На знаменитой фреске Доменико ди Микелино во флорентийском соборе Санта Мария Новелла Данте, увенчанный лаврами, в алой тоге, стоит перед городскими воротами Флоренции. В левой руке — сияющая лучами раскрытая книга. В книге записана история его странствований по трем царствам потустороннего мира. Правой рукой он указывает флорентийцам на широко открытые ворота Ада. На фоне, вдали — гора Чистилища; над нею небесные сферы, исполненные музыкой светил.

Чтобы создать эти миры, которые были едва намечены в немощных произведениях средневековой литературы — хождениях, легендах, миры, неясные даже для теологов, ронявших немногие скупые слова о том, что будет с душами, покинувшими земные пределы, необходима была фантазия, равной которой не знала Европа со времен Гомера. Воображение Данте поистине превзошло и восточный вымысел автора «Книги лестницы», где рассказывается о запредельных путешествиях Магомета, и «Видение апостола Павла».

Вернее всего было бы сравнить «Божественную Комедию» с «Одиссеей», которая повествует о похождениях героя в царствах людей, чудовищ и богов. Данте должен был преодолеть «нищету фантазии» своих предшественников — не только поэтов, но и пророков. Но фантазия его была неотделима от расчета.

Поэма делится на три части: «Ад», «Чистилище» и «Рай». Данте назвал свое произведение «Комедия». Потом поэму стали называть «Песнопением Данте» или «Терцинами Данте». Начиная от Боккаччо, к заглавию «Комедия» стал прибавляться эпитет «божественная». Под этим названием она и появилась в Венеции в 1555 г. В каждой части 33 песни, не считая вступительной песни «Ада». Таким образом в «Божественной Комедии» сто песен, т. е. квадрат 10 — совершенного числа в поэзии Данте. В поэме 14233 стиха: в «Аде» — 4720, в «Чистилище» — 4755, в «Рае» — 4758, т. е. в каждой части почти одинаковое число стихов. Число стихов в каждой песне колеблется от 115 до 160. Каждая часть (кантика) кончается словом stella (светило, звезда). Данте стремился к гармонии пропорций, у него все предвидено. Великий поэт назвал самого себя геометром. Созерцая совершенный круговорот мироздания, он говорит:

В мировой поэзии Данте — самый совершенный архитектор. Пушкин писал: «Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслью — такова смелость Шекспира, Данте, Мильтона, Гете в «Фаусте»…»[1813] В другом месте Пушкин заметил: «Единый план «Ада» есть уже плод высокого гения».[1814] Де Санктис настаивал на том, что «Божественная Комедия» представляет наибольшее единство, которое человеческий разум мог когда-либо постигнуть, что автор «Божественной Комедии» создал поэтический мир, управляемый своими законами.

Рассматривать поэму Данте как некий «теологически-социально-моральный роман» вслед за Кроче и его учениками, означало бы обузить великое произведение, идеалистически ограничить его. Было бы также неправильно создавать из отдельных наиболее удачных эпизодов в «Божественной Комедии» некую кунсткамеру эстетических фрагментов. Де Санктис и Бенедетто Кроче написали замечательные страницы о Франческе да Римини, Уголино, Манфреде и других известнейших персонажах бессмертного творения Данте, однако не пожелали заметить целеустремленности великого поэта — от преддверия Ада к Эмпирею. Данте писал не для эстетов, а для жаждущих правды не только на небе, но и на земле, для пораженных беззаконием и насилием.

В одном из его сонетов, возникшем в годы изгнания, читаем:

Никогда ни один человек не отчаивался так глубоко, как Данте. И ни один поэт в мире с такой силой не стремился преодолеть это отчаяние. Дело шло о неблагополучии всей мировой системы. Он должен был оправдать и гармонизировать вселенную, придать смысл историческим событиям, которые могли бы показаться чудовищными.

Данте назвал свое произведение «Комедией» сообразно с риторикой своего времени. Трагедией являлось бы произведение высокого стиля, написанное по-латыни. «Комедия» соответствует «среднему стилю». В сущности Данте не остановился в своей поэме перед смешением всех стилей. Это смешение вызывало ужас и негодование у классицистов XVII и XVIII вв., отвергавших также «крайности» Шекспира. Дантовский Ад смердит. Грешники распространяют зловоние и начесывают себе коросту; все это описывается с подробностями, которые напоминают французских натуралистов XIX в. Данте можно назвать критическим реалистом в тех многочисленных местах «Божественной Комедии», где его герои, вспоминая земную жизнь, исторические события, произносят инвективы против Флоренции и Италии, против пап, королей и городских тиранов. Вспомним слова Энгельса о том, что Данте был поэтом тенденциозным[1815], наиболее полным выразителем своей эпохи[1816].

