— Простите, что беспокою вас, госпожа Женевьева, — раздался за дверью голос Дженкинса. Они с Бенедиктом лежали в изнеможении в постели. С тех пор как обоих накрыла волна удовлетворения, прошло уже десять или пятнадцать минут, но они никак не могли вернуться в реальность. — Крестный отец его светлости ждет в холле. Он хочет видеть господина Бенедикта во что бы то ни стало.
— Проклятье, — сквозь зубы проворчал Бенедикт.
Женевьева высвободилась из его объятий и села на постели.
— Подождите, Дженкинс! — крикнула она и, лукаво улыбнувшись, взглянула на Бенедикта.
— Но почему он не мог дождаться утра? — нахмурился Бенедикт. — На моего крестного это совсем не похоже. Хотя, возможно, ему удалось что-то узнать о тех двух слугах.
— Неужели вы успели поговорить об этом с крестным?
— Да, как раз шесть дней назад. Перед встречей с Уильямом Форстером.
Бенедикт выглядел очень взволнованным.
— Я знала, что лорд Каргил ваш крестный, но не думала, что вы с ним настолько близки и поверяете ему все свои секреты, — удивилась Женевьева.
— Да, он больше чем крестный. Он — мой лучший друг, любовь моя, — криво улыбнувшись, объяснил Бенедикт. — Но, простите, милая, мне нужно поговорить с ним наедине. Возможно, в нашем разговоре всплывет такая тайна, которую я просто не имею права пока разглашать. Может статься, я не смогу рассказать об этом даже вам.
— Эта история такая загадочная и запутанная… — задумалась Женевьева.
— Скорее это очень грустная история, — поморщившись, возразил Бенедикт. — Но сейчас я не могу вам больше ничего сказать. Ведь это не только мой секрет, в противном случае я могу подвести лорда Каргила.
— Хорошо, тогда я пока не буду задавать вам вопросов на эту тему.
— Если вы не возражаете, я попрошу Дженкинса провести лорда Каргила сюда. — Бенедикт попробовал сесть на постели, но у него ничего не получилось, и он без сил рухнул на подушки. — Наша близость утомила меня больше, чем я думал.
— Конечно, вы можете поговорить здесь. Почему я должна быть против? — С этими словами Женевьева встала с постели и принялась торопливо одеваться. — Я скажу Дженкинсу, чтобы он привел графа сюда. А сама уйду в другую комнату.
— Я говорил вам, что вы самая прекрасная женщина, какую я когда-либо встречал на своем веку? — ласково улыбнувшись Женевьеве, спросил Бенедикт.
Женевьева подошла к нему, наклонилась и поцеловала:
— Вы говорили мне об этом уже дважды за сегодняшний вечер.
— Всего лишь два раза? Я должен повторить вам это еще несколько раз. А лучше докажу своими действиями, когда граф Дармаус уйдет, — многообещающе улыбнулся Бенедикт.
Она нежно погладила его по щеке:
— Вы уже доказали сегодня вечером.
Он крепко сжал ее руку. Его прекрасные черные глаза сверкнули.
— Нам очень многое нужно обсудить, Женевьева. И не только обсудить, но и сделать. Мы приступим к этому, как только он уйдет. Надеюсь, визит графа не затянется.
— Думаю, что это будет замечательно. Мне должно это понравиться.
— И мне тоже, — кивнул он.
— Я буду в соседней комнате. Позовите меня, если вам потребуется моя помощь.
— Чем быстрее я поговорю с Дармаусом, тем раньше мы с вами сможем остаться наедине. — Бенедикт с сожалением выпустил руку Женевьевы. — И еще одно. — Бенедикт схватил ее за рукав платья, когда она направилась к двери. — Спасибо вам. Огромное спасибо.
— За что вы меня благодарите? — удивилась она.
— Вы спасли мою жизнь, — с чувством заявил он.
— Любой из ваших друзей сделал бы на моем месте то же самое, — покачав головой, возразила Женевьева. — Я просто оказалась рядом. Вот и все.
