — клон Феликса Эдмундовича в незамутненном виде!

…Предупреждая возможное желание гостей подняться на крыльцо, «Дзержинский» показал рукой на уютную скамеечку под нависшими плетями дикого винограда.

— Прошу садиться, — сказал весьма учтиво и прошел в сени прочного, обшитого темно-коричневыми мореными досками дома.

— Он всегда — так? Гостей на улице придерживает… — шепнула быстро баба Надя, опять устраиваясь на скамеечке.

— А я вам о чем говорил? — вопросом подтвердил Суворов. — Я в его доме ни разу не был. Туда даже Федька не прорвался, а уж он-то куда надо без мыла… Спасибо большое! — разулыбался бывший начальник почты появившемуся на крыльце хозяину. Получив прохладную мокрую кружку, он протянул ее Надежде Прохоровне. — Хочу сказать, Герман Аркадьевич, Надежда Прохоровна у нас в некотором роде знаменитость. Про нее в столичной прессе писали…

— Я в курсе, — перебил его «Дзержинский». — Вы сами мне рассказывали о Надежде Прохоровне, когда я вас вез в больницу. Сетовали на Матрену Пантелеевну, что та отказывается привлечь родственницу к расследованию пропажи кроликов.

— Было дело, — согласился Карпыч и покосился на опекаемую «знаменитость».

Павлов покрутил головой, сел напротив гостей, на стоящую под солнцем табуреточку, сцепил длинные нервные пальцы на колене закинутой ноги и выжидательно поглядел на бабушку Губкину.

— Герман Аркадьевич, — приступила та с разговором, — вы, когда Сергея Карповича в больницу везли, никого на дороге не заметили?

— Никого, — четко ответил «чекист».

— А вообще в тот вечер ничего подозрительного не заметили?

— Нет.

— Какие-нибудь предположения относительно убийства Мухина имеете?

В этом месте Павлов усмехнулся, расцепил замок из пальцев на колене:

— Надежда Прохоровна… В доме Мухина постоянно мелькали всякие подозрительные личности. Ищите убийцу в его среде, в деревне на это никто не способен.

— А у вас были какие-нибудь пропажи?

— Ну-у-у… — Павлов надул щеки. — Если считать пропажей исчезновение мотка веревки и рваных резиновых сапог, то — да.

— А когда сапоги пропали? — разглядывая не маленькие Павловские ступни в сандалиях, спросила сыщица.

— В прошлом году, в мае.

— А-а-а… — разочарованно протянула гостья. — То есть Федька у вас не баловал?

Герман Аркадьевич обвел двор рукой:

— А что у меня брать? Хозяйства я не веду, на окнах внутренние решетки, двери укреплены…

Хозяин говорил с гостями лениво, всем видом показывал, что недосуг ему на всякие глупости отвлекаться, но, в отличие от прямодушных Сычей, откровенно на дверь не указывал. Ждал, пока сами догадаются.

Надежда Прохоровна, до смерти уставшая от парамоновских выкрутасов, встала:

— Спасибо за воду, — сказала немного ернически и кивнула Фельдмаршалу: — Пошли.

Суворов быстро протянул соседу руку, пожал и шустро выкатился вслед за бабой Надей на улицу.

— Вы не подумайте, что у нас всегда так! — попросил он, догнав бабушку на дороге, словно извиняясь за поведение соседей. — Зимой мы чуть ли не каждый вечер у Сычей то в домино, то в лото играем, с Матреной в дурачка частенько режемся… Аркадич тоже — интересный собеседник… Бывало, по часу разговоры с ним разговариваем…

— У крыльца, — ядовито вставила Надежда Прохоровна.

— Ну что ж поделать. Мужик один живет, может, дома у него грязь непролазная. — И виновато добавил: — Это из-за убийства они тут все какие-то настороженные стали.

Надежда Прохоровна остановилась посередине дороги, рассерженно поглядела на ни в чем не повинного Суворова:

— Сережа, ни одного жадину страх не заставит от дармового угощения отказаться! До Матрениного дома только улицу перейти!

— А это мы сейчас проверим, — задетый за душу поведением односельчан, произнес Фельдмаршал. Достал из кармана сотовый телефон, набрал номер и, дожидаясь ответа, быстро пояснил бабе Наде: — Сейчас мы сделаем «контрольный выстрел»… Алло! Дениска, это Суворов, привет!.. Слушай, я сегодня вечером шашлыки делаю, ответный визит Матрене, так сказать, — приходите ко мне!.. Да, да, всей семьей — у меня наливочка настоялась как раз… Ага, ага… Жду! — Убрав мобильник, хмыкнул: — Придут. Дениска родственников за уши притащит, он мою наливку шибко жалует, забористая она у меня, на медицинском спирте, на смородиновом листе с апельсиновой коркой…

Зеленый «запорожец» прытко несся по ухабистой дороге через поле. Позади машины клубилась желтая пыль. Сергей Карпович посвящал Надежду Прохоровну в хитросплетения парамоновской генеалогии:

— Андрюха Кузнецов какой-то дальний родственник Дениски. Через двоюродную сестру, вышедшую замуж за кузнецовского зятя, породнились. Шибко тогда гуляли, на три деревни… Два забора поломали, троих в районную поликлинику свезли… Гармонь у бывшего агронома пропала, нашлась, правда, через неделю в камышах у Синявки… — «Запорожец» подпрыгнул на ухабе, бывший завпочтой стукнулся макушкой о потолок. — Ух, дьявол! Хорошо, хоть лужи высохли…

Стоял когда-то на главной улице большой деревни Сельцо обычный домик в три окошка. Стоял себе, стоял, пока не попал в хозяйственные руки участкового Андрюхи. Пристроил Кузнецов к домишке пару комнат и кухню из силикатного кирпича, веранду с тылу смастерил, гараж воткнул к воротам… Обустроился на славу. Сегодня над просторным свинарником жужжали жирные мухи, из коровника навозом потягивало, толстые куры деловито по двору бродили… Крыша новой черепицей крыта, спутниковая тарелке косо в небо смотрит, у распахнутых во всю ширь ворот ковыряется в моторе мотоцикла широкоплечий подросток в запачканной машинным маслом майке…

Зеленый «запорожец» лихо затормозил на выкошенном пятачке перед домом. Карпыч вылез из машины:

— Привет, Мишаня!

Подросток протер руку ветошью, солидно протянул ладонь для рукопожатия.

— А я смотрю — Дениска у вас?! — громко воскликнул Фельдмаршал. — Его мотоцикл!

Парнишка собрался что-то ответить, довольно хмыкнул, но его речь оборвалась на корню при появлении в воротах высокого пузатого мужика в форменной синей рубахе, с висящим на заколке полуснятым галстуком.

— А тебе какое дело?! — неожиданно прорычал участковый. — Какой тебе тут Дениска?!

Фельдмаршал аж присел от неожиданности — такого рыка после пустякового вопроса он никак не ожидал.

— Ты чего, Власич?.. — пробормотал растерянно. — На солнце перегрелся, а? Я ж вижу — Денискины номера…

— Покататься Мишке дал, — сурово оборвал участковый и так зыркнул на заикнувшегося было парня, что тот моментально сник, отбросил грязную тряпку и потопал за ворота, бубня под нос что-то нечленораздельное, но горькое. — Чего приперся? — проводив отпрыска глазами, немного сбавил обороты Кузнецов. — Я на работу тороплюсь.

— Дак это, Власич, я по делу, рассказать кое-что хочу…

— Рассказывай и поторапливайся, — приказал участковый, демонстративно застегивая рубаху и приладил галстук под воротничок — стал официальным. — Ну?

— Я тут это… — забормотал сбитый с толку странным приемом Карпыч, — Матвеича встретил, бывшего агронома…

Проглатывая слова и сбиваясь под тяжелым взглядом участкового, Суворов поведал о застрявшей в грязи у моста через Синявку «Ниве», о ночевке рыбаков, о чуткой сигнализации автомобиля… Кузнецов слушал невнимательно, все время поглядывая на двор через раскрытые ворота, явно сторожа возвращение сына.

— Ну? — сказал в итоге. — И что?

— Так это! — воодушевился Суворов. — Никто со стороны Красного Знамени прийти не мог!

— А со стороны завода — мог. Или, — прищурился участковый, — ты и там какую-нибудь «Ниву» разыскал?

— Нет, но…

— Андрей Власович, — вступила в разговор Надежда Прохоровна, — вы выяснили, почему Мухин в ночь с пятницы на субботу отсутствовал на работе? Насколько мне известно…

— Насколько мне известно, это не ваше дело, — хамски перебил старший лейтенант Кузнецов.

— Андрей Власович! — негодующе воскликнул бывший начальник почты. — Что вы себе позволяете?! Надежда Прохоровна…

— Да знаю я все про Надежду Прохоровну, — опять перебивая, отмахнулся участковый. — Что мне теперь — сплясать от радости, что к нам столичная знаменитость пожаловала?

— Ну вы… — задохнулся от возмущения Суворов и погрозил пальцем. — Ты, Андрюшка, не того! Не этого…

Как руководил Сергей Карпович почтой, Надежда Прохоровна не знала. Наверное, хорошо руководил, раз столько лет на службе продержался. Впрочем, в деревнях почтальонами сплошь тетки — народ беспрекословный…

Но вот как Карпыч разбирался с недовольными работой почтой клиентами?!. Уму непостижимо. Чуть что — тушуется, что-то лепечет, в крайнем, самом смелом случае пальчиком грозит…

Уму непостижимо.

Или… поотвык Сережа от начальственного кресла? Ушел на пенсию, в кроликах погряз — не коренная номенклатура, поди, и даже не на комсомольских дрожжах взращенная, слетела спесь с пенсионера, как последние волосы с лысой макушки…

Жалко стало бабе Наде «неноменклатурного» Карпыча. Стоял перед хамом в форменной рубашке, как подвыпивший правонарушитель, неумело пыжился, малиновым цветом на глазах наливался — сейчас удар беднягу хватит!

Надежда Прохоровна сделала шаг вперед, воткнула глаза в переносицу грубияна и жестко произнесла:

— Андрей Власович, насколько мне известно, обязанности участкового уполномоченного прежде всего заключаются в доброжелательной работе с населением. Если вы не способны спокойно выслушать критику по своему адресу, если вы не готовы принять помощь от законопослушных граждан, может быть, вам стоит сменить место работы? Отдохнуть немного от стрессов на ниве сельского хозяйства. Думаю, мне следует донести эту мысль до вашего руководства.

Не зря последние два года Надежда Прохоровна (бывшая заводская крановщица, привыкшая и к более забористому лаю) провела в теснейшем общении с профессором Соловьевым, к его жене — любимой подруге Сонечке — начала больше прислушиваться, культуры набираться: отбрила грубияна — футы-нуты! Ни разику не сбилась, ударения нигде не перепутала — от души культурно вмазала.

Теперь уже побагровел Андрюша Кузнецов. Налился свекольным цветом, выпучил глаза — Надежда Прохоровна встретила сей взгляд не моргнув — и засипел:

— Чего вы лезете, а?! Какое ваше дело?! Мы тут без вас наши дела решали и дальше обойдемся!

— Это вряд ли, — спокойно произнесла баба Надя, повернувшись к сипящему участковому несгибаемой спиной. — Поедемте, Сергей Карпович, нам здесь больше нечего делать.

Воспрянувший духом Суворов гордо расправил плечи и, не попрощавшись, двинулся к машине.

— Ей, Карпыч, стой! Погодь! — догнал его старлей, дернул за рукав. — Ты это… не торопись… — И зашептал: — Не вози ее в Знамя, не надо никуда жаловаться. Я это… вспылил… С женой поцапался, теща с утра ворчит, как заведенная… Постой! Я счас, — И, уже забегая в ворота, проорал: — Погодь! Я счас тебе моркови принесу! У меня бабы сегодня прорежали!

Сергей Карпович сел на водительское место, потрогал рычажки машины, но заводить мотор и закрывать дверцу не стал. Надул щеки, побарабанил пальцами по рулю… Надежда Прохоровна повернулась к нему:

— Ну? Поехали?

Из ворот выбежал Кузнецов с толстым мешком в руках.

— Открывай багажник, Карпыч! — заорал. — Отвезешь своим кролям гостинец!

Суворов равнодушно пожал плечами, дернул за ручку под щитком…

Участковый забросил в раскрывшийся спереди багажник мешок, захлопнул крышку, ударил по ней широкой ладонью:

— Покеда, Карпыч! В следующую пятницу заглядывай — у тестя именины! Водочки попьем. — Кузнецов подмигнул Надежде Прохоровне и, видимо считая инцидент исчерпанным, довольно распрямился, упирая кулаки в могучие бока.