В аллегориях Данте — трех зверей в диком лесу у входа в Ад, в Герионе, на плечах которого Данте и Вергилий спускаются из огненных кругов в ледяное средоточие Ада, в Мательде, танцующей на вечнозеленых лугах Земного Рая, в страшных образах Гиганта и Блудницы отражены иногда психологические, иногда исторические сущности. Эти образы возбуждают фантазию, они вовсе не холодны и абстрактны, как полагал Кроче. Три зверя, преградившие путь Данте в начале поэмы, обычно толкуются как сладострастие, обман, но также как олигархия (пантера), как гордость, насилие или тирания (лев), как стяжательство или мирская власть римской церкви (волчица); однако в душе не посвященного в историю Италии читателя сразу же, еще без осознания многосмыслия образов рождается страх, смущение и растерянность перед некими враждебными силами. Так же еще до того, как мы узнаем, что гигант и блудница, появляющиеся в Земном Раю, — аллегорические образы алчного французского короля и погрязшей в стяжательстве церкви, мы воспринимаем их как грубых нарушителей гармонии Эдема, как злые силы, мешающие счастью человечества.

«Божественная Комедия»— поэма о самом Данте, «дантеида» и в то же время поэма о человеке, который, нисходя и восходя по ступеням вселенной, очищается и приобретает совершенное познание. Неумолимая справедливость должна восторжествовать, воздавая всем по заслугам, вне зависимости от высокого или низкого положения грешников на земле. Она сбрасывает короны королей и тиары первосвященников. Данте встал на защиту высшей справедливости против всех и за всех. Эта его позиция была не средневековой, а возрожденческой: индивидуально судящий человек ниспровергал ветхую феодальную иерархию и ополчался против новой купеческой олигархии. Папы низвергались в адскую бездну, короли покаянно склонялись перед судящим, городские тираны скрежетали зубами в огненных реках Ада. Такой полноты ощущения личности, такой гордой независимости еще не было в литературах новых европейских народов.

Ад в представлении Данте находится в северной части земного шара, которая, в соответствии с системой мира Аристотеля и Птолемея, рассматривается, как пребывающая «внизу», в то время как гора Чистилища, окруженная мировым океаном, возвышается в южном, «более совершенном», полушарии. С вершины Чистилища, из кущ Земного Рая Данте, следуя за Беатриче, возносится к сферам девяти небес и Эмпирею.

Ад имеет форму перевернутой воронки, направленной к центру земного шара, т. е. к центру мироздания. Он разделен на девять кругов, в каждом из которых казнятся грешники, причем более тяжкие размещены ниже от поверхности земли. За адскою рекою Ахероном, через которую античный Харон перевозит души, в первом круге Ада находится Лимб, где в мерцающем полумраке-полусвете пребывают души праведников, поэтов и героев древности. Там Данте был принят в общество Гомера, Овидия, Горация, Лукана и Вергилия. Впервые поэт, пишущий на народном языке, поставил себя наряду с греко-римскими классиками. Мысль о том, что следует не бояться достигнуть и превзойти древность, — идеал Возрождения, мы впервые встречаем в «Божественной Комедии». Через Ад Данте ведет Вергилий, которого Данте любил больше всех других поэтов, от которого он воспринял «прекрасный стиль» и поэтическое искусство. По многосмыслию, свойственному Данте, Вергилий также — пророк всемирного государства, предвозвестник христианства и символ высшего просвещенного разума.

Во втором, третьем, четвертом и пятом кругах Ада находятся сладострастники, обжоры, скупцы и расточители, гневные. Их отделяет от более тяжких грешников каменная и огненная стена града Дита, которая украшена головой Медузы и защищается от всяческого вторжения фуриями и дьяволами. Перед этим препятствием колеблется Вергилий, но над адскими безднами появляется небесный вестник, и перед его волей раскрываются внутренние ворота преисподней (напомним, что в «Пире» Данте идентифицировал ангелов с идеями Платона).

В двух следующих кругах (шестом и седьмом) пребывают ересиархи и насильники над естеством. Когда поэты подходят к обрыву — границе седьмого круга, они видят, как на краю бездны мелькают гербы патрицианских родов, занимавшихся ростовщичеством: синий лев на желтом поле гвельфов Джанфилиаццы, белая гусыня на красном поле гибеллинов Уббриаки, голубая свинья на белом поле падуанцев Скровиньи. Данте и Вергилий спускаются вниз на спине Гериона, дракона с человечьей головой, увенчанной короной, олицетворяющего величайший из грехов — обман. Восьмой круг (песни XVIII–XXX) состоит из десяти рвов (Злых Щелей). Там подвергаются наказаниям соблазнители, льстецы, торговцы церковными должностями, прорицатели, лицемеры, воры, мздоимцы, лукавые советники, зачинщики раздоров. Миновав Злые Щели, Данте и Вергилий приближаются к новой бездне — колодцу гигантов, некогда взбунтовавшихся против Юпитера и осадивших небо. Дно колодца — ледяное озеро Коцит. Гигант Антей осторожно переносит поэтов на своей огромной ладони и опускает их на льдистую поверхность Коцита. Там вмерзли в вечный лед предавшие родных, отечество, единомышленников, своих гостей и своих благодетелей.