— Вы считаете меня своим другом, Женевьева? — Взгляд его прекрасных черных глаз стал пронзительным.
— Вы для меня гораздо больше, чем просто друг, — ответила она.
— Мы обязательно вернемся к этому разговору, как только граф Дармаус уйдет. Обещаю.
— Буду с нетерпением ждать.
Бенедикт посмотрел на Женевьеву с такой любовью, что у нее перехватило дыхание, а сердце радостно забилось.
Но внутренний голос подсказывал ей, что не стоит верить этим восторженным словам и нежным взглядам. Ведь он только что очнулся после шести дней беспамятства. Возможно, лихорадка до сих пор не до конца прошла. Он рад выздоровлению, испытывает к ней огромную благодарность. Но никто не знает, какие чувства у него будут, когда он окончательно придет в себя и восторг поутихнет. Не исключено, что все забудет.
Женевьева старалась не встречаться с ним взглядом. Боялась, что он прочтет в ее глазах безграничную любовь, и это станет ему неприятно. А вдруг подумает, что она не отпустит его, предъявив свои права. Для таких людей, как он, свобода — самое важное в жизни.
— Мне кажется, мы не должны сегодня больше заниматься любовью. Давайте отложим это до вашего окончательного выздоровления.
— Но почему? Что это значит? — прищурившись, спросил он.
— Это значит, что вам пока не стоит… перенапрягаться. Ведь вы совсем недавно пришли в себя, — пожав плечами, объяснила она.
— Не согласен. Я чувствую в себе прилив сил от одного лишь предвкушения, как это будет.
— Вы из тех, кто любит все делать по-своему.
— Вы правы. И я докажу вам это, как только граф уйдет.
Женевьева радостно улыбнулась Бенедикту, и улыбка не сходила с лица, когда она вышла из спальни. В холле ждал Дженкинс. Она попросила провести лорда Каргила к Бенедикту. Но когда вошла в соседнюю комнату и закрыла за собой дверь, настроение ее резко изменилось. Во всяком случае, улыбаться она перестала.
В отношениях с Бенедиктом все так зыбко и неопределенно. Женевьева была совершенно уверена в том, что по-настоящему влюбилась в него. Влюбилась настолько, что не представляла без него жизни. И ей хотелось заниматься с ним любовью снова и снова. Но она боялась, что все его нежные взгляды и слова вызваны всего лишь благодарностью. Ей невыносима была мысль о том, что через несколько дней или недель Бенедикт поймет, что она ему наскучила, и навсегда уйдет из его жизни. Потому хотела отложить разговор и интимные отношения до полного выздоровления.
— Надеюсь, вам удалось что-то узнать о тех слугах, что работали у моих родителей и скрылись вскоре после их гибели? — вместо приветствия, спросил Бенедикт, как только граф Дармаус вошел в спальню.
Ему не терпелось как можно скорее закончить этот разговор и остаться наедине с Женевьевой. Если бы не мысль о том, что Эрик Каргил располагает какими-то сведениями по поводу убийства родителей, Бенедикт вообще под благовидным предлогом отказался бы от этой встречи. Но он расследовал обстоятельства их гибели целых десять лет и поклялся себе отомстить их убийце. И потому даже мысль о Женевьеве не могла заставить его забыть об этом.
Эрик Каргил криво улыбнулся, оставшись стоять у двери.
— Вообще-то я хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Мне написали, что ты только сегодня пришел в себя, — сказал он.
Бенедикт пожал плечами. Лицо его приняло скучающее выражение.
— Я чувствую себя нормально. Особенно если учитывать, что шесть дней назад в меня стреляли и я все это время был без сознания.
— Я об этом знаю. — Эрик Каргил тихо прикрыл дверь спальни и подошел к кровати. — Как тебе удалось выжить после такого опасного ранения?
— Вы говорите так, словно расстроены тем, что я остался жив, — не скрывая досады, заметил Бенедикт.
— Ну что ты! Все это не совсем так, — загадочно улыбнулся Каргил. — Но мне кажется, рецидив болезни можно будет легко и правдоподобно объяснить.