«Запорожец» рысил обратно в Парамоново. Надежда Прохоровна сидела прямо и молча смотрела на поля в ветровое стекло. Сцена, разыгравшаяся возле мотоцикла, выглядела настолько возмутительной и явной, что, как ей казалось, не требовала разъяснений.

— Мне еще шашлык мариновать, — невпопад ее мыслям и настроению, сказал Фельдмаршал.

Надежда Прохоровна покосилась на скорчившегося за рулем Суворова — неужто намекает, что не повезет в участок жаловаться?

Так она и не собиралась. Пусть сами разбираются… Сталкивать между собой соседей в крохотной деревне — последнее дело. У Карпыча, кроме Сычей, и подмоги-то никакой серьезной… Зимой, поди, со скуки волком воет…

— Я шейку свиную разморозил… Как думаете — Павлова позвать?

— Зови, — пожала плечами баба Надя и подумала: исключать Карпыча из расследования надо. Сегодня он на ее глазах взятку в виде мешка морковки пополам с ботвой получил, а завтра, когда до серьезного дойдет, в кустах укроется? Местечковые интересы блюсти начнет?

Эх, если бы не просьба Матрены и не испуганные глаза парамоновцев, вообще бы в это дело не сунулась! Деревня — почище Востока дело тонкое. Тут только слово брось, деревенские кумушки его такими фантастическими подробностями обвешают — сама не разберешь, откуда ноги растут, откуда уши торчат…

* * *

Шашлык Суворов замариновал толково. С капелькой уксуса, лимонного сока и разными приятными специями. Стол накрыл на свежем воздухе за домом, застелив его нарядной клееночкой, и долго томил двух женщин ожиданием остальных гостей. Шашлыки уже остывать начинали, Надежда Прохоровна не выдержала и буркнула:

— Да не придут они, Карпыч! Давай уж есть.

— А может, позвонить? Может, дела какие задержали…

Глаза пенсионера смотрели на пожилую московскую сыщицу с такой чистейшей детской непосредственностью, что у той появились сомнения — неужто не понял ничего в Сельце Суворов?! Неужто принял все за чистую монету?! Ведь все так явно было!..

Представить трудно. Вот и суди о людях по себе…

— Не придут они, Сережа, — повторила баба Надя и, пожалев Фельдмаршала, немного соврала: — Тесть Дениску, поди, не пускает, а сам не идет, чтоб тому не обидно было. Завтра ж зятю на работу…

Огорченный Суворов наполнил совершенно потерявшие блеск хрустальные стопки наливкой, Надежда Прохоровна, подняв свою, чтобы произнести тост, ненароком бросила взгляд на озеро — вид от дома Карпыча открывался совершенно изумительный! — и замерла с полуоткрытым ртом: за забитыми досками окнами санатория мелькнул неяркий огонек. Мелькнул и сразу же исчез, Надежда Прохоровна даже сказать никому не успела. Прослушав проникновенную речь хозяина застолья, на ее взгляд длинноватую и витиеватую, выпила душистой настойки и принялась за поостывшее мясо.

Больше в тот день о расследовании убийства и всяческих пропажах никто не говорил. Хозяин смешил анекдотами, Матрена про житье-бытье рассказывала, попели, разумеется. Надежда Прохоровна решила, что никакими умозаключениями делиться с парамоновцами не будет — сырыми были умозаключения, запутанными. Сегодня вечером, выглянув в окошко, Надежда Прохоровна увидела подъехавшего на машине к дому напротив Сычова зятя, тот привез откуда-то тестя и старую Сычиху… Плечистым и коренастым парень оказался, под стать жене Маринке и ее родне. Все умозаключения сыщицы вдрызг разбила эта троица в окне…

И пока из города не вернулась отъехавшая к зубодеру Терентьевна, никаких выводов делать нельзя. Вначале надо поговорить с Глафирой, узнать, чего ей на соседнем участке в ночь убийства понадобилось…

Утром Надежда Прохоровна проснулась без малейшей тяжести: наливки вечером отпили самую малость, больше анекдоты слушали да песни пели. Прошлась по пустому дому и, углядев Матрену в огороде, почувствовала себя неловко: лежебока-белоручка городская, золовка с ранней зорьки в грядках копошится, сорняки выдергивает, а Надежда свет Прохоровна на перинах бока давить изволит!

— Эй, Мотя! — гаркнула зычно в окошко. — Чем помочь?

Сестрица мужа разогнулась тяжело, поглядела по сторонам:

— А ничего не надо. Сама управлюсь тут, — вышла на тропинку между грядками, обтерла лицо уголком платка. — Вот если только… Нарви-ка ты мне, Надя, зверобою… Сама все собрать не удосужусь, а скоро отцветет, чего зимой в простуду заваривать буду?

— Нарву, конечно. Где его растет побольше?

— А вдоль дороги на бетонку полянки есть. Сходи туда, возле деревни давно все оборвали.

Надежда Прохоровна умылась, выпила чаю на скорую руку и, надев немаркое платье, отправилась, по совести сказать, гулять. Поскольку нарвать охапку невесомых цветочков и работой-то назвать совестно.

Карман оттягивали небольшие острые ножницы, что Матрена с огорода вынесла, хорошая дорога и облачка на небе настроению соответствовали, впереди вставал тенистой стеной сосновый бор. Собрать на полянках зверобой — не работа, удовольствие сплошное! Минут за десять нарезала Надежда Прохоровна пушистую охапку, обвязала ее бечевкой и решила пройтись до самого забора санатория, где когда-то собирали с Васей землянику, и заодно проверить — действительно ли пустует бывшая барская усадьба? Ведь дважды ей померещились отсюда огоньки…

Припрятала баба Надя большущий букет из зверобоя под кустом, обошла густую придорожную поросль и, почти выйдя на берег озера, присела на пенечке.

Красота! Настоянный на травах и смолах воздух. В лесу наступил месяц тишины, когда пичужки тихохонько сидят на гнездах, вокруг только пчелы и мухи негромко жужжат… Лишенный подлеска бор почти прозрачен…

Красота! Сюда бы Софочку. И Настю. И Алешу… Кот Аврелий по травке бы побегал, лягушек погонял…

Издалека донесся громкий хохот. Надежда Прохоровна вздрогнула, прислушалась. Смех раздавался со стороны санатория. Сыщице показалось, что смеется молодой мужчина, заливается, ему вторят еще несколько звонких голосов. Надежда Прохоровна поднялась с пенька и, прислушиваясь к звукам, пошла от берега в глубь леса…

Забор из железной сетки показался метров через двести. Почти не покосившийся за годы забвения, он густо зарос крапивой и пробивающимся малинником, юркая тропочка огибала санаторий по периметру…

Компания из четырех парней устроилась неподалеку от въезда на территорию заброшенного «объекта». Обшарпанный, далеко не новый серый джип стоял почти впритык к воротам, подальше расположились две туристические палатки, стол из досок и две длинные лавки. На костерке закипала вода в прокопченном котелке, одежда на веревочке сушилась. Компания, по всей видимости, обосновалась давненько, стол и скамьи парни сами срубили и вкопали, кострище основательно угольями заросло…

Надежда Прохоровна на цыпочках прошуршала до самой ограды, боязливо присела в крапиву и, раздвинув ветки малины, присмотрелась к бивуаку.

Четыре бритоголовых парня в шортах, с голыми торсами вольготно разместились за столом. Один — высокорослый, рыжеватый — выстругивал острую палку из свежей лесины, двое лениво за ним наблюдали, четвертый выудил из тазика пятнистые портки, отжал и пошел развешивать их на веревке. Беседовали между делом.

— Ты, примат, когда-нибудь нарвешься, — недовольно басил тот, что с ножиком. — Академик тебе яйца оборвет… Чего ты в деревне выступал?

— А у меня условный рефлекс на длинноногих телок! — довольно заржал верзила с бельевым тазиком. — Куда они, туда и я!

— Сказали же — сидим тихо до поры. Мало тебе…

Чего там мало верзиле с постирушками, Надежда Прохоровна не разобрала, хотя очень хотела. Вытягивая вперед ухо, прокралась немного вдоль забора поближе к подозрительной компании — «приматы», «академики», наверное, блатные клички, подумала она, — под ногой громко хрустнула сухая ветка…

— Тихо! — настороженно прикрикнул уже знакомый басок бритоголового парня с ножиком.

Надежда Прохоровна так и села в крапиву. Боясь пошевельнуться, смотрела сквозь ветки на ощетинившихся парней и чувствовала, как под платье забирается муравей, а в самое ухо упирается острый обломок ветки малинника — неудачно приземлилась. На муравьиную тропу, под единственный старый куст с ломкими ветками.

Крапивы еще… море непролазное…

Сидела не шевелясь секунд тридцать. Но рыжеволосый парень не поверил тишине. Медленно, прислушиваясь, поднялся с лавочки. Обвел глазами лес и, ловко перекинув нож лезвием вперед, вылез из-за стола. Шепнул что-то приятелям, и те, отбросив утреннюю лень, все подобрались, как пружины, один взял недоструганную палку…

С Надежды Прохоровны было и ножа довольно. Перевернувшись крайне ловко на карачки, она поползла вдоль кустов, ускоряясь не хуже пограничного Трезора. По лицу хлестали упругие ветки, под ладони попадался исключительно сухой и колкий мусор, в колени впивались колючие веточки!! Хоть вой на всю округу от жалости к себе.

«Мало тебе, Надька, мало! — причитали мысли в голове. — Мало! Чего ты везде лезешь?! Чего спокойно не живешь?! Напорешься на нож, прикопают в лесочке, и могилки не останется!»

Впереди показалась глубокая канава. Одним движением коленей Надежда Прохоровна торпедировала себя под уклон, кубарем скатилась на дно и, мгновенно прикинув варианты, забилась в высохшую водосточную трубу подходящего диаметра, проложенную под забором.

Пожалуй, и могилы не понадобится — тут оставят, мусором припорошат. Расправила руками сметенные с нижней части трубы иголки и листья — следочки припорошила; подогнула колени, скорчилась — может, не убьют ребятки любопытную старушку?.. Может, сжалятся над сединами?..

А чего тогда подслушивать поползла седенькая бабушка?! Чего бежала, когда застукали?! Поднялась бы из крапивы во весь рост, улыбнулась во все протезы, поздоровалась приветливо…

Ага, поднимешься тут. Когда один с палкой, другой с ножом… А в деревне на той неделе алкоголика прирезали…

Ох! Страшно-то как!! Мамочки родные… В лесу, как шелудивой собаке, ни проститься, ни причаститься…

Обратное логике направление горе-сыщица выбрала не зря: тихие, скользящие шаги прошелестели в сторону озера — парни шли молча, как взявшая след волчья стая, еще не увидавшая добычи. Надежда Прохоровна осторожненько высунулась из трубы — одним глазком посмотрела на берег: парни исследовали плотно утрамбованный песок, советовались…

Сейчас поймут, что нет следов, посовещаются и повернут назад, догадалась Надежда Прохоровна. Юркой змейкой выбралась с противоположной стороны трубы, проникла на «объект» и шустро спряталась за углом неказистого сарайчика.

В голове почему-то циркулировали слова моряка из «Полосатого рейса», захлопнувшего дверцу клетки перед самым носом тигра: «А-а-а, ничтожная тварь! Ты еще не знаешь, что такое боцман!! Меня так просто, без хрена не сожре-о-о-о-шь!!»

Похоже, получилось. Особенно если принять сетку забора за прутья тигриной клетки. Глядя на трубу, Надежда Прохоровна никак не могла понять, почему она там не застряла? Из-за угла сарайчика труба казалась катастрофически узкой.

Парни дотопали до канавы, любитель длинноногих девочек спрыгнул вниз, исследовал высохшее русло и почему-то принял неправильное решение — молча и кратко махнул ладонью в сторону дороги на бетонку, показал два пальца, и пара ленивых приятелей, отделившись, пошуршала в обход бивуака.

В клещи взять хотят, усмехнулась баба Надя. Обтерла мокрющее лицо воротничком платья и ходко порысила к берегу, где, подобрав подол, перебралась через притопленный конец сетки на прилежащую территорию.

На сноп зверобоя в кустах, разумеется, плюнула. Не до лечебных трав, ноги бы унести. Вдоль камыша по берегу выбралась на тропинку к баням, оглядываясь и поминутно приседая в высокую траву, добралась до Парамонова и очень удивила Матрену Пантелеевну своим появлением со стороны тылов деревни.

