Вернон оказался абсолютно прав в своей оценке шерифа Эмори. Может, он был прав и тогда, когда говорил про "сову"?

Может, Верной был сумасшедшим, но, как и "Бич Бойз", он любил потусоваться. Подобно Божьему Оку, он смотрел и видел все, что случалось в Зефире, куда направлялись его жители, что происходило с ними; отлично понимал их недоброжелательные планы в отношении собственных соседей и грандиозные надежды на будущее. Жизнь нашего городка лежала перед ним подобно голому лесу весной как на ладони. Может быть, оглядываясь по сторонам, он видел гораздо больше, чем способен был понять.

Я принял решение. Я буду следить за доком Лизандером. И за миссис Лизандер тоже. Не может быть, чтобы док Лизандер оказался чудовищем в шкуре воспитанного, доброжелательного человека, а его жена ничего об этом не знала.

На другой день, в морось и холод, я прокатился на Ракете мимо дома дока Лизандера. Ни его самого, ни его жены я не заметил: неудивительно, что в такую погоду они сидели дома. Даже лошади доктора и те стояли в конюшне. Я понятия не имел, что именно я ожидал увидеть и для чего приехал сюда, но точно знал, что должен был это сделать. Должно было быть что-то, что связывало дока Лизандера с происшествием у озера Саксон более прочной связью, чем умозрительная теория Вернона Такстера. Вечером за ужином за столом царила такая плотная тишина, что казалось, ее можно было резать ножом. Я не решался поднять глаза, потому что смущался и боялся встретиться взглядом с отцом, мама и отец тоже избегали смотреть друг на друга. Веселенький получился ужин, нечего сказать.

За десертом, когда мы доедали свои ломти пирога с тыквой, который, сказать по правде, всем нам давно поднадоел, отец сказал:

- Сегодня рассчитали Рика Спаннера.

- Рика? Но ведь он работал в "Зеленых лугах" почти ровно столько же, сколько и ты!

- Именно.

Отец подцепил корочку пирога вилкой.

- Сегодня утром я говорил с Нилом Ярброу. Дела в молочной идут из рук вон плохо. А что поделаешь? Этот чертов.., этот супермаркет, - поправился отец, не сумев сдержаться и облегчив душу ругательством. - Все из-за него, из-за "Большого Поля".

Отец так громко фыркнул, что я испугался, как бы кусок тыквенного пирога не вылетел у него через нос.

- Молоко в пластиковых бутылках. Что, скажите на милость, они придумают дальше?

- Леа Спаннер беременна, ребенок должен будет родиться в августе, проговорила мама. - А у них и без того уже двое. Что Рик собирается теперь делать?

- Откуда я знаю? Он ушел домой, как только ему сообщили об увольнении. Нил сказал, что ему заплатили за весь месяц, но что это такое, когда нужно кормить четыре рта!

Отец отложил вилку.

- Может быть, испечешь для них пирог или еще что-нибудь?

- С утра испеку им свеженький.

- Вот и хорошо.

Отец протянул руку и накрыл своей ладонью мамину руку.

В этом жесте было столько всего - и сказанного, и несказанного, - что у меня защемило в груди.

- Сдается мне, Ребекка, что Рик - это только начало. "Зеленые луга" не смогут тягаться с ценами, которые устанавливает супермаркет. На прошлой неделе мы опустили цены для постоянных клиентов, а еще через пару дней "Большой Поль" снова обставил нас. Наверное, так бывает всегда - прежде чем станет хорошо, все идет как попало. Хорошие времена не приходят просто так.

Я увидел, как рука отца сжала мамину руку и она тоже ответила пожатием. Они понимали друг друга, и впереди им предстояла очень долгая жизнь.

- И вот еще что.

Отец замолчал. Было видно, что начать эту часть разговора, чего бы она ни касалась, он готовился уже давно.

- Сегодня днем я разговаривал с Джеком Марчетте. Он был на заправке "Шелл", когда я остановился там залить бензин. Он сказал...

Отец снова замолчал, словно в его горле что-то застряло.

- Он сказал, что, кроме него, Джей-Ти сумел отыскать только одного добровольца. И знаешь кого? Мама молча ожидала продолжения.

- Человека-Луну.

Невеселая улыбка промелькнула на лице отца.

- Представляешь? Среди всех здоровых мужиков в этом городе только Джек и Человек-Луна решились встать на сторону Джей-Ти против Блэйлоков. Я глубоко сомневаюсь, что Человек-Луна вообще когда-нибудь в жизни держал в руках пистолет, не то что в кого-то стрелял! А остальные решили, что лучше отсидеться дома в безопасности. Вот так.

Мама вырвала руку из руки отца и отвернулась. Тогда отец взглянул на меня так пристально, что я поежился на стуле, потому что от этого пронизывавшего насквозь взгляда мне стало не по себе.

- Что за отец у тебя, напарник? Завтра можешь рассказать в школе, как твой отец помогает поддерживать в городе порядок и справедливость.