Бенедикт замер. Дурное предчувствие охватило его. Сердце похолодело от ужаса. Но, может быть, он ошибается? Ведь в это просто невозможно поверить!
— Кому объяснить? — дрожащим голосом спросил он. — Что будет выглядеть правдоподобно?
— Твоим друзьям. Ведь они наверняка будут задавать вопросы по поводу случившегося. — Граф оглядел комнату. Поморщился, увидев брошенные на пол полотенца и корыто с остывшей водой, всё еще стоявшее у камина. — Кажется, не в меру заботливая герцогиня Вуллертон тоже стала твоим лучшим другом, не так ли?
Предчувствия не обманули. Смысл ужасных слов графа становился все более очевидным. Но он все равно не мог в это поверить. Неужели лорд Каргил, его лучший друг, его крестный отец… Нет, невозможно! Все его существо противилось этой мысли.
— Да, Женевьева очень заботливая. Она ухаживала за мной все это время. Вряд ли без нее, без ее помощи я бы выжил. — Бенедикт и сам не знал, зачем это говорит.
— Да, а в тот злополучный вечер она оказалась даже слишком заботливой, — сказал граф, странно глядя на него.
— Я советую вам перестать говорить о ней в таком тоне, — резко осадил Бенедикт.
— Ты успел влюбиться в нее, не так ли? — спросил лорд Каргил, насмешливо глядя на него. — И я тебя понимаю. Она действительно чертовски привлекательна. Но, к сожалению для вас обоих, она оказалась еще и слишком умна.
Внезапно взгляд его стал жестким.
Бенедикт похолодел. Ему казалось, что в груди у него ледяная глыба вместо сердца.
— Какие бы претензии вы ни имели ко мне, вы не должны вмешивать в эти дела Женевьеву.
— Уже поздно, она сама влезла в это, — жестко констатировал Каргил. Напускная веселость окончательно покинула его. — Ей не стоило лезть в чужие дела, которые ее совершенно не касаются.
Бенедикт замер. Но теперь уже не от удивления или ужаса. Он просто выжидал удобный момент для нападения. Понимал, что сил у него очень мало, но другого пути, как первому нанести удар, нет.
— Что вы имеете в виду? Каким образом Женевьева влезла в это дело? Она просто посоветовала разыскать слуг, которые исчезли сразу после убийства родителей. — Бенедикт пытался говорить спокойно.
Лорд Каргил посмотрел на него долгим странным взглядом и, немного помолчав, кивнул:
— Да, я уже говорил, она не только красива, но и очень умна. К большому сожалению для вас обоих.
Бенедикт посмотрел на крестного так, словно увидел его впервые в жизни. Кто же он? Веселый и остроумный собеседник, каким его привыкли видеть в высшем обществе? Спокойный и строгий человек, каким Бенедикт видел его, когда они оставались наедине? Неуловимый и хитроумный шпион на службе у короля? Или кто-то другой, доселе неизвестный?
— Что же все-таки случилось с исчезнувшими слугами? — спросил Бенедикт спокойно, так, словно интересовался погодой или светскими новостями.
— Что случилось? Они мертвы, — пожав плечами, ответил Эрик Каргил. — Вне всякого сомнения, твоя прекрасная леди об этом догадалась.
— Вы убили их?
Граф Дармаус неопределенно мотнул головой.
— Скажем так, я был виновником их смерти, — насмешливо глядя на Бенедикта, сказал Эрик Каргил.
— Зачем вы это сделали? — спросил Бенедикт.
— Что ты имеешь в виду? Зачем я убил тех слуг или расправился с твоими родителями? — Эрик Каргил был абсолютно спокоен.
Сердце Бенедикта мучительно сжалось. Неужели это крестный убил родителей? Самые худшие подозрения сбывались.
— Так, значит, это вы убили моих родителей? — уточнил он. Ему было очень трудно в это поверить.
— Ну да, это сделал я, — все так же спокойно проговорил Эрик Каргил. Во взгляде его не было и тени раскаяния.