Матрена сидела в тенечке под яблоней, разбирала на кучки какие-то корявые корешки и бабу Надю вначале не узнала. Распаренная и всклокоченная тетка прошмыгнула в заднюю калитку испуганной кошкой, стряхнула с перепачканного платья налипшие листики и травинки, поглядела пристально вдаль через забор и, повернувшись, спросила голосом Надежды Прохоровны:

— Я в душ пройду?

Матрена машинально кивнула.

Больше всего на свете хотелось в тот момент Надежде Прохоровне смыть липкий страх с тела!

Все платье со спины намокло, когда казалось, что в эту спину нож вот-вот воткнется!

Но недоуменные глаза Матрены требовали отчета. Надежда Прохоровна прокрутила в голове примерные варианты ответа — заблудилась в трех соснах, наткнулась на дохлого медведя и с перепугу зверобой потеряла… Сочинила микс и отрапортовала:

— Заблудилась маленько, перепугалась и зверобой потеряла. Ничего, если завтра по новой схожу? — рассказывать и без того изнервничавшейся золовке о парнях в лесу — с кольями и ножиками! — разумеется, не стала. С Матрены мыслей об убиенном Мухине достаточно.

Крайне удивленная родственница безмолвно покивала и проводила мокрую бабы-Надину спину задумчивым взглядом — ох, не спокойно что-то в Парамонове, неладно. Надежда только-только приехала, в лес нос разочек сунула, а уже как очумелая ходит… В перепачканном платье.

Неспокойно в Парамонове нынче, боязно, надо старую дедову двустволку, что на чердаке припрятана, вытащить, почистить да в уголок в избе поставить…

Полоскание под теплыми струями воды из прогретой под солнцем бочки на крыше летнего душа пошло Надежде Прохоровне на пользу.

Вспоминая недавний страх и ужас, бабушка даже всплакнула немного, пожаловалась сама себе на неполадки — содранные ладони, исцарапанные колени… В волосах сплошной мусор… Хорошо, хоть никого из парамоновцев на задах не встретила, не опозорилась!

Ох, горюшко ты горькое, мамочки родные!..

В этом месте следует заметить, что слезы на Надежду Прохоровну отродясь имели нетипичное воздействие — она от них не размокала, не раскисала, а начинала злиться на эдакую мокроту под носом, на личную слабонервность и малодушие. Ярилась просто! Сама себя за слабость презирала! Встреться ей в тот момент при выходе из душа любой из бритоголовых малолеток — летел бы до забора вверх тормашками! Казалось, возле родимых Васиных стен она б и двух мерзавцев раскидала!

«Ишь! Моду взяли — стариков в лесу пугать! — (О том, что парни никакой старушки в малиннике в глаза не видели, естественно, забыла. Припоминала только униженное ползание по кустам, прыжок в канаву, узкий желоб водостока… Гневом равновесие душевное восстанавливала — это уж, господа, у кого как получается, кто как привык…) — Ну я вам покажу, вы у меня попляшите, я вам пропишу по первое число!»

Разозленная и дивно чистая, надела Надежда Прохоровна самое нарядное платье, ажурные носочки, шляпку, мазнула по губам помадой и при полном параде вышла в огород:

— Матрена. Я в Красное Знамя. Как думаешь, Карпыч подбросит?

— Завтра, может, и подбросит, — задумчиво проговорила Мотя. — А нынче он в райцентр подался, какую-то справку в собесе выколачивать. Заходил предупредить, когда ты за зверобоем отправилась…

— Ну надо же… — пробормотала баба Надя и в первую очередь подумала совсем не о цели визита в ближайший поселок, а об ажурных беленьких носочках, которые через триста метров пыли наглотаются и в серые тряпочки превратятся, а жаль. Хотелось бы явиться в поселковое отделение милиции при всем столичном параде, в чистоте и свежести, так сказать, как истинная знаменитость. Карпыч бы об этом обязательно не преминул покудахтать — сделал бы рекламу в лучшем виде…

Пожевав губами, Надежда Прохоровна опустилась на лавочку в тенечке, сняла носки и снова натянула босоножки — их от пыли можно и лопушком перед крыльцом милиции протереть, коли запачкаются. Носочки прибрала в светленькую городскую сумочку и кивнула невестке:

— Пешком пойду, Матрена. — Золовка оглядывала ее очень странным взглядом, и баба Надя решила немного объясниться. Соврать маленько то есть. — Хочу в сельмаг наведаться. Колбаски свежей прикупить, сырку, хлебца мягкого…

— Так есть, — не скрывая недоумения, подняла вверх остренькие плечи Матрена. — Полный холодильник набит.

— Ну надо мне, Мотя, надо! — почти крикнула Надежда Прохоровна и про себя решила так — следует в поселке Матрене гостинец купить. Для отмазки. Утюг, например, а то пользуется тяжеленным доисторическим чудовищем с обмотанным изолентой проводом. Так и до пожара недалеко… Увидит Матрена утюг, подумает — сюрприз готовила родственница, смущать не хотела, а то бы обязательно от подарка отказываться начала…

Надежда Прохоровна пристально поглядела на золовку… Навряд ли. Навряд ли удастся провести Матрену, но делать нечего, утюг хоть каким-то объяснением будет. Пробормотала: «Я быстро, Мотя, туда и обратно». Получила рекомендацию: «Задерживаться будешь, позвони». И ходко поковыляла к калитке: колени содранные гудели — просто жуть! На каждое прикосновение подола зудом отзывались!

Но валяться на диване и лелеять свои болячки Надежда Прохоровна не умела. Натура не та. Отродясь Надежда Губкина перед трудностями в виде двух километров по жаре не пасовала — в сумочке лежали бинт и скляночка с перекисью водорода, а это все, что слегка раненой старушке надо. Воодушевленная собственной стойкостью, Надежда Прохоровна без проблем проскочила пятисотметровый отрезок дороги через парамоновские поля, добралась до леска, по которому Синявка протекала, и там уселась на пенечке — отдышаться. На парамоновские прелести с опушки глянуть.

Красота! Не такая, как в сосновом бору, тут больше перепутанные кусты вдоль дороги встали, но тоже есть на что поглядеть: по полю бабочки порхают, деревня вся как на ладошке, пичужки по кустам шуршат…

Красота!

Еще бы не было так жарко. И мысли бы злокозненные душу не смущали.

Совсем не так мечталась бабе Наде в Москве эта поездка. В мечтах она представляла себя крутой помощницей на огороде, как несгибаемо будет окучивать картошку и сорняки полоть…

В реальности же сидит на пне в шляпке и готовит вступительную речь для поселковой милиции. Жаловаться на участкового Андрюху, разумеется, не станет — пусть селяне сами между собой разбираются. А вот попросить милиционеров проверить документы у парней в лесу и заодно узнать, что новенького в расследовании убийства Мухина появилось — это дело. Андрюша-олух даже на простейший вопрос «Почему Федька в рабочее время дома отирался?» ответить не пожелал.

Надежда Прохоровна встала с пня, отряхнула сзади платье и ходко отправилась дальше по почти заросшим автомобильным колеям до неширокого моста через Синявку.

Лес обступал дорогу прогретой душной стеной, колеи бугрились в местах подсохших луж, босоножки на влажных ступнях то и дело подворачивались на подлых бугорках — совсем неприветливой стала короткая дорога на Парамоново.

Шляпка еще эта — футы-нуты! — на глаза сползает. Вырядилась, дурища городская! Еще бы очки от солнца на нос нацепила! Ползи теперь, ремешками босоножек за сухостой цепляйся…

Когда через Синявку по полуразрушенному мосту пробиралась, чуть сумочку в реку не уронила. Щели в том мосту — Андрюха-участковый пролетит, пуговицей не зацепится!

Совсем разучилась баба Надя жару переносить. От каждого шага по разбитой дороге настроение начинало портиться, философский настрой неумолимо исчезал. Зато во множестве появлялись мухи и слепни.

Зачем пошла пешком?! Неужто не могла Фельдмаршала дождаться и с удобством на «запорожце» к отделению подкатить?!

…Метров через восемьсот лесистый участок закончился, колеи пошли по полю, за которым виднелся поселок. С открытого участка дул жаркий, но ощутимый ветерок, Надежда Прохоровна сказала себе — полкилометра, Надя, осталось, и добавила ходу.

На главной площади поселка шла вялая торговля сельхозпродуктами. Три бабушки разложили на прилавке возле продмага пупырчатые огурчики, баночки с медом и сметаной, пучки зелени и кабачки. Надежда Прохоровна устало проплелась мимо торговок, перешла площадь и поднялась на крыльцо отделения милиции.

Закрыто.

Точнее сказать — заперто. На двери с облупившейся голубой краской висел внушительный амбарный замок. Надежда Прохоровна зачем-то подергала дверную ручку — всякие чудеса случаются, бывает, висит замок, а на самом деле без толку болтается…

Но не в этом случае. Дверь отделения поселковой милиции была закрыта на совесть.

Надежда Прохоровна посновала по крыльцу, заслонив глаза ладошкой, поглядела в окно… За ним стоял обычный письменный стол, на лавке в узенькой клетке «обезьяннике» во всю длину растянулся патлатый мужик в коротких оборванных портках и одном тапке. Мужик крепко спал без всякого надзора власти.

Надежда Прохоровна спустилась с крыльца, подошла к бабушкам, расцветшим всеми красками любопытства и, поздоровавшись, спросила:

— Надолго там закрыто?

— А кто ж его знает, — словоохотливо поддержала разговор ее ровесница в пестром платочке. — Коляня минуты три назад пробёг… Небось домой обедать поскакал. Михалыч, поди, тоже дома. Щи гоняет.

— А Коля и Михалыч — это кто?

— Коляня — сержант, Дмитрий Михалыч — старший. Капитан. Еще Володька есть — без лычек на погонах, но его с самого утра не видать было. Санька-лейтенант вроде бы в отпуску…

— И долго ваши милиционеры обычно обедают?

Селянки переглянулись, дружно пожали плечами. И Надежда Прохоровна порадовалась за спокойную жизнь местных милиционеров — в столице Алешке, случается, некогда и чаю попить. А тут… Патриархальная тишина и благость. Посадили единственного нарушителя покоя под замок и — щи хлебать всем отделением милиции.

— А вам зачем в милицию-то? — прищурилась бабушка в широкополой панамке.

— Да кое-что спросить, — вильнула Надежда Прохоровна и в свою очередь поинтересовалась: — А где тут у вас утюг можно купить?

Бабульки слаженно мотнули головами за спины в сторону главного поселкового супермаркета в два застекленных этажа, одна из них тихонько добавила:

— Но лучше на тот конец сходите, к автостраде. Там Золотниковы новый магазин открыли, у них и товару больше, и цены лучше. А тут… по старинке все, возят новое от случая к случаю. Сходите наискосок, через «марксистов» недалёко будет.

Надежда Прохоровна припомнила поселковую географию — дорога от въезда в Знамя до площади полукругом идет, огибает несколько трехэтажных блочных домов, построенных для работников птицефабрики имени Карла Маркса и Фридриха Энгельса, — и, поблагодарив селянок, отправилась к домам так называемых «марксистов». Именно в новом магазине Золотниковых и работал, кстати сказать, убиенный Федор Мухин. По рассказам Суворова, был Федька каким-то дальним родственником хозяину магазина и как-то даже спас малолетнего Золотникова на рыбалке, из воды за шкирку вытащив.

Потому и имел вороватый Мухин работу и некоторые на ней послабления…

Надежда Прохоровна свернула за угол универмага — на замусоренном пятачке у хозяйственных пристроек магазина шумно гомонила компания подростков. Несколько парней на мотоциклах пили газировку из баночек — один сопливый мотоциклист шустро сунул за спину бутылку с пивом! — грызли семечки, плевались шелухой.

Надежда Прохоровна неодобрительно покачала головой — какой свинарник развели, неужели самим не противно! Понятливые, но незрелые нигилисты окатили бабушку презрительными взглядами и дружно плюнулись очистками от семечек.

— Метлы хорошей на вас нет, — довольно громко пробурчала пенсионерка и пошла дальше, не собираясь слишком задерживаться рядом с подростками, пьющими пиво в жаркую погоду.

А дома, в Москве, наверняка бы сделала паршивцам замечание — ведь в своем доме, считай, мусорите! Неужели трудно обертку от конфеты или мороженого до урны донести или в карман до поры припрятать?! Не большой же труд! Неужто самим не гадко по грязным улицам ходить?! Ведь приезжают люди из других стран, смеются, презирают за грязищу! Стыдобушка!

Подростки загоготали за спиной, но Надежда Прохоровна и тут сдержалась, не стала оборачиваться — нет никого непредсказуемей разнузданного, выпившего молодняка! Но при случае надо обязательно милиционерам на беспорядок указать, пусть поменьше щи трескают, а больше за подростками приглядывают!

Разбитая тракторами асфальтированная дорога вела немного под уклон, щедрое летнее солнце наконец-то спряталось за облаками, баба Надя постаралась скорее забыть неприятную картину свинарника за магазином и свернула к панельным домам.

Тихие аккуратные дворики «марксистов» немного выправили нехорошее впечатление от беспечного поселка. В тени под разлапистой липой спокойненько стояла детская коляска с посапывающим малышом — непуганые мамы Красного Знамени не боялись оставлять детишек во дворе. В другом дворе висело новехонькое постельное белье, сушилось после стирки на веревочках. За ним тоже никто не приглядывал, не караулил — на лавках ни души…

Надежда Прохоровна дошла до угла последнего «марксистского» дома и сразу попала из вполне современного поселка на заросшую, кривобокую улочку. Дабы попасть на ее проезжую часть, следовало пройти мимо двух низких покосившихся домиков, которые как будто от стыда спрятали глаза-окошки в непролазном бурьяне. Баба Надя осторожно переступила через горошины козьего помета, нацелилась носком ступни на длинную дощечку, проложенную над бывшей лужей…

И в этот момент получила такой толчок в спину, что нацеленная нога промахнулась мимо доски, и привыкшая к московским тротуарам бабушка, раскинув руки, улетела в крапиву пушечным ядром!

В самый момент полета чья-то цепкая рука сорвала с плеча сумочку. Надежда Прохоровна попыталась заметить негодяя, в полете бросив взгляд под мышку… И очень неловко приземлилась на кучку мусора, до этого невидную в бурьяне.

…Кокетливая шляпка зацепилась за сухой прошлогодний стебель чертополоха и висела над бабой Надей, подобно белому флагу капитуляции. Сухая черная земля щедро облепила влажные от испарины ноги, только чудом не достигнув поцарапанных коленей, Надежда Прохоровна сидела на кучке мусора в самом центре крапивно-бурьянного моря, как на острове, и готовилась — заплакать.

Сердце колотилось, словно пойманный в ладони мышонок, в носу щипало, баба Надя смахнула рукой подступающие слезинки и тут же ее отдернула — тонкая сухая пыль разрисовала пальцы черными разводами, теперь, наверное, так же и лицо располосовано…

Вставать не хотелось совершенно. Обида придавила бабушку к земле. Валявшиеся вокруг нее выгоревшие обертки, фантики, газетные обрывки очень соответствовали обстоятельствам, Надежда Прохоровна чувствовала себя разрушенной кучей старого хлама и собиралась уже горько взвыть в полную силу.

Может быть, кто-нибудь услышит бабушку в крапиве, протянет крепкую руку, вытащит из порослей! Может быть, пройдет мимо добрая душа, поднимет, отряхнет…

Но только мухи громко жужжали в потревоженных зарослях.

Надежда Прохоровна приказала себе не распускаться и прекратить сопли, подняться, отряхнуть парадное платье и немного оттереть лицо подолом.

Для ног сгодился лопух, разросшийся у покосившегося забора. Баба Надя сдернула со штакетины чертополоха совершенно непострадавшую шляпку и подумала — как дивно будет смотреться в перепачканном платье, с содранными коленками, но зато в шляпе…

Курам на смех дивная картина. Горожанка, етицкая сила. Приехала. Думала — без нее здесь не обойдутся…

Горькие мысли сбивали ритм шага, Надежда Прохоровна плелась по узкой кривобокой улочке в сторону единственной площади поселка и совершенно не оглядывалась по сторонам — после пережитого страха на нее накатило непривычное тупое равнодушие, и даже топот за спиной не заставил бы сейчас вздрогнуть. Надежда Прохоровна казалась себе древней развалиной, которую забрось в кусты — никто и не вспомнит. Привыкшая к многолюдным московским улицам, она тащилась по пустынной марсианской улице, и тишина — душила. Опускалась на голову знойным душным покрывалом и создавала впечатление космической оторванности от всего.

Куда все люди подевались?

Куда она идет?

Наверное, в обход магазина, за которым устроилась компания разнузданного молодняка…

Так что ж теперь скрываться-то? Дело сделано. Сумочку тиснули, в крапиву запихнули…

Улетая в бурьян, Надежда Прохоровна, бросив взгляд из-под мышки, заметила только ноги в пестрых камуфляжных штанах и высоких шнурованных ботинках.

А кто в эдакую жару способен толстенные ботинки надеть?

Конечно, только молодняк для форсу. Это они сейчас через одного в любую погоду подобные ботинки носят, камуфляжные портки в них заправляют…

Эх, в недобрый час свернула разнаряженная московская бабка в шляпке за деревенский магазин! Попалась на глаза подогретому пивом молодняку, про покупку утюга с глуховатыми бабками громко кудахтала. (Могла бы попросту объявление на грудь повесить «Богатая бабка с деньгой до магазина шлепает».) Неодобрительные комментарии под нос бурчала…

Сама, можно сказать, нарвалась. Дома-то привыкла быть настороже. (Особенно в дни выдачи пенсий, когда ушлые столичные воришки караулят пришедших в магазин для обмена купюр на продукты бабушек.) Сумочку завсегда цепко держала, по сторонам приглядывала, ворун в витринах не ловила…

А тут расслабилась. Разнежилась на природе, рот раззявила.

Эх, горе горькое! В сумочке и телефон, и деньги, и паспорт! Платочек чистый, любимая помада, что Настенька на женский день подарила…

Скупая слезинка скатилась по пыльной щеке, Надежда Прохоровна шмыгнула носом и вышла на прямую линию к центральной площади.

Тут народу было немного побольше: на линии стоял молодцеватый парень в форме сержанта милиции. Копошился в карманах, судя по зажатой в зубах сигарете, разыскивал там зажигалку.

«Неужто впервые за этот день повезло?» — скупо удивилась бабушка Губкина и добавила шагу. Сержант же, увидев потерпевшую, сигарету моментально из губ выдернул.

— Оп-паньки! — воскликнула отчего-то радостно и удивленно.

Надежда Прохоровна подумала, что радость сия вызвана событием: неопознанная городская бабушка, явно перенесшая нападение преступников и тем самыми внесшая разнообразие в тишайшую поселковую жизнь.

Горестная московская сыщица придала лицу скорбное выражение и ходом умирающей лошади потопала к сержанту.

— Какие лю-у-у-ди! — раскинув в стороны руки, еще больше обрадовался милиционер. — Роза собственной персоной!

Горестная сыщица оглянулась — никакой розы за спиной не выросло, сержант воспринял недоуменное оглядывание за попытку убежать и громко крикнул:

— Стоя-а-ать!! — Подскочил к потерпевшей и цепко схватил за запястье. — Стоять, Роза! Куда собралась?!

Надежда Прохоровна застыла от неожиданности. Выпучила глаза и не сделала даже малейшей попытки выдернуть руку из потных милицейских пальцев.

Коляня, а иных сержантов бабульки на площади не называли, довольно скалился:

— Попалась, голубушка! Снова на гастроль явилась?!

Надежда Прохоровна помаленьку возвращалась в себя. Вернула выпученные глаза на место, потянула занемевшее от тисков запястье…

Но не тут-то было. Милицейская хватка только окрепла.

— Не-е-ет, голубушка! — лучезарно улыбнулся Коля. — Никуда я тебя не выпущу! Ты тетка верткая… — С этими словами он пошарил у себя за спиной, выудил оттуда наручники, и баба Надя тихонько охнула — события развивались чересчур стремительно для истерзанного нервотрепкой мышления. — А ты как думала? — бубнил сержант, пытаясь нацепить «браслеты» на покрытые старческой гречкой руки. — Ты думаешь… — здесь простофили живут? Да? Ротозеи? А здесь тебе — не тут! Не город… Тут за версту чужого человека видно…

Надежда Прохоровна судорожно дернулась.

— Стоять! — вовсе не шутейно приказал сержант и злобно сверкнул серыми, как сельский бык, глазами. — Не дергайся, Роза! У меня не вывернешься!

Надежда Прохоровна разъяренно вскричала:

— Да ты что!! Ты что, совсем, что ль… того?! Пусти, дурак!

— За дурака ответишь, — спокойно и сурово пообещал милиционер, защелкнул на запястьях стальные «украшения» и тычком придал Надежде Прохоровне направление. — Пошли в кутузку, голубушка. Порадуем дядю Диму.

— Да никуда я с тобой не пойду! — попыталась вырваться от сумасшедшего милиционера пенсионерка Губкина и произнесла протокольную фразу: — Вы что себе позволяете?!

— Иди, иди, Розочка, — ухмыльнулся ненормальный Коля. — Нечего тут спектакль устраивать, знаем мы вашего брата, со мной этот номер не выгорит. — Остановился, оглянулся по сторонам. — А где твоя подельница, родная? — спросил почти миролюбиво.

— Как подельница?! — взъярилась баба Надя.

— А с кем ты сегодня работаешь? С Милой, с Зоей? А? Ты думаешь, мы ничего не знаем, да? Ты думаешь, — Коляня больно тряхнул закованные в наручники бабы-Надины руки, — мы вам тут безобразничать дадим?!

Театр абсурда. Сумасшедший дом объявил день открытых дверей и карнавал: ненормальному русоголовому бугаю достался костюм милиционера и наручники в довесок.

Надежда Прохоровна решила умерить темперамент и дождаться встречи с кем-то более адекватным. Спорить с обрадованным встречей сержантом было абсолютно бесперспективно — он волок Надежду Прохоровну по главной поселковой улице с лицом осчастливленного идиота, получившего даром кулек конфет в разноцветных обертках: рот до ушей, фуражка лихо заломлена, чуть ли не пританцовывает от переизбытка чувств…

На площади собирала с прилавка товар одна-единственная старушка в панамке. Увидев конвоируемую, недавно проходившую здесь гражданку в шляпке, сельчанка вытаращила глаза и уронила на ногу немаленький зеленый кабачок. Охнула от боли на весь поселок.

Надежда Прохоровна решила взять ее в свидетели своего недавнего визита на крыльцо милиции, дернулась к ней:

— Вот эта гражданочка…

— Не балуй! — грозным рыком приказал сержант. Вернул конвоируемой прежнее направление, подпихнул к крыльцу отделения. — А ну иди, не то силу применю!

Надежде Прохоровне совершенно не хотелось, чтобы к ней применяли силу. Ей хотелось встретиться с начальством тронувшегося от жары сержанта и задать ему трепку под присмотром капитана Дмитрия Михайловича. «Опозорил бабушку на всю округу! — поднимаясь по крыльцу, наполнялась чувством баба Надя. — В наручниках по всему селу провел, балбес недоразвитый! Сам не представился, документы не предъявил, моих не попросил…»

Сержант толчком распахнул дверь отделения, впихнул Надежду Прохоровну в небольшой предбанник со столом и «обезьянником» и гордо проорал:

— Дядя Ди… Товарищ капитан! Смотрите, кого я тут поймал!!

За письменным столом возле окошка сидел рядовой милиционер и что-то быстро дожевывал. На гладком лице его сиял здоровый деревенский румянец, исключительно пушистые ресницы окаймляли небесно-голубые глаза, яркие пухлые губы удивленно приоткрылись при появлении в дверях «закованной» Надежды Прохоровны. (На коленях рядового, под столешницей, лежала приключенческая книжка в мягкой обложке.)

Тишина и благость только что царили в участке.

Нарядно обшитая сосновыми дощечками дверь начальника отворилась, в приемную вышел шеф Михалыч. Невысокий, малость кривоногий мужчина с округлым пузиком и обширной лысиной. Лицо его сыто лоснилось, глаза оглядывали виновников переполоха с присущей чину подозрительностью.

— Товарищ капитан! — вытянулся в струнку ликующий Коляня. — Позвольте доложить! Только что мной была задержана гражданка цыганской национальности Роза Романова! Вот. — Палец сержанта уткнулся в традиционный стенд «Их разыскивает милиция», Надежда Прохоровна поглядела на листок, в который уткнулся сержантский палец… И обомлела. Аж ноги подкосились, не выдержали веса нового испытания, поскольку на стене висел — ее рисованный портрет.

Кроме пылающе-красной подписи «Внимание!», никаких букв баба Надя разобрать не смогла, так как огорчилась очень сильно, а очки пропали вместе с сумкой. Но сомневаться не приходилось — на портрете ее, по всей видимости, прозывали Розой Романовой.

Нельзя сказать, насколько сама разыскиваемая однофамилица последней императорской семьи была похожа на портрет — может быть, и вовсе не походила. Поставь ее под стенд, любой постовой милиционер мимо пройдет.

Но тот же постовой моментально сцапает Надежду Прохоровну — портрет как будто с карточки в ее паспорте списывали!

— Дядя Дима! — захлебывался тем временем сержант в энтузиазме. — Остановился у Кривого переулка закурить, поворачиваю голову… Глядь! Роза самолично выворачивает! И так, знаете ли, идет, как будто это не она, как будто просто так гуляет! Ну я ее, понятно дело, в наручники и к вам. Она ведь в позапрошлом году в райцентре у наряда удостоверение сперла, помните? Так я ее… того — обезопасил!

Дядя Дима довольного сержанта не перебивал. Осматривал Надежду Прохоровну, как драгоценный экспонат в музее искусств, любовался скульптурой «Бабушка в наручниках».

— Нет, ну вы представьте! Только вчера из района предупредили — к вам может Роза на «гастроли» отправиться, а она уже тут как тут!

— А где вторая? — включился наконец капитан. — Вторую поискал? Роза одна не работает. Пока она старушек убалтывает, вторая тетка по шкафам шарить должна.

— Не было никого, — четко отрапортовал Коляня. — Одна Роза.

— Та-а-ак, — протянул начальник. — Давай запихивай ее к Козлову и пойдем искать. Кудрявцев!

Румяный рядовой подскочил на стуле. (Приключенческая книжка громко шлепнулась на пол, и тот ее стыдливо ногой под стул переправил.) Зазвенел ключами от «обезьянника»…

— Да вы что!!! — очнулась баба Надя. — Куда вы меня запихиваете?!

— Куда следует, — довольно разулыбался капитан. — Давай, Володя, не медли, нам еще ее подельницу выловить надо.

— Какую подельницу?! Вы что — с ума сошли?! Я Надежда Прохоровна Губкина из Москвы! Меня подполковник Суворин из МУРа знает!!

— Ага, — зловредно согласился капитан. — А также наш майор Панищев, подполковник Александров и старший лейтенант Татарский, чью бабушку ты этой зимой в райцентре «обнесла». Запихивай ее, Володя.

Володя мотнул головой, отпер «клетку»… Надежда Прохоровна вцепилась в ее прутья с наружной стороны и гневно пробасила:

— Имею право на один звонок!

— Американских боевиков насмотрелась, — довольно констатировал Володя и попытался отцепить бабушкины пальцы от решетки.

— Разрешите мне позвонить домой! — вопила баба Надя. — Я вам докажу, что я никакая не Роза, а Надежда Прохоровна Губкина! Пустите! У меня документы украли!!

— Ага, — снова кивнул милицейский начальник. — Мы тебе позвонить дадим, а через полчаса твой табор наше отделение в кольцо возьмет. И после этого окажется, что ты трижды мать-героиня и имеешь на иждивении шестнадцать хромых невесток и двадцать восемь внуков. Ученые — знаем! Твои шум поднимут, мы тут от детского рева и их визга оглохнем!

— Да никакая я не Роза! — взмолилась бабушка Губкина, цепко держась за прутья, поскольку никакого желания сидеть на лавочке «обезьянника» в ногах похрапывающего пьянчуги Козлова не имела. — Ну посмотрите, разве я похожа на цыганку?! — взмолилась она. — Я — русская! Надежда Прохоровна Губкина!

— Это мама у тебя русская была, — вновь согласился капитан и показал глазами на портрет на стенде. — Потому тебя, «представительницу собеса», в дома и пускали. Русская ты только по виду. Хватит препираться, гражданка Романова, попались — так имейте силы вести себя достойно! — Капитан дядя Дима нравоучительно задрал палец к потолку и сходил в кабинет за фуражкой, пока его подчиненные отдирали бабушку от прутьев и пропихивали в клетку.

Следует заметить, что на последнем этапе баба Надя была вынуждена сдаться под гнетом обстоятельств — шибко торопящиеся на розыски преступницы милиционеры нервничали, могли впопыхах и тумаков надавать. Сыщица вошла за решетку, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза.

Ненормальный день. Все в одну кучу смешалось: и парни в лесу напугали, и сумочку отобрали, и за цыганку-мошенницу приняли…

Фельдмаршал еще этот — чтоб ему пусто было! — в райцентр умчался, другого времени не нашел!

И что теперь делать? Кому звонить, кого на помощь звать? Эти балбесы несуществующую подельницу Розы всем отделением до ночи искать будут… Умаются. И бабку возле алконавта уморят…

Надежда Прохоровна потерла виски — туда пробиралась нешуточная головная боль, представила, кому могла бы позвонить на домашний или рабочий телефоны, которые на память знала, и расстроенно констатировала: если эти балбесы и в самом деле пробегают по поселку до самых потемок, майор Дулин уйдет домой, а его мобильного телефона немолодая бабушка наизусть, разумеется, не помнила. (Кстати сказать, Алеша говорил, Дулин и вовсе в отпуск собирался.) Придется звонить себе домой, просить Софу разыскать Алешку, который каждый вечер прогуливаться с Настенькой наладил, чтобы тот разыскал майора, который разыскал бы подполковника Суворина из МУРа, чтобы тот позвонил самолично в поселковое отделение — для пущего эффекта. Суворин — чин. Дулин, конечно, тоже товарищ авторитетный, но все же не подполковник из знаменитейшего МУРа. После звонка оттуда бабу Надю с извинениями до Парамонова доставят и ножкой шаркнут…

Но пока, видать, придется потерпеть.

Надежда Прохоровна недовольно взглянула на храпящего алконавта Козлова — разлегся, как у себя дома на завалинке! Присмотрелась к оставшемуся рядовому…

Шибко общительным тот не выглядел. Спрятал глаза от негодующего взора бабушки в книжку и старательно изображал наплевательское отношение к разгневанной злоумышленнице в кутузке.

— Молодой человек, — культурно привлекла его внимание бабушка Губкина. — Товарищ рядовой…

Тот даже ухом не повел. Уходя, капитан дядя Дима предупредил строжайше — на разговоры с опытной мошенницей не вестись, она такой молоденький состав как семечки щелкает… Так что Надежда Прохоровна минут пять безрезультатно взывала к общению: просила дать ей телефон, созвониться с Москвой, пока, наконец, осененная идеей, не завопила:

— Товарищ рядовой Владимир! Наберите, пожалуйста, номер участкового в Сельцах! Он меня знает! Я Надежда Прохоровна из Москвы, у меня документы украли!

— Ага, сейчас, — пробормотал рядовой Володя, — только козырек у фуражки начищу…

Прогресс. Рядовой оторвался от книжки и поглядел на подозреваемую гражданку:

— Долго думала? Участкового ей из Сельца вызвать…

— Не надо вызывать! Хотя бы позвоните!

— А еще сфотографировать и фотку по факсу выслать, да? — догадливо прищурился рядовой. — Сиди уже! Твой портрет и так в каждой деревне есть!

Надежда Прохоровна примолкла, вспомнив, чем закончилось ее знакомство с участковым Кузнецовым, и решила, что тот вряд ли обрадуется известию о том, что до поселкового отделения грозная жаловальщица все-таки добралась.

Решит Андрюха, что баба Надя «стучать» на него отправилась, но почему-то неудачно. Всех собак повесит. И от себя чего-нибудь нелицеприятного добавит из вредности да от испуга. Чтоб, значит, меньше ей веры было.

Но что же делать?! Ждать, пока Матрена разыскивать начнет?! Пока по отпечаткам пальцев убедятся, что никакая она не Роза?!

Так кто ж здесь отпечатки-то возьмет… Тут, поди, и приспособлений-то никаких нет, не то что специалистов.

Ох, горюшко ты горькое! Надежда Прохоровна шумно вздохнула, пихнула коленом ногу алконавта с единственным тапком, вторая была босая — подвинься, хоть посидеть немного! — нога упала с лавки, и алкоголик возмущенно хрюкнул. Раскрыл мутноватые заплывшие глазки и разродился текстом:

— Нинка, мать твою! Куда прешь, зараза?!

Удивленно обшарил глазами потолок, еще больше удивился, заметив решетку… Скосил глаза налево:

— А-а-а, выкидыш свинячий… и ты тут?.. Чего сидишь? Отъел харю на ментовских харчах…

Своеобразное одностороннее общение с применением нецензурной лексики продолжалось довольно долго. Алконавт Козлов витиевато прошелся по всем достоинствам и недостаткам рядового, в кои включил и девичий румянец, и гладкие щеки, и даже пушистые ресницы. Припомнил какой-то давний случай с помойным ведром. Девчонок в бане…

Володя наливался пунцовым цветом и стойко продолжал читать. Уши его пылали, как раскаленные листы железа, под румяными щеками желваки сновали, предел терпению пришел, когда Козлов изобретательно коснулся ближайших его родственников.

Шумно выдвинув верхнее отделение стола, рядовой выхватил оттуда главный милицейский инструмент — прорезиненную черную дубинку и кинулся к решетке:

— Ну все, Свирид!! Ты допросился!!

Свирид глумливо хрюкнул, попытался присесть на лавочке…

Колыхание вместительного брюха пьянчуги вызвало отвратительный эффект: из раскрытой для матюга пасти вырвался длиннющий рвотный фонтан свекольного цвета, и всем присутствующим сразу стало понятно, чем закусывал вчера Свирид Козлов. Конкретно же: борщом и макаронами.

Фонтан ударил по прутьям узенького «обезьянника», распался на гадкие жирные части — Володька умудрился подпрыгнуть и раздвинуть ноги в совсем не форменных сандалиях…

— Ну все, Козел, — сказал он, обиженно разглядывая забрызганные штаны. — Ну все…

Надежда Прохоровна в брезгливом ужасе прижалась к стенке, перепачканный милиционер впопыхах путался с ключами… Грозил, вопил, дубинкой ухитрялся еще потряхивать…

Когда решетчатая дверца поддалась его вибрирующим от бешенства пальцам, дебошир Козлов уже сидел на лавке. Утирал, точнее, еще больше пачкал лицо и ждал удара прорезиненной дубинкой.

Запах в небольшой комнатушке стоял невыносимый!! Хоть не дыши и падай замертво!

Надежда Прохоровна подобрала живот и платье и, чтобы не попасть под драку, встала параллельно стене.

Но полноценной ожидаемой драки, впрочем, не случилось. Едва неопытный рядовой проник в «обезьянник», Козлов пружинисто подпрыгнул с лавки и, словно американский футболист, ударил противника башкой в живот.

Удачно получилось, мелькнула мысль у Надежды Прохоровны. Не иначе раньше была возможность потренироваться.

Как два дерущихся кота, противники скатились к нарядной двери в кабинет начальника. Сбитый дерущимися цветочный горшок свалился с подоконника милиционеру на голову, глаза его припорошило землей…

Прощай, герань, отрешенно погрустила баба Надя.

Тут надо заметить, что, как только пришло время действовать, Козлов прервал вещание, замолк и елозил на рядовом, трудолюбиво и молча выдирая у того дубинку.

— Ах ты… ах ты… — пыхтел Володя, держа одновременно и дубинку, и воротник рубашки правонарушителя.

Козлов оттолкнулся от поверженного рядового, ловко встал тому на грудь коленями и прыгнул сразу через половину предбанника прямиком к входной двери, оставив рубашку в руках закона.

Рядовой еще какое-то время возился на полу. Нашаривал закатившийся под тумбочку главный милицейский инструмент. Но когда нашарил и вскочил на ноги, большого толка из этого не вышло: пробегая мимо решетки, Володька поскользнулся на свекольном фонтане, рухнул поперек предбанника и секунд пять брезгливо выискивал глазами место, куда опереться ладонями.

То, что он при этом говорил, не напечатает ни одна, даже очень желтая газета. То, что он обещал сделать с удравшим правонарушителем, когда поймает, баба Надя побоялась даже представить.

Свирид же Козлов (Надежда Прохоровна видела это в окошко) за это время успел проскочить половину площади и резво приближался к углу магазина.

Володька выскочил на крыльцо отделения, засек улепетывающего за магазин алконавта и ринулся вдогонку. Свирид скрывался за углом под разухабистый свист веселых малолеток, выведших двухколесный транспорт на вечернюю пробежку.

В отделении милиции в полновесной тишине остались только баба Надя и последний Свиридов тапок.