- Нет, сэр, я ничего не собираюсь говорить, - сказал я. - Нет уж, расскажи всем все как есть.

- Я уверена, что не увижу отцов одноклассников Кори, выстроившихся в очередь кандидатов на пулю Блэйлоков! - крикнула мама, взволнованная и напряженная. - Где эти бравые парни, которые отлично умеют обращаться с ружьями? Или они только болтать горазды? Где наши храбрые охотники? Где наши драчуны-пустобрехи, у которых на словах было столько драк, что не хватит пальцев на руках и ногах у всех членов их семейств, которые легко решают все свои проблемы с помощью кулаков и пистолетов и которым весь мир ничего не стрит за пояс заткнуть?

- Я не знаю, где они.

Отец оттолкнул стул и поднялся.

- Зато я знаю, где я сам.

С этими словами он повернулся и направился к входной двери. Задыхаясь, мама спросила, с испугом глядя отцу в спину:

- Куда ты идешь?

Отец остановился. Постояв так, между нами и дверью, он поднял руку к лицу.

- Я иду на крыльцо, Ребекка. Просто на крыльцо. Хочу посидеть один. Мне нужно подумать.

- На улице холодно и идет дождь!

- Ничего, я это переживу, - ответил отец и вышел. Он вернулся обратно примерно через тридцать минут. Усевшись в свое кресло перед камином, он стал греться. Был вечер пятницы, и мне разрешалось посидеть вечером подольше. В половине одиннадцатого, когда пришло время идти в постель, отец все еще сидел в кресле перед очагом, положив руки локтями на подлокотники и устроив подбородок на сцепленных руках. Ветер рвался в дом и стучал в окна, дождь бил в стекла горстями, стараясь процарапать их насквозь.

- Спокойной ночи, мама! - попрощался я. Мама тоже пожелала мне спокойной ночи, на минутку оторвавшись от своей геркулесовой работы на кухне.

- Спокойной ночи, папа.

- Кори?

- Да, сэр?

- Если мне вдруг придется убить человека, чем я буду отличаться от того убийцы, который приковал несчастного к рулю автомобиля и отправил на дно озера Саксон?

Я задумался над ответом на несколько секунд.

- Это будет совсем другое дело, сэр. Потому что в вашем случае ты убьешь для самозащиты.

- Откуда ты знаешь, что тот человек тоже каким-то образом не защищал себя?

- Трудно сказать. Возможно, так оно и было. Но ему нравилось то, что он делал, а ты не станешь убивать с удовольствием, ведь так?

- Да, - ответил отец. - Убийство вызывает у меня отвращение.

Я хотел сказать еще кое-что. Но я не знал, захочет ли услышать это отец. Но я должен был сказать.

- Сэр? - позвал я.

- Что, Кори?

- Мне кажется, что мир и покой для себя можно завоевать только своими руками. Мне кажется, что за мир и покой нужно сражаться, хочешь этого или не хочешь. Как это случилось, например, с Гочей Брэнлином и Джонни. Джонни никогда не дрался. Он и сейчас не похож на драчуна. Но его заставили драться. И в результате он завоевал мир и покой для всех нас, его друзей.

Слушая меня, отец сидел неподвижно. Выражение его лица совершенно не изменилось, и я не знал, понимает ли он, что я имею в виду.

- Как вы считаете, я прав?

- Совершенно прав, - отозвался он. Потом поднял на меня глаза, и я заметил, как уголок его рта растянулся в улыбке.

- Завтра утром играет Алабама, будут передавать по радио. Тот еще будет матч. А тебе пора идти в кровать.

- Хорошо, сэр, - ответил я и маршевым шагом отправился в свою комнату.

Я проснулся в семь часов от урчания мотора, который заводили после ночного заморозка. - Том! - услышал я крик матери с крыльца. - Том, не смей!

Выглянув в окно, я увидел, как мама, еще в халате, бежит через улицу. Но пикап уже набрал скорость, его было не догнать.

- Не надо! - закричала мама. Из окошка пикапа показалась рука отца и несколько раз взмахнула на прощание.

- Не уезжай, Том!

По всей Хиллтоп-стрит лаяли собаки, проснувшиеся от суматохи и криков на улице. Я знал, куда направлялся отец. И я знал, почему он туда поехал.

Ночью он принял решение и теперь намеревался идти до конца. Мне стало до чертиков страшно за него. Он ехал туда, где мог завоевать мир для себя и своей семьи, не дожидаясь, пока мир и покой установятся сами собой.

Утро стало настоящей пыткой. Мама едва ли сказала два слова. Она бродила по дому в халате, глаза ее были полны смертельного ужаса. Каждые пятнадцать минут она звонила в участок и звала к телефону отца, пока наконец в девять часов он не запретил ей больше подходить к телефону и набирать его номер.

В девять тридцать я поднялся и оделся. Я натянул джинсы и рубашку, а поверх надел еще и свитер, потому что, несмотря на то что в голубом небе солнце ярко сияло, на улице было довольно холодно. После этого я почистил зубы и причесался. Потом стал следить за тем, как стрелка часов подкрадывается к десяти. Все это время я только и думал, что об автобусе "Трэйлвей", о тридцать третьем автобусе, который преспокойно катил себе к нашему городу по извилистой дороге между холмами. Прибудет ли он точно по расписанию, или, может, запоздает на несколько минут, или вдруг появится раньше обычного? Сегодня жизнь и смерть моего отца, шерифа Эмори, Человека-Луны и шефа Марчетте зависела от такой мелочи, как лишняя секунда. Я изо всех сил гнал от себя эти пугающие мысли. Но мысли упорно возвращались, отравленные страхом, словно ядовитый плющ. Я понял, что в десять тридцать, не позже, я должен буду уйти из дома. Мне необходимо было быть там, на месте событий, чтобы видеть отца. Я не мог сидеть дома и ждать, когда по телефону позвонят и скажут, что Донни Блэйлок уехал в автобусе под охраной судебных исполнителей, или что отец лежит на дороге с пулей Блэйлоков в груди. Я должен был быть там. Я надел на руку "таймекс" и приготовился к выходу.

Когда до одиннадцати оставалось всего ничего, мама разнервничалась так, что включила одновременно и радио, и телевизор и принялась готовить три пирога сразу. Матч Алабамы вот-вот должен был начаться. Но мне было на это наплевать.

Я вошел в кухню, где пахло тыквой и ореховым маслом, и сказал:

- Мам, я пойду схожу к Джонни.

- Что? - Моментально обернувшись ко мне, мама уставилась на меня дикими глазами. - Куда ты собрался?

- К Джонни. Мы договорились встретиться, чтобы... - Я бросил взгляд на радио.

Го-о-ол! - завыл стадион.

- Чтобы послушать игру по радио, - объяснил я. Это была святая ложь.

- Нет, никуда ты не пойдешь! Ты останешься здесь, со мной!

- Но я обещал Джонни...

- Я сказала тебе... - Лицо мамы исказилось от гнева. Она с маху грохнула тазик, в котором сбивала яйца, о стол. Готовая смесь для тыквенного пирога расплескалась по всему столу, и желтоватые потеки закапали на пол. Ложки и прочие кухонные принадлежности, перепачканные в муке, со звоном попадали на пол. Слезы буквально брызнули из ее глаз, она подняла руку ко рту, чтобы заглушить крик боли и обиды, готовый сорваться с ее губ.

Холод на улице, а в животе такая жара, что чертям лихо придется. Вот что творилось со мной в тот момент.

- Мне нужно идти, - твердо повторил я. Мама больше не могла сдерживать крик.

- Тогда давай, иди! - закричала она, потому что нервы ее больше не выдержали; мука, которую она переживала уже несколько часов, а то и дней, наконец взяла верх.

- Иди куда хочешь, мне все равно!

Я повернулся и стремглав выскочил из кухни, не дожидаясь, когда вид маминых слез ослабит мою решимость и мои ботинки врастут в пол. На улице я вскочил на Ракету, услышав, как за моей спиной что-то с громом полетело на пол. Навалившись на педали, я что есть духу покатил к Риджерон-стрит, чувствуя, как уши немеют от холодного ветра.

В тот день Ракета был особенно быстр, словно предчувствуя близкую трагедию. Вокруг в субботней дреме лежал мой город; холод загнал в дома всех обитателей, за исключением нескольких детишек, да и повод посидеть дома был отличный:

"Медведи" должны были заработать сегодня очередное очко. Я наклонился вперед, чтобы разрезать подбородком ветер. Шины Ракеты стучали по выбоинам мостовой, потом вдруг мои ноги потеряли педали и колеса принялись крутиться сами собой.

Я добрался до заправки ровно в одиннадцать пятнадцать. Заправка была маленькая, всего-то пара колонок да компрессор. В конторе при заправке, примыкавшей к гаражу на две машины, жил престарелый владелец заправки мистер Хайрам Уайт - горбун, который обычно расхаживал между выставленными на продажу гаечными ключами, покрышками и приводными ремнями, словно Квазимодо между колоколами. Хайрам Уайт неподвижно сидел за рабочим столом, подперев ладонью голову и наставив ухо в радиоприемник. На углу дощатой заправки висел желтый жестяной знак с надписью "Автобусные линии "Трэйлвей"", прикрученный к стене ржавыми винтами. Я оставил Ракету на заднем дворе заправки, среди пустых банок из-под масла, потом подошел на угол и уселся прямо на тротуар на солнышке дожидаться полудня.

Без десяти двенадцать мои кулаки сжались так, что ногти впились в ладони я услышал звук моторов. Я подкрался к углу и выглянул на улицу. К остановке "Трэйлвей" подъехали одна за другой машина шерифа и пикап моего отца. Рядом с отцом в пикапе сидел Человек-Луна, на голове которого красовался его обычный котелок. Шеф Марчетте находился в машине шерифа, за спиной которого виднелся арестованный.