Само распределение казней указывает на то, что Данте наиболее легкими пороками считал те, которые происходили от невоздержанности, как сладострастие, обжорство, гнев, и самыми тяжкими — обман и предательство. В невоздержанных еще бушуют страсти, им свойственны человеческие чувства, они находятся в состоянии вечного движения. Гневные, погруженные в Стигийское болото, еще не совсем утратили человечий облик. В граде Дите грешники лежат в каменных гробах, но восстают и прорекают будущее, сохранив всю страстность живых. Античные кентавры терзают обитателей верхних кругов; они превращаются в деревья, источающие кровь, шествуют под вечным огненным дождем, но способны мыслью переноситься в прошлое, рассказывать о своей земной судьбе, произносить инвективы. В самой нижней из адских бездн нет ни огня, ни движения, все оледенело под ветром, порожденным шестью крыльями Люцифера, превратилось в безжизненную материю, где тускло брезжит сознанье. Над вечной мерзлотой звучит лишь голос мести, вечный, безнадежный — голос графа Уголино, терзающего зубами голову архиепископа Руджиери, уморившего голодом его детей. На дне адского конуса — Люцифер, своим падением образовавший гору Чистилища. В трех устах троеликого Демона казнятся самые гнусные, по мнению Данте, предатели: Иуда, Брут, Кассий. Центр мироздания, совпадающий с центром земли, скован льдами. Зло — в сосредоточии тяжести вселенной. Величайший грех есть вместе с тем и величайшее безобразие, окаменение, неподвижность, обморок сознания. Этическое и эстетическое в поэме Данте неразрывно связаны. Ад в системе мироздания имеет специальную функцию: изоляции и — в последних своих глубинах — аннигиляции греха и самих грешников.

Дантов Люцифер не нравился Шатобриану и другим романтикам. Действительно, в нем нет ничего общего с гордым Сатаной Мильтона, с философствующим Мефистофелем Гете, с непокорным Демоном Лермонтова. Люцифер в «Божественной Комедии» бунтовщик, безнадежно проигравший свое дело. Он стал частью космического целого, подчинен вышним, непререкаемым законам.

Круги дантова Ада населены итальянцами, особенно флорентийцами. В начале XXVI песни поэт восклицает:

Если мы пойдем от верхнего круга Ада к нижнему, по стопам Вергилия и Данте, среди героев и героинь преисподней мы найдем во втором круге Франческу да Римини, которую вместе с ее возлюбленным Паоло уносит вихрь страстей; Фаринату дельи Уберти и Кавальканте деи Кавальканти (отца поэта) — в шестом круге среди ересиархов и эпикурейцев; несчастного Пьера делла Винья, канцлера императора Фридриха II, покончившего жизнь самоубийством, в седьмом круге, среди насильников над естеством, и там же — мудрого и легкомысленного учителя Данте Брунетто Латини. Поэтам приходится спуститься довольно глубоко, чтобы наткнуться на папу Николая III, торчащего из адской ямы третьего рва восьмого круга вверх ногами. Николай III Орсини, обогативший своих родственников, не видя спустившегося в Ад, принимает Данте за папу Бонифация VIII, пришедшего раньше времени его сменить. Неумолимой иронией звучат стихи: «Как Бонифаций… ты здесь уже, ты здесь уже так рано…».

Еще ниже, но в том же круге, где казнятся грешные папы, Данте вступит в пререкания с Ванни Фуччи из Пистойи. Поэт был знаком с Ванни в молодые годы, во времена гвельфских войн против гибеллинов. Ванни, «любивший жить по-скотски», ограбил церковь и попал в седьмой ров, где нашли свое место воры. В ярости он показывает кукиши самому творцу мира. Змея оплетает и душит его. Звучит немилосердный стих:

Внутри двурогого движущегося пламени в восьмом рве восьмого круга Данте слышит голос уже не своего современника, а голос иной эпохи. В пламени заключен дух Улисса. Данте всматривается в темноту с вершины моста, нагнувшись так, что упал бы вниз, если бы судорожно не вцепился рукой в каменную плиту. В страстном желании узнать тайну, приподнять завесу запретного, Данте походит на самого Улисса. Этот герой древности в представлении Данте сначала «зачинщик преступлений» — так заклеймил его Вергилий в «Энеиде» (II, 164). Но как только Улисс начинает говорить, он предстает как трагический борец против всемогущего рока.

Улисс одержим бесконечной жаждой знания, победившей в его душе любовь к ближним и к родной стране. «Как Улисс, — пишет Бруно Нарди, — Данте был принужден странствовать от одних людей к другим, показывая против желания своего раны, нанесенные ему фