В селе Измайлове Петр бывал часто. Обычно с Тиммерманом. Тот еле поспевал за Петром — отдуваясь на ходу, рассказывал о голландских городах, обычаях.

— Быстро там время бежит, как по дороге торной, и меняется жизнь день за днем. Сейчас ворочусь — и родной дом, возможно, не признаю.

— А вот гляди, Франц, — остановился Петр у одного двора. — Крепок амбар срублен, велик размером. Как стоял, так и стоит, века не меняется. А ведь, ей-ей, хламом завален! — пригнувшись, вошел он внутрь. — Так и страна наша Россия — крепка и обширна, а много в ней хлама никчемного, порядков обветшалых…

В полутьме амбарной виднелись какие-то полурассыпавшиеся бочки, куча облезлых веников, треснувший безъязыкий колокол, развалившаяся телега об одном колесе. И вдруг Петр различил такое, чего ни в одном амбаре быть не должно.

Крутые, крепко сбитые дощатые бока заканчивались высоким строгим носом, который упирался прямо в амбарный угол, будто рассекал деревянную волну.

Петр подобрался ближе. Конечно, это была лодка. Однако очень большая. Видно, давно здесь стояла — почернела, рассохлась. И все-таки доски ее были какие-то особенные — совсем не те, что у бочек. И пахли удивительно — так, что Петр вспомнил неожиданно о синем море-окияне.

— Что за судно? — вполголоса спросил он подошедшего Тиммермана.

— А, бот английский. При кораблях держат для всяких мелких нужд. Шустро бегает под парусами — не только по ветру, но и супротив, курсом бейдевинд.

— Да не бывает такого! — воскликнул Петр. — Разве может судно против ветра идти?!

— Может, может, государь, — кивнул Тиммерман. — Разум человеческий все одолевает.

А Петр уже запрыгнул в бот, где стал во весь рост, раздвинув ноги, чуть наклонившись вперед, будто в грудь ему бил сильный ветер.

— Гей! Гей! Слышать желаю: есть ли такой человек, что лодку починит, и ход ее покажет?