Надежда Прохоровна осторожно отлепила спину от стены, посмотрела на раскрытую дверь и подумала: а почему бы и не прогуляться?.. Хотя бы выйти на крыльцо… Сидеть здесь, что ли, в эдакой вонище…

Аккуратно обойдя размазанный по полу вчерашний борщ с вкраплениями макарон, Надежда Прохоровна вышла на крыльцо, индифферентно обмахиваясь ладошкой, постояла, оглядывая окрестности…

С площади исчезли даже малолетки. Судя по улюлюканью и крикам, несущимся издалека, Свирид успел удрать куда-то в район «марксистских» домов, «детишки» двинулись вслед за зрелищем и поддерживали его побег залихватским посвистом, судя по которому беглец пока довольно успешно улепетывал от рядового…

Надежда Прохоровна сделала один шажок вниз по ступеням, второй…

Достигнув мостовой, она на подгибающихся ногах, с прямой спиной прошагала метров двадцать до поворота на старую дорогу к Парамонову…

Поразительно, что в голове ее не появилось ни единой мысли. Славный побег «Розы Романовой» из-под ареста прошел под девизом: «Сама не поняла, как это получилось».

Пятьсот метров открытого поля Надежда Прохоровна проскочила в совершенно курьерском темпе. Не озираясь, не отвлекаясь на призывы очнувшихся извилин, мечтала об одном — добраться до опушки не переломав на колдобинах ноги.

И повезло! В невысокую поросль кустов влетела на целых ногах, стрелою Робин Гуда!

Укрылась под их сенью, оглянулась назад — пустое прожаренное солнцем поле без всяких признаков погони, и, как подкошенная, рухнула на землю.

Ощущение жизни и наступившего наконец-то везения пришло в момент, когда совсем очнулась, отдышалась и поняла, что под платье не залезло ни единого муравья, ни одна муха не села на взмокшее лицо. Надежда Прохоровна уютно лежала на теплой травке, на этот раз в прекрасном отдалении от муравьиных троп, и впитывала благодать свободы.

СВОБОДА!!! СВОБОДА!! СВОБОДА!

Осталось только осторожненько добраться до Парамонова, с невесткиного телефона позвонить в Москву домой и попросить Алешку разрешить «цыганский» казус с помощью тяжелой милицейской артиллерии.

«Я все сделала правильно», — похвалила себя Надежда Прохоровна. Местное отделение милиции так впечатлило многошумное свидание с цыганским табором, что вряд ли «дядя Дима» согласился бы позволить «Розе» хоть один звонок. О том, что приехала Надежда Прохоровна конкретно в Парамоново, заикнуться она не успела, так что можно предположить — погоня, если она будет, уйдет в другую сторону, к шоссе.

Баба Надя поднялась с травки, тихонько охнула — многовато для ее пожилых костей сегодня вытерпеть пришлось! — и, припадая на одну ногу, поковыляла по ухабистой дорожке.

Дневная жара почти не спала, но вечерняя прохлада уже выбиралась из-под каждого куста. Зловредные мухи радостно приветствовали теплокровного путешественника в родимых зарослях, сопровождая бабу Надю ликующим многоголосым звоном — Надежда Прохоровна три ветки об себя истрепала, пока с этим хором боролась, до Синявки добираясь!

Ее остывающая голова привычно собирала и систематизировала факты, от которых прежде сыщица отмахивалась.

Не любила Надежда Прохоровна делать преждевременные выводы. Много раз убеждалась — начнешь все собирать в цепочку, не уточнив связующих звеньев, напутаешь и такой узел затянешь — концов не найти!

Нельзя поспешно подводить итог, не выяснив всю подноготную сущность происшествия. Сначала — узнай, разведай, с народом потолкуй! Народ ведь он — глазастый (особенно в деревне). Он, если с толком расспросить, сам все расскажет, все укажет, только систематизировать поспевай…

Но если все же сделать скороспелые выводы, то парамоновское дело выглядит куда как отвратительно.

Смотрим по пунктам:

Первый. Примерно с месяц назад в деревне начали таинственно исчезать кролики и куры.

Второй. В той же деревне неделю назад убили алкоголика Мухина.

Третий. В доме Матрены Губкиной произошел секретный обыск. (Почему именно обыск? Да потому, что ничего ценного при этом не пропало, хотя денежки и золотишко было.)

Четвертый. Парни в лесу, которым неким «академиком» приказано сидеть тихо до поры до времени.

Пятый. Нападение на нее в поселке может быть одним из звеньев этой цепочки. Сейчас, топая по лесу, Надежда Прохоровна хорошенько припомнила молодежную компанию за магазином: ни на одном из ребят не было камуфляжных брюк, а только сплошь коротенькие шорты. Подростки соблюдали летнюю форму одежды, никто из них не выделялся высокими шнурованными ботинками и пестрыми портками. А это наводит на мысль — Надежду Прохоровну отследили «лесные братья».

Зачем?

Вопрос вопросов. И прежде всего, на ум приходит рассказ таксиста, когда она ехала в Парамоново. По его словам выходит, что вскорости возле деревни пройдет газовая магистраль, построят какой-то «то ли консервный, то ли битумный» завод…

Значит, речь идет о земле. И бумагах, за которыми могли залезть к Матрене для проверки.

И лесные парни в таком случае могут быть рейдерской группой, которая должна припугнуть деревню.

Логично получается?

Вполне. Если верить страшноватым газетным статьям и телевизионным передачам, борьба за обустроенные земли идет нешуточная.

Но вот какая штука — по словам Фельдмаршала, почти все пахотные земли вокруг Парамонова взяты Сычами в аренду. Так что если за кого бы и взялись в первую очередь, так это за них, новорусских фермеров.

Надежда Прохоровна остановилась возле покосившейся березы, придерживаясь за дружелюбно согнутый ствол, вытряхнула камешек из левой босоножки…

«А почему я, собственно, решила, что к Сычам еще никто не наведывался на предмет переуступки земель? Сычи ведут себя весьма странно… Чего-то таятся, скрытничают… Что с ними происходит?

Может быть, отставного прапорщика уже не только участковый Кузнецов за жабры взял? Может быть, Кузнецов вообще на стороне рейдеров давненько действует? Чего ему какое-то Парамоново, Сельцо пока не трогают, а денежка хорошая капает…

Н-да, ситуация. Тут и в самом деле без подполковника Суворина не разобраться… Пристукнут Матрену темной зимой, никто неделю не схватится, пока Полкан не окочурится и лаять перестанет… Что бы там Суворов ни говорил о дружном деревенском житье в долгие зимы, бывает всякое».

Надежда Прохоровна постояла с минутку, поглядывая сквозь ветки березы на легкие желтые облачка… Подумала…

А как быть с сиреневой бабы Глашиной юбкой на фотографии Карпыча?

Куда она вписывается?

В рейдерские дела — навряд ли. Туда только убийство горлопана и задиры Мухина отлично вписывается: пристукнули, чтоб под ногами не путался. Смерть алкаша, похожая на бытовуху, обычно расследуется спустя рукава — берут первого же собутыльника, что под руку попался, или в архив списывают.

А вот Глафира Терентьевна, знаменосица-орденоносица наша славная… Ее-то чего поздней ночью на чужой огород понесло?! Чего «гордость КПСС» у чужих клеток забыла?!

Надежда Прохоровна вздохнула тяжко, оттолкнулась от березы и потопала дальше. Мысли в голове копошились одна другой страшнее и гаже!

Сыщица добрела до Синявки, спустилась по крутому бережку возле моста до самой воды и, погрузив босые ступни в прохладный поток, блаженно зажмурилась — красотища-то какая!! Водичка чистая, прозрачная, вокруг пальцев серебристые мальки снуют — щекотно!

Решив отмыться от черной крапивной грязи, Надежда Прохоровна добралась до пышных ивовых кустов, скинула платье и начала отмываться сверху вниз, от пыльных щек до поцарапанных лодыжек.

Водичка приятно освежала тело, еще теплое вечернее солнце не позволяло замерзнуть, над камышами стрекозы крыльями трещат, и мухи куда-то исчезли.

Красота! Та, за которой сюда и вернулась через столько лет!

Закончив процедуру, Надежда Прохоровна повернулась назад, протянула руку за платьем, повисшем на ивовой ветке…

Сквозь серебристую листву на бабу Надю в упор таращились глаза.

— А-а-а!!! — завопила пожилая купальщица и как была — в исподнем целомудренно розового цвета — рухнула в речку! — А-а-а!! — вопила, захлебываясь, отфыркиваясь и по-собачьи барабаня руками по воде, отчего стрекозы бросились врассыпную, а мальки ушли на глубину…

До противоположного берега проплыла в том же параолимпийском темпе. Забилась в камыши и мокрой уткой стала испуганно обшаривать глазами огромную разлапистую иву с сиротливо висящим на веточке нарядным (еще несколько часов назад) парадным платьем.

— Ей! Кто там есть?! Не балуй!! Я тут не одна! — И что было мочи завопила: — Алеша, Вася, Карпыч!! Идите сюда, я выкупалась!!

То ли хитроумное поведение помогло, то ли глаза вообще в ивовых кущах померещились, но заросли даже не колыхнулись.

Минут десять, замерзнув и клацая зубами, просидела баба Надя в камышах — платье никто не стащил и через видный отсюда мостик никто не перешел…

Понять, что испытала в тот момент Надежда Прохоровна, сможет только женщина, хотя бы раз побывавшая в подобном положении. К тому же переживая до этого еще два шоковых испытания за неполные пять часов.

Через десять минут Надежда Прохоровна осторожненько добралась до ивы… Цапнула с илистого бережка сандалии, зажала ремешки в зубах; сдернула с куста платье и намотала его тюрбаном на голову…

Ноги, к огромному бабы-Надиному облегчению, при вторичном «заплыве» не свело.

Доплыла.

Вышла сквозь камыши на берег и, не отжимая белье, прямо на мокрое тело стала натягивать парадное платье.

И разумеется, запуталась. Мокрое платье прилипло к спине, подол скрутился в жгут и стиснул подмышки, верхняя часть платья застряла над головой удушающим куполом…

Что в этот момент пережила Надежда Прохоровна… поймет вообще любая женщина.

Чуть не задохнулась! Кое-как выпуталась.

А когда выпуталась, почти заплакала — сплошное невезение, а не день! В такие дни лежат на постели и даже пульт от телевизора не трогают — сломается он сам или телик, к чертовой матери, взорвется!

Этот день в календарике на следующий год надо обвести черным кружком и приказать себе не двигаться, подумала сыщица. До туалета и в постель обратно! Все острые предметы с пути убрать!

…Оглядываясь на каждый звук, на малейший скрип дерева и шорох в траве, добралась перепуганная бабушка до заросшей кустами дороги и припустила по ней что было духу!

За каждым кустом мерещились ей глаза, чужие злобные взгляды настегивали спину жгучими хлыстами, присутствие людей в лесу ощущалось совершенно отчетливо, Надежда Прохоровна ставила очередной рекорд для возрастных спортсменов и явно побеждала в категории «за семьдесят» по бегу по пересеченной местности!

На опушку выскочила перепуганной ланью лет восьмидесяти. За пять минут на четыре года состарилась!

Отошла от леса на безопасное расстояние, резко оглянулась!..

Возле пенечка, на который присела по дороге в поселок, мелькнула согнутая мужская фигура и скрылась в густом подлеске.

Мамочки родные! Не померещились глаза в ивняке!

Надежда Прохоровна поняла, что рано успокаиваться, и собрала остатки сил для марафонской дистанции.

* * *

Патриархальную тишину Парамонова нарушало только слабое потявкивание Бурана за бабы-Глашиным забором. Надежда Прохоровна брела по пыльной улице деревни, едва перебирая ногами; Матрена, поджидавшая невестку возле калитки палисадника, удивленно округлила глаза и распахнула дверцу настежь: у Нади был такой вид, словно сама она и щеколду отодвинуть не сможет.

— Как сходила? — озабоченно спросила гостью.

Та только рукой махнула, доковыляла до сеней, зачерпнула полный ковшик воды из бидона и пила так долго, что хватило бы напиться верблюду, пересекшему аравийскую пустыню.

— Надо на чердак слазать, — полюбовавшись на невестку, пробормотала Матрена Пантелеевна загадочную фразу и пошла в дом подогревать обед.

Или ужин?

За столом Надежда Прохоровна, прежде всего, попросила налить большую рюмку самогону. Просьбу объяснила странновато — в воде промерзла, как бы воспаление легких не схватить, надо бы предохраниться…

И только заев две кряду рюмки щавелевым супом, взялась за рассказ о сегодняшних приключениях.

Мельком упомянула о парнях в лесу. Упоминать о ножике и ползании в трубе не стала. Сказала только — видела, решила сходить в участок, попросить, чтоб у тех проверили документы. Довольно детально поведала о неприятной встрече с деревенской молодежью и пропаже сумочки, уже посмеиваясь, доложила о «цыганской» путанице. Про то, как кто-то крался за ней по лесу до самой деревни, тоже умолчала. Матрена женщина немолодая, с нее довольно и почти нестрашного (в сравнении с остальными происшествиями) нападения на сыщицу в поселке. Кража сумочки, которую не скроешь, и так заставила золовку громко охать и прижимать ладони к сердцу. Когда же Надежда Прохоровна дошла до описания схватки Свирида Козлова с представителем закона, Матрена Пантелеевна укоризненно поморщилась:

— Опять Свирид в запой ушел, бедная Нина Сергеевна — столько лет с ним мается…

— Ну, теперь, надо думать, отмаялась, — глубокомысленно и опытно заявила московская гостья. — После драки с милиционером и побега ему на полную катушку отвесят.

— И не думай! — отмахнулась золовка. — Он электрик — золотые руки. Его начальство птицефабрики на вес золота ценит.

— Так пьет же…

— А кто не пьет? — произнесла сакральную фразу Матрена. — Этот хоть раз в полгода запивает, а остальное время работает, как проклятый. Ценят его в поселке, сквозь пальцы на безобразия смотрят. Он ведь пока трезвый — душа человек, но вот как выпьет… в полную противоположность превращается! Грубит, гадости каждому встречному в лицо сыпет… Как будто два человека в одном Свириде живут: один хороший, мягкий, трезвый, другой — свинья свиньей! Вот Нина Сергеевна и сдает мужика в кутузку каждый раз, как тот напиваться начинает. Продержит его Михалыч сутки до полного отрезвления и домой, жене возвращает.

— Так нынче ж он сбежал! Подрался!

— В первый раз, что ли? — фыркнула Матрена. — Позапрошлой зимой его все отделение ловило, Свирид от них босиком по снегу убегал. Насилу изловили.

Надежда Прохоровна поудивлялась деревенскому долготерпению — Алешка, пока в убойный отдел под начало Дулина из участковых не перешел, с такими вот «хорошими мужиками» круто разбирался. Поскольку знал отлично — все эти дебоширства мелкими безобразиями до поры до времени остаются.

Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом… Надежда Прохоровна допила остывшую чашку чая и сказала так:

— Давай-ка, Мотя, телефон. Буду в Москву звонить, Алешку о помощи просить.

Разобраться с кнопочками телефона получилось только после того, как Матрена одолжила невестке свои очки, взамен украденных вместе с сумочкой. Огорченная Надежда Прохоровна дозвонилась до огромной коммунальной квартиры в Москве, где соседи давно стали необычайно дружной семьей, и слушала безответные гудки, несущиеся из трубки. Когда включился автоответчик, связь баба Надя прервала.

— Не берет никто, — пробормотала задумчиво и попробовала представить, куда подевались домочадцы.

Сегодня пятница. Если часы с кукушкой не врут — половина восьмого вечера. Арнольдович уже должен с работы в университете вернуться, Софа его ужином кормит…

Или… уговорил все же жену профессор поехать к друзьям на дачу на выходные? Вроде бы был об этом разговор, да скромница Софа все упиралась: «Неудобно, неудобно»…

Алешка с Настей это — понятно. Вышли прогуляться и по пятничному времени могли на танцы куда-то заскочить, дело молодое. Вернутся только под утро, рухнут спать…

Может быть, позвонить кому-нибудь из соседок-подружек, у кого-то должен быть Сонечкин номер мобильного?

А смысл? Ну дозвонится она до Софы. Испортит той хороший вечер у приятных людей известием о краже телефона, беспокойство доставит…

Наврать, что ли, что телефон сломался?

А зачем тогда просить, чтобы Алешка по Матрениному мобильнику срочно на связь вышел?

Софа начнет расспрашивать, потом обидится, что правду ей не сказала, обманывала. Тихоновна — дама щепетильная, дворянка. У нее в голове так много напутано, чего Надежда Прохоровна, по правде сказать, и половины не понимает…

А Бог с ними! Пускай хорошие люди как следует погуляют! Поселковые милиционеры за бабушкой не нагрянули, а это значит, что либо Володька рассказал об ее просьбе созвониться с участковым Кузнецовым, а капитан после побега «Розы» так и сделал — выяснил, что пойманная «цыганка» на самом деле Надежда Прохоровна (зачем тогда в Парамоново ехать, самим позориться — бабульку удержать не смогли, и бабушку срамить?..), либо Володька не доложил об этой просьбе, и милицейские продолжают ловить мошенницу в бестолковом отдалении от парамоновских красот…

Что, впрочем, небольшая разница. Не приехали и — хвала Всевышнему.

Надежда Прохоровна снова дозвонилась до своего дома, продиктовала на автоответчик сообщение для Алешки и просьбу сразу же перезвонить ей по такому-то номеру и, отключив связь, подумала — раньше завтрашнего полдня звонка ждать нечего. Молодежь с гулянки поздно вернется, трезвонить ночью бабушке не станет, отзовутся, когда выспятся.

О том, что дело архисрочное, Надежда Прохоровна упреждать не стала, время терпит. Никто ее пока не арестовывает, а если даже попытаются — деревня во главе с Матреной отстоит, мигом докажет, кто тут есть «цыганка Роза». У бабы Нади даже мысль мелькнула: а стоит ли вообще Алешку беспокоить да занятых людей от дела отрывать? Может быть, взять завтра Матрену и Карпыча, съездить в отделение, заявление о краже сумочки написать…

Потом подумала и решила — стоит. Есть у Надежды Прохоровны что сказать поселковым милиционерам, и для этого звонок от подполковника из МУРа очень кстати придется. Не любила баба Надя попусту воздух сотрясать, через упертые лбы пробиваясь. Сталкивалась уже с милицейским недоверием к пенсионерским мозгам.

А вот для того, чтобы разговор с «дядей Димой» прошел, не цепляясь за некоторые непонятки, надо поспеть еще кое-что сделать. Надежда Прохоровна поблагодарила золовку за ужин, сказала, что хочет немного подумать на свежем воздухе, и, как была в простеньком ситцевом халате, вышла на улицу.

На этот раз калитка в высоченных воротах дома Сычей была не заперта. Московская бабушка вежливо постучала в дверь, крикнула «К вам можно?!» и, не дожидаясь отклика, перешагнула высокую железную планку-порог.

В тенистом уголке двора с книжкой на коленях сидела младшая Сычиха да за играющими в песочнице детишками приглядывала. Большие голубые глаза Маринки обеспокоенно уставились на гостью, по лицу облачком страх промелькнул…

«Андрюха отзвонился, — догадливо решила баба Надя. — Сообщил, что московская сыщица по дворам шныряет, везде длинный нос сует».

— Здравствуй, Марина, разговор есть, — останавливаясь возле лавочки и нависая над отъевшейся на центнер молодухой, сказала Надежда Прохоровна.

— Здрасте, — сипло отозвалась прапорщикова дочь.

— Дениска — дома?

— Не-а. У отца трактор в поле заглох, пошел помочь…

Голубые глаза смотрели на бабу Надю снизу вверх, широкое молодое тело подобралось, Маринка ждала опасного вопроса и отчаянно трусила.

Надежда Прохоровна хмыкнула тихонько и задала вопрос:

— Помочь мужу хочешь?

— Хочу… — кивнула Маринка и опомнилась: — А в чем?

— Мотоцикл вернуть.

— А-а-а… какой мотоцикл? — не слишком умело заюлила младшая Сычиха.

— Тот, который у вас Кузнецов как взятку затребовал.

— Чего-о-о-о?! Какая взятка, какой…

— Цыц! — прикрикнула Надежда Прохоровна. Маринка съежилась окончательно и заткнулась, испуганно поблескивая глазищами — ни за что родного мужа не сдам! Идите откуда явились!

По большому счету, к подобному отпору московская бабушка была вполне готова. Повздыхав сочувственно, Надежда Прохоровна опустилась на скамеечку рядом с молодой мамашей и повернула разговор чуть-чуть иначе:

— Ты хочешь мужа от подозрений избавить, а, Марина?

— А какие подозрения? Что старый мотоцикл родне отдали, что ли? — не сдавалась упертая прапорщикова дочь. — Дениска машину купил, на нем уже давно не ездит — чего без толку в гараже пылится? Племяннику радость, парень моло…

— Ты, Марина, прекрати юлить, — перебила ее бабушка. — Ты вот о чем подумай — если какой-то обормот один раз от дармовщинки не отказался… так потом совсем обнаглеет — на шею сядет, да? Стоит только один раз такому поддаться, откупиться, всю жизнь подачек ждать начнет. Так?

Сычиха потупила глаза, ковырнула шлепанцем землю…

Пронимает, догадалась баба Надя. Девочка не глупая.

— Ты хочешь помочь мужу? — с нажимом повторила Надежда Прохоровна, и Марина, так до конца и не отваживаясь на признание, неуверенно пожала плечами. — Детей сможешь на десять минут оставить?

— Смогу, — тихо проговорила Марина и громко крикнула: — Баб Галь, выдь на минутку за малыми присмотреть! Мне отойти надо!

Надежда Прохоровна не стала дожидаться, пока из дома выйдет прабабушка мальчишек — мало ли, начнет Маринку отговаривать, с московской сыщицей лаяться. Встала с лавочки и вышла за ворота.

Дом Феди Мухина неуклонно зарастал крапивой, сорняками-лопухами… Камень под окном спрятался за поднявшейся травой. Надежда Прохоровна встала на него, пошатываясь, отодрала фанерный лист и, обернувшись к Маринке, сказала вот что:

— Сейчас, Марина, мы будем проводить следственный эксперимент. Знаешь, что это такое?

— Угу, — очумело тараща глазищи, согласилась молодуха.

Надежда Прохоровна одобрительно кивнула, осторожно слезла с валуна и, потирая поясницу, сказала:

— Я твоего Дениску видела. Вы с ним почти одного роста?

— Да, — уже с готовностью заинтригованно мотнула головой прапорщикова дочь. — Пять сантиметров разницы.

— А телосложение почти одинаковое, — под нос себе задумчиво пробормотала баба Надя и предложила: — Лезь, Маринка, на камень, просовывай руку в дырку и пытайся открыть верхний шпингалет.

Уже нервически похихикивая, младшая из Сычих взгромоздилась на булыжник — тот под ее весом ощутимо просел, попробовал в земле немного утопиться, Маринка просунула в дырку руку до самой подмышки и минут пять старалась дотянуться до шпингалета.

Ишь, как ради мужа старается, восхитилась баба Надя. Взмокла вся!

Сычова дочь пыхтела, пропихивая в узковатую дырку пышное плечо, затем зачем-то попробовала сначала голову туда просунуть, подпрыгнула на камушке… и в результате так застряла, что еле выдралась назад уже с поцарапанной шеей.

Надежда Прохоровна даже ее зауважала маленько.

Секунд на пять.

Маринка послюнявленным пальцем потрогала царапину у ключицы, полюбовалась отсутствием на нем крови и глубокомысленно высказалась:

— Нет, баб Надь. Отсюда не попасть, надо в обход дома идти, через сарай попробовать.

— Чего попробовать? — искренне изумилась Надежда Прохоровна.

— Так в дом попасть, — бесхитростно ответила сельчанка и помассировала ободранное плечо.

— Зачем?

— На место преступления. Эксперимент производить.

Надежда Прохоровна пораженно замолкла. Голубые Маринкины глаза честнейше хлопали и выражали всецелую готовность помочь в расследовании, отмазать мужа и вернуть мототехнику обратно в пыльный угол гаража.

— А твой муж в доме был? В ту ночь… — попробовала подтолкнуть, не потеряла надежды городская сыщица.

— Не-а, — истово замотала головой заинтересованная в исходе эксперимента помощница.

Надежда Прохоровна покачала головой и в который раз подумала — неужели так бывает?! Ведь привела, можно сказать, за ухо и носом ткнула… Все намеки необходимые выложила… На камушек поставила, дальше уж сама застревай и выводы делай. Ведь все понятно!

Не тут-то было. Стоит, глазищи лазоревые преданно таращит.

«Или права Софа — есть у меня какой-то необыкновенный талант подмечать то, что другие взглядом пропускают?.. — подумала Надежда Прохоровна слегка смущенно и растерянно. — Ведь вот и Мотя удивилась, когда я молоток и запертую дверь сложила…»

Да нет! Чепуха все это! У людей просто головы заботами заняты, а у меня пустота пенсионерская одна. Вот и забавляюсь примечанием загадок.

— Не надо никуда ходить, Марина, — набираясь скромности, проговорила баба Надя. — Весь эксперимент в этой дырке был — раз ты тут застряла, значит, и твой Дениска окно на верхний шпингалет закрыть за собой не смог бы. Понятно?

— Нет. Окно же уже заперто было.

«Ты это серьезно?» — очень хотелось спросить Надежде Прохоровне.

Но ехидство многомудрым скромницам не к лицу, а Маринка так старалась вникнуть в хитросплетение мыслей пожилой сыщицы, что даже бисеринки пота пухлые губы обметали…

— В ночь на прошлую субботу дом Федора, Марина, был заперт изнутри на все засовы, — терпеливо объясняла баба Надя. — Преступник мог из него выйти только через это окно. — Для вящего вразумления Надежда Прохоровна даже пальцем на дырку бестолковой молодухе указала, и та, наконец, с понятливой готовностью закивала русой головой. — Через узкую дыру твой Дениска пролезть бы не смог. Значит, должен был перелезать через раскрытое окошко, а после уже с улицы запирать его на шпингалет.

Уф! Вроде бы дошло.

— Вона ка-а-ак, — пораженно и уважительно поглядывая то на оконце, то на умную Надежду Прохоровну, протянула Маринка. — А что же Кузнецов тогда… — сказала и закусила губу, словно проговорилась и все тайны выболтала.

— А что, Марина, Кузнецов? — прищурилась Надежда Прохоровна. — Говори, говори. Я и так уже почти все знаю.

Прапорщикова дочь почесала за ухом, поднимая брови, нагнала морщин на лоб…

— Ну, он это… сказал — сапоги выбрасывай, сиди тихо — нигде не был, ничего не видел… — И жалобно добавила: — А сапоги-то новые были! Дениска их только три раза и надел, а как советовал Андрюха, в мусорку возле магазина у бетонки запихнул!

Ай да Андрюша, ай да ухарь! Вместо того чтобы дать перетрушенным родственникам толковый совет — настаивайте на следственном эксперименте и в случае чего берите хорошего адвоката, заставил тех от новых резиновых сапог избавиться и мотоцикл оттяпал!

Ай да ухарь! Потрепать его за шкирку…

Под эту дырку только следователя привести надо было, и никакой адвокат уже не понадобился бы!

Надежда Прохоровна огорченно покрутила головой, пожалела бесхитростных сельчан и предложила:

— Давай-ка, Маринка, веди сюда своего Дениску. Для пущей убедительности сами вначале посмотрим, как он в эту дырку лезть будет…

— Дениска папке помогает! — жалобно перебила младшая Сычиха. — Они пока мотор не заведут, назад не возвернутся!

— Хорошо, — не стала упорствовать Надежда Прохоровна. — Тогда сама рассказывай, как дело было. Пойдем на лавочку за домом.

— Дениска пошел к Федьке утром, они с вечера на рыбалку сговаривались, — подогнув под себя ногу и сидя к бабе Наде лицом, доверчиво докладывала Маринка. — Дениска, как только из дома вышел, сразу что-то неладное почувствовал. — Голубые глазищи от жутких воспоминаний превратились в пылающие факелы, голос перешел на шепот. — Гаврош у Карпыча поскуливал.

— Не лаял? — уточнила баба Надя.

— Не-а. Тихонько так, жалобно поскуливал. Окошко-то это на пустырь выходит… Дениска Полкану крикнул «Цыц! Детей разбудишь!», тот и замолк. Вот. — Маринка облизала пухлые губы, наморщила лоб. — Дениска во двор вошел, за дверь подергал — заперто, и пошел в обход, чтоб через сарай пройти. Идет, — глаза Маринки превратились в два агромадных фонаря, — окно разбито! Он вначале стекла-то, то есть плексигласа, и не заметил. Тот незаметненько на травке целиком лежал. Дениска, когда на камень вскарабкиваться стал, на него мыском сапога наступил… Заглянул в окно — матерь божья! Федька мертвый лежит! — Маринка смежила ресницы, скривила лицо. — Прибежал домой, давай меня будить. Ну, я проснулась, поревела маленько… А папка говорит — никуда не звони, никому не сообщай, сам же и виноватым останешься!

Мудрое решение, фыркнула про себя Надежда Прохоровна. А вслух спросила:

— А чего Денис перепугался и согласился?

Если он ни в чем не виноват…

Прапорщикова дочь стрельнула глазами за озеро, неловко пожала плечами…

— Так разве тут докажешь… Когда здоровых мужиков на деревне раз-два и обчелся, а…

Надежда Прохоровна прервала невразумительный рассказ:

— Ты правду говори, Маринка. Не путай, я ж на вашей стороне, помочь хочу.

Та подумала немного, видать, внутренне согласилась — пока действительно от бабушки больше пользы, чем вреда, и неловко пробормотала:

— Так это… папка начал его спрашивать — чего это Федька вместо работы в деревне отирался? Он же по пятницам должен магазин в поселке караулить. Дениска и того… признался.

Еще бы не признаться, подумала Надежда Прохоровна. Раз на рыбалку еще с вечера сговаривались, значит — знал. Тут дело серьезное: либо признаешься, что не просто так к якобы пустому соседскому дому на заре явился, либо оправдай свой умысел иначе. По-другому никак нельзя.

— Золотниковы Федьку того… подвинули. У них соседский парень весной из армии вернулся, собирается на вечернее отделение в зоотехникум поступать, так родители Золотниковых и попросили — возьмите парнишку на пару месяцев подработать, чтоб, значит, меньше шлялся. Те и согласились. Оставили Федьке два рабочих дня… то есть ночи. А остальное время тот парень магазин караулит.

— А раньше Мухин один продмаг караулил, без выходных? — удивилась такой работоспособности пьянчужки Надежда Прохоровна.

— А чего ему дома-то делать? — повела могучим плечом Маринка. — Сидит тут один как перст, а в поселке все же — общество. Его редко-редко сам хозяин иногда подменял.

— Так общество же у него — сплошь бездельники и пропойцы! Разве хозяева не боялись на такого сторожа магазин оставлять?!

— И-и-и, не скажите, Надежда Прохоровна, — лукаво прищурилась младшая Сычиха. — В соседних поселках магазины регулярно обносят! А Федькин — ни разу. Он со своими договорился — мое не трогать.

Надежда Прохоровна обмозговала информацию и нашла ее вполне удобоваримой, припомнив Алешкины слова о том, что из бывших взломщиков лучшие мастера по установке сигнализаций получаются. Вернулась к прежней теме:

— Значит, Денис твой знал, что Федор перестал каждую ночь на работу в поселок бегать. А почему, кроме него, никто об этом в деревне не знал?

— Ну это… — вновь принялась вилять Маринка. — Он того…

— Говори!

— Федька, как в первый день, то есть ночь, узнал, что его на работе подвинули, напился с горя и — кролика у Фельдмаршала стащил!.. А как проспался… Понял, что Карпыч не простит. Ну и стал всем врать, что работает теперь не каждый день, как прежде, а с выходными.

— А выходные эти никак не совпадали с днями кражи живности, — подытожила Надежда Прохоровна.

— Типа того, — вздохнула Маринка.

— А почему твой Дениска об этом знал?

— Рыбалка, — одним словом объяснила селянка. — Раньше они по субботам у моста через Синявку встречались — Федька от поселка шел, Дениска с удочками из деревни…

— Ага, — кивнула баба Надя. — А в последнее время начали вместе из Парамонова ходить.

— А что, Дениска ему нанимался удочки один таскать? — смущенно фыркнула младшая Сычиха.

— А в глаза Карпычу и бабе Глаше ему не стыдно смотреть было? Ведь вора покрывал!

Маринка тоскливо посмотрела на озеро, наморщила лицо…

Стыдно стало, поняла Надежда Прохоровна. И Дениске стало не по себе, когда понял, что придется милиционерам докладывать о том, почему утром к соседскому дому отправился. Укрывательством, можно сказать, занимался. Ничем не помог односельчанам, когда у тех живность исчезать начала…

— Папка Дениске так врезал… — пожаловалась Маринка. — До сих пор спина болит. А сам сказал — сиди тихо, мы подтвердим, что никуда не выходил.

— Мало врезал, — проворчала Надежда Прохоровна. — Надо было на пятнадцать суток в кутузку посадить, чтоб мозги на место встали: одно дело — мужицкая солидарность, другое — преступлениям потворствовать.

— Он больше не будет.

Детский сад, честное слово! Сапоги выбрасывать у них взрослого ума хватает, а как в грехах перед деревней покаяться — тут они дети малые!

Удобная позиция. Но и понять ее можно. Неизвестно, какой следователь из районной прокуратуры сюда приезжал: может, ленивый и насквозь усталый — сцапал бы Дениску для галочки, тот и замаялся бы невиновность свою доказывать. Пропарился бы в СИЗО месяц, а на улице страда. У тестя трактор в поле то и дело глохнет…

И вот если понять рассуждения отставного прапорщика еще возможно, то чем думал участковый Кузнецов, когда предлагал невиновному парню новые сапоги в мусорку выбрасывать, — уму непостижимо!

Ведь по всему выходит, понял Андрюха, чей след от большого сапога на плексигласе отпечатался, раз сразу к родственникам побежал! И догадался — не мог не догадаться! — что широкоплечий низкорослый парень в узкую дыру не пролезет! Но предпочел намекнуть на взятку родственникам, а следствию на поселковых собутыльников убиенного сторожа указать.

Прохвост!

— Надежда Прохоровна, баба Надя, — скулила тем временем Маринка, — а вы поможете нам доказать, что Дениска ни в чем не виноват?! Мы ж в самом деле… Он же никого… Правда, правда! А я боюсь! Каждую ночь думаю — вдруг приедут?! Вдруг схватят ни за что?!

— Не схватят, — серьезно пообещала Надежда Прохоровна, жалея обворованную и напуганную ушлым участковым селянку. Прохвоста Кузнецова надо к ответу призвать, такими методами работы он, поди, не только с Сычами пробавляется. — Только вначале, для убедительности, надо Дениску попросить в окошко слазать, пусть докажет, что тоже не смог бы до шпингалета дотянуться. Мало ли… Вдруг перед следователем опростоволосимся…

Тогда уж лучше без мотоцикла, но на свободе. В непричастность к убийству Сычова зятя Надежда Прохоровна поверила, как только увидела, как его жена ответственно через окошко ломится. По всему выходит — в невиновности мужа истово уверена, на любой эксперимент согласна, не будет тут ни в чем промашки.

Обрадованная Маринка вскочила с лавочки и затараторила:

— А плечи у Дениски еще шире моих! И руки короткие! Мне все его рубашки в рукавах короткие — вот такие! Я его сейчас позову…

— Остынь, балаболка, — недовольно поморщилась баба Надя и тоже встала с лавочки. — Пусть мужики спокойно делом занимаются, вернется Денис с поля, тогда и проверим.

— Так он может до ночи с трактором провозиться!

— Значит, утром проверим. Сегодня же пятница, завтра ему не на работу.

— Ой, спасибо, Надежда Прохоровна! Ой, спасибо!

Увернуться от жарких объятий прапорщиковой дочери у бабы Нади не получилось. Слегка помятая и обцелованная, она потопала к Матрене.

* * *

В доме у Матрены пахло чем-то ностальгически приятным. Надежде Прохоровне сразу вспомнился родной завод, веселые ремонтники и слесари, пропахшие солидолом и прочей смазкой, первые свидания с Василием неподалеку от остывающих в обеденный перерыв станков… Щека, испачканная чем-то черным, когда Василий неумело ткнулся губами с первым поцелуем…

Заводом и горячим железом пахло в деревенском доме. Надежда Прохоровна автоматически отметила эту небольшую несуразность, но усталый мозг отказался искать причину невероятного смешения, как говорили раньше, «смычки города и села». Пройдя мимо непонятно отчего засмущавшейся золовки, баба Надя пробормотала:

— Устала я, Матрена, нынче. Спать пойду. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Наденька, — суетливо пожелала Матрена и быстро задвинула ногой под стол ведро, в котором валялся комок промасленной ветоши.

Надежда Прохоровна постаралась ни о чем не думать — завтра будет время расспросить, завтра! А в три часа ночи ее разбудил оглушительно ударивший под ухом выстрел.