На какой-то момент Бенедикт потерял дар речи.
— Я хочу получить ответы на вопросы, которые мучили меня все эти десять лет, — сказал он наконец. — Рассказывайте, почему вы это сделали.
Граф Дармаус пожал плечами:
— К несчастью, твой отец догадался, что я на протяжении многих лет был двойным агентом. Не буду рассказывать, как именно он догадался. Да это и не важно. Как бы там ни было, он решил во что бы то ни стало разоблачить меня. Тогда я приехал в его имение и расправился с ним и его женой. А те двое слуг… — Дармаус поморщился. — Они знали, что я в тот день приезжал в имение. Хотя, конечно, самого убийства не видели. Возможно, я смог бы просто подкупить их, чтобы молчали. Но я боялся, что они все равно проговорятся тебе или кому-то еще, и не захотел рисковать.
Сердце Бенедикта бешено забилось. Ужас и удивление уступили место гневу.
— Значит, вы убили четверых ни в чем не повинных людей, чтобы скрыть свое позорное предательство?! — задыхаясь от гнева, вскричал он. — Как я в вас ошибался!
— Да, я убил четырех человек. Ты станешь пятым. — Бенедикта поражало его хладнокровие. — А твоя маленькая герцогиня станет шестой.
— Вам незачем убивать Женевьеву, — с расширившимися от ужаса глазами сказал Бенедикт.
— Она очень умна. И к тому же слишком много знает. Потому придется. У меня нет другого выхода. Ее смерть тоже будет выглядеть вполне правдоподобно. Она еще окончательно не пришла в себя после твоей болезни. И все поверят, что она не пережила нового удара — твоей смерти.
Бенедикт сжал кулаки.
— Вы подлый и жестокий негодяй! — вне себя от гнева вскричал он.
Он до сих пор не мог до конца поверить, что Эрик Каргил, его крестный и друг покойного отца, был способен на хладнокровное убийство четырех человек. Он убил своего лучшего друга и его жену, избавился от нежеланных свидетелей. И на протяжении десяти лет спокойно жил с этим, продолжал общаться с Бенедиктом, будто ничего не произошло. Теперь он так же хладнокровно собирается устранить его и Женевьеву. Самое страшное, Эрик Каргил не чувствует раскаяния за свои бесчеловечные преступления.
— Но зачем вы пошли на предательство против своей страны? — спросил Бенедикт. — Вы же англичанин, как и я. Зачем вам было вести двойную игру?
Дармаус поморщился. Его начал утомлять этот разговор.
— Во-первых, англичанин я только со стороны отца, моя покойная мать была француженкой, — устало начал объяснять он. — А во-вторых, в отличие от вас, я не вижу поводов гордиться Англией. Король безумен, принц-регент — транжира и сладострастник.
— Так вот в чем дело! Вы не находите, что причины эти совсем не убедительны?
— Не только поэтому. Были и другие причины. Я уже говорил, моя покойная мать — француженка, и я предан тому, кто по праву должен стать королем Франции.
— Бонапарту? — поморщившись, спросил Бенедикт. Само это имя было ему отвратительно.
— Ты догадлив.
— А… А тетя Синтия… Она знает о ваших темных делах? — с болью в голосе спросил Бенедикт. — Или она, как и я, считает вас честным человеком?
— Ну конечно знает. Более того, она в этом участвует и, как может, помогает мне, — невозмутимо проговорил граф Дармаус.
— Неужели? — нахмурившись, спросил Бенедикт. — Тетя Синтия?
— Да, — нетерпеливо тряхнув головой, подтвердил Эрик Каргил.
Все эти годы Бенедикт считал этих двоих членами своей семьи. Эрик и Синтия были для него самыми близкими людьми. И вот теперь он узнал, что они вели двойную игру и обманывали не только его, но и Англию, были в сговоре с его злейшим врагом Бонапартом.
— Я думаю, нам пора заканчивать этот разговор, Бенедикт, — отрезал Дармаус. — Уже поздно. Скоро герцогиня Вуллертон захочет прийти и обнять тебя, ведь она так любит своего Бенедикта. К сожалению, к тому времени ты уже не сможешь ответить на ее объятия, руки твои будут холодны как лед.
Во взгляде его не было и тени раскаяния.
— Как вы собираетесь все это осуществить? — чтобы потянуть время, спросил Бенедикт.
— Я заставлю тебя выпить содержимое этого пузырька, растворенное в стакане воды. — С этими словами Каргил вынул из кармана брюк маленькую бутылочку и показал ее Бенедикту. — Уверяю тебя, твоя смерть будет быстрой и безболезненной. Никто ничего не заподозрит. Все решат, что после очередного приступа лихорадки у тебя просто остановилось сердце.
— Интересно, как вы сможете заставить меня добровольно выпить яд?
— Еще не знаю. Возможно, пообещаю тебе не трогать Женевьеву, если ты добровольно выпьешь яд. Ведь ты ее любишь.
— Я не настолько глуп, чтобы в это поверить, — отрезал Бенедикт. — Вы не оставите ее в живых. Она для вас опасный свидетель.
Дармаус поморщился.
— Тогда я убью ее первой, — проговорил он. — И ты сам захочешь выпить яд. Ведь тебе больше незачем будет жить. Да и потом, тебе не даст покоя мысль, что она погибла из-за тебя. Ни у кого не возникнет никаких подозрений. Все решат, что она умерла из-за того, что ее сломанная рука воспалилась и началось заражение крови. Или выпила слишком большую дозу снотворного. Возможно, смерть Женевьевы примут за самоубийство. Подумают, она не пережила гибели возлюбленного. Вариантов великое множество.
— Но зачем вы мне все это говорите? — Глаза Бенедикта засверкали от гнева. — Не проще ли было незаметно подлить яд в стакан с водой и дать мне выпить?
— И пропустить такой интересный спектакль? — со смехом проговорил граф Дармаус. — Ни за что! Почти всю жизнь мне приходилось прятаться под различными масками и личинами. Ты не можешь себе представить, какое облегчение наконец-то стать самим собой. Сбросить маску хотя бы на минуту.
— Вы безумны.
Бенедикта вдруг осенило — он понял причины странного поведения графа. Каргил просто сошел с ума. На какой-то момент Бенедикту стало жаль безумца. Но потом он вспомнил, что Дармаус хладнокровно убил его родителей и двух слуг и собирается убить его и Женевьеву. К тому же на протяжении многих лет вел двойную игру против Англии, он настоящий предатель. И когда он это осознал, его жалость пропала, уступив место гневу.
— Неужели вы действительно считаете меня предателем? — Граф Дармаус о чем-то ненадолго задумался. — А я всегда считал себя патриотом Франции.
— Даже французы не хотят, чтобы их королем стал Бонапарт.
— К сожалению, даже среди них полно болванов, — презрительно отрезал граф. — Но как только Наполеон взойдет на трон, пелена спадет с их глаз и…
— Вы считаете, что Наполеон когда-нибудь вернется на престол и будет править Францией? — удивленно глядя на него, спросил Бенедикт. — Это немыслимо!
— Нисколько в этом не сомневаюсь. — Граф горделиво покачал головой. — Наполеон — человек чести. Настоящий король.
— Разве он не такой же сладострастник и расточитель, как принц-регент Англии?
Ноздри графа раздувались от гнева. Каргила очень задело то, что Бенедикт осмелился критиковать его кумира.
— Ты слишком молод и не понимаешь, как тяжело управлять народом… — сбивчиво заговорил он.
— Бенедикт был совершенно прав, когда сказал, что вы безумны. Так оно и есть, — сказала Женевьева, незаметно войдя в комнату.
Бенедикт и Каргил вздрогнули от неожиданности и повернулись к ней. Во взгляде Бенедикта читался безграничный ужас. А выражение лица Эрика Каргила, напротив, утратило самоуверенность. Он выглядел смертельно утомленным. Бенедикт перевел взгляд на руку Женевьевы и только тут заметил, что она направила в грудь Каргилу пистолет. Теперь ему стало понятно, почему граф Дармаус вмиг утратил самоуверенность. Он просто испугался за свою жизнь.
— Бросьте пистолет, дорогая моя. Можно обойтись и без кровопролития, — ласково проговорил он.
Но Женевьеву не мог обмануть ни ласковый голос графа, ни покорность во взгляде. Женевьева, находясь в соседней комнате, слышала весь разговор. Она поняла, какой это человек и что ему верить нельзя. Он хладнокровно убил четверых и все это время вел двойную игру против Англии. Он убил своего лучшего друга и его жену и теперь собирался расправиться со своим крестником, а потом и с ней.
Женевьева не пережила бы смерти Бенедикта. Она не могла допустить, чтобы с его головы упал хотя бы один волос. Ведь она любила его больше жизни.
— Я и не собираюсь проливать вашу кровь. Хотя мне хочется сделать это больше всего на свете. — Слава богу, после того как ранили Бенедикта, она стала держать при себе заряженный пистолет, боялась, что неизвестный преступник вернется, чтобы довести начатое до конца. Так оно и оказалось. — Но я заставлю вас признаться во всех своих преступлениях, за которые вас, вне всякого сомнения, повесят.
— Ах вы, мстительная маленькая ведьма! — вне себя от гнева прошипел граф Дармаус. Но потом губы его искривила насмешливая улыбка. — Но как это для вас ни прискорбно, я не верю, что вы спустите курок.
— Интересно, почему негодяи, которых мне приходилось встречать на своем пути, всегда были уверены в том, что я не смогу им противостоять? — задумчиво пробормотала Женевьева.
— Женевьева! — предостерегающе воскликнул Бенедикт.
— Вы избавили меня от этого негодяя Уильяма Форстера, Бенедикт, — Женевьева не отводила взгляда от безумного графа Дармауса, — теперь я отплачу вам той же монетой, избавлю от этого человека. Долг платежом красен.
В эту минуту Женевьева была прекрасна как никогда. Огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, выражение лица жесткое. Щеки раскраснелись. Она была в шелковом персиковом платье, которое очень шло ей. Руки совершенно не дрожали. В эту минуту она вообще была на удивление спокойна. Женевьева направила пистолет прямо в сердце Дармаусу. На его месте Бенедикт не стал бы сомневаться в том, что у нее хватит смелости нажать на спуск.
— Моя дорогая герцогиня… — пробормотал граф Дармаус.
— Не двигайтесь, Дармаус, — приказала Женевьева, когда он шевельнул рукой. — Когда-то много лет назад мой покойный брат научил меня стрелять из пистолета. И, смею вас уверить, я не промахнусь.
— Вы говорите о вашем брате Колине, об этом самоубийце, который сам разрушил свою жизнь?.. — язвительно улыбнувшись, уточнил граф.
— Нет, не делайте этого, Женевьева! — закричал Бенедикт, увидев, что она собирается спустить курок. — Не слушайте его! Граф Дармаус говорит все это, чтобы разозлить вас и заставить сделать необдуманный шаг. Он хочет перехитрить вас. Неужели вы не видите? Идите сюда, любовь моя. Дайте мне пистолет и позовите Дженкинса.
С этими словами Бенедикт протянул Женевьеве руку, чтобы взять у нее оружие. Женевьева послушалась и направилась к его постели.
Она двигалась осторожно, не отрывая взгляда от противника. Глаза ее сверкали от гнева, но мало-помалу взгляд смягчился. Она опустила пистолет, и граф Дармаус тут же этим воспользовался.
Бенедикту показалось, что произошедшее потом длилось бесконечно долго. Но в действительности всего несколько секунд.
Граф Дармаус сделал шаг по направлению к двери. Хотя Женевьева стояла к нему спиной, она почувствовала это, резко обернулась, направила на него пистолет и выстрелила. Он удивленно посмотрел на нее. Удивление так и не сошло с его лица, когда он медленно стал опускаться на пол, а на груди у него расплылось красное пятно.