С пор как взмыл, послушный Константину,

Орел противу звезд, которым вслед

И Он встарь парил за тем, кто взял Лавину,

Господня птица двести с лишним лет

На рубеже Европы пребывала,

Близ гор, с которых облетела свет;

И тень священных крыл распростирала

На мир, который был во власть ей дан,

И там, из длани в длань, к моей ниспала.[1160]

Был кесарь я, теперь — Юстиниан[1161];

Я, Первою Любовью[1162] вдохновленный,

В законах всякий устранил изъян.

Я верил, в труд еще не погруженный,

Что естество в Христе одно, не два,

Такою верой удовлетворенный.

Но Агапит[1163], всех пастырей глава,

Мне свой урок преподал благодатный

В той вере, что единственно права.

Я внял ему; теперь мне так понятны

Его слова, как твоему уму

В противоречье ложь и правда внятны.

Я стал ступать, как церковь; потому

И бог меня отметил, мне внушая

Высокий труд;[1164] я предался ему,

Оружье Велисарию[1165] вверяя,

Которого господь в боях вознес,

От ратных дел меня освобождая.

Таков ответ на первый твой вопрос;

Но надо, чтоб, об этом повествуя,

Еще немного слов я произнес,

Всю правоту[1166] тебе живописуя

Тех, кто подвигся на священный стяг,[1167]

Его присвоив или с ним враждуя.[1168]

Взгляни, каким величьем всякий шаг

Его сиял; чтоб он владел державой,

Паллант[1169] всех прежде кровию иссяк.

Ты знаешь, как он в Альбе[1170] величавой

Три века ждал, чтоб на ее полях

Три против трех вступили в бой кровавый;[1171]

И что он сделал при семи царях,

От скорби жен сабинских до печали

Лукреции, в соседях сея страх;[1172]

Что сделал он, когда его вздымали

На Бренна и на Пирра[1173] и подряд

Властителей и веча покоряли, —

За что косматый Квинций, и Торкват,[1174]

И Деции, и Фабии[1175] доныне

Прославлены, и я почтить их рад.

Он ниспроверг арабов в их гордыне,

Вслед Ганнибалу миновавших склон,

Откуда, По, ты держишь путь к равнине.[1176]

Он видел, как Помпей и Сципион[1177]

Повиты юной славой[1178] и крушима

Вершина, под которой ты рожден.[1179]

Пока то время близилось незримо,

Когда свой облик твердь земле дала,[1180]

Им Цезарь овладел, по воле Рима.

От Вара к Рейну[1181] про его дела

Спроси волну Изары, Эры, Сенны[1182]

И всех долин, что Рона приняла.

А что он сделал, выйдя из Равенны

И минув Рубикон[1183], — то был полет,

Ни словом, ни пером не изреченный.

Он двинул на Испанию поход;

Затем к Дураццо; и в Фарсал вонзился,

Исторгнув стон у жарких Нильских вод;[1184]

Антандр и Симоэнт, где встарь гнездился,

Увидел вновь, и Гекторов курган,[1185]

И вновь, на горе Птолемею,[1186] взвился.

На Юбу[1187] пал, как грозовой таран,

И вновь пошел на запад ваш, где к брани

Опять взывали трубы помпеян.[1188]

О том, чем был он в следующей длани,[1189]

Брут лает с Кассием в Аду,[1190] скорбят

Перузий с Мутиной, полны стенаний.[1191]

И до сих пор отчаяньем объят

Дух Клеопатры, спасшейся напрасно,

Чтоб смерть ей дал змеиный черный яд.[1192]

Он долетел туда, где море красно;[1193]

Он подарил земле такой покой,

Что Янов храм был заперт повсечасно.[1194]

Но все, что стяг, превозносимый мной,

Свершил дотоле и свершил в грядущем

Для подданной ему страны земной, —

Мрак и ничто, когда умом нелгущим

И ясным оком взглянем на него

При третьем кесаре,[1195] его несущем.

Живая Правда, в длани у того,

Ему внушила славный долг — сурово

Исполнить мщенье гнева своего.

Теперь дивись, мое услышав слово:

Он с Титом вновь пошел и отомстил

За отомщение греха былого.[1196]

Когда же лангобардский зуб язвил

Святую церковь, под его крылами

Великий Карл, разя, ее укрыл.[1197]

Суди же сам о тех, кто с их грехами

Помянут мной,[1198] суди об их делах,

Первопричине всех несчастий с вами.

Тот — всенародный стяг втоптал во прах

Для желтых лилий,[1199] тот — себе присвоил;

Чей хуже грех — не взвесишь на весах.

Уж пусть бы гибеллин себе устроил

Особый стяг! А этот — не для тех,

Кто справедливость и его — раздвоил!

И гвельфам нет надежды на успех

С их новым Карлом;[1200] львы крупней ходили,

А эти когти с них сдирали мех!

Уже нередко дети слезы лили

За грех отца; и люди пусть не ждут,

Что бог покинет герб свой ради лилий!

А эта малая звезда — приют

Тех душ, которые, стяжать желая

Хвалу и честь, несли усердный труд.

И если цель желаний — лишь такая

И верная дорога им чужда,

То к небу луч любви восходит, тая.

Но в том — часть нашей радости, что мзда

Нам по заслугам нашим воздается,

Не меньше и не больше никогда.

И в этом так отрадно познается

Живая Правда, что вовеки взор

К какому-либо злу не обернется.

Различьем звуков гармоничен хор;

Различье высей в нашей жизни ясной —

Гармонией наполнило простор.

И здесь внутри жемчужины[1201] прекрасной

Сияет свет Ромео, чьи труды

Награждены неправдой столь ужасной.

Но провансальцам горестны плоды

Их происков; и тот вкусит мытарства,

Кому чужая доблесть злей беды.

Рамондо Берингьер четыре царства

Дал дочерям; а ведал этим всем

Ромео, скромный странник, враг коварства.

И все же, наущенный кое-кем,

О нем, безвинном, он повел дознанье;

Тот на десять представил пять и семь.[1202]

И, нищ и древен, сам ушел в изгнанье;

Знай только мир, что в сердце он таил,

За кусом кус прося на пропитанье, —

Его хваля, он громче бы хвалил!»[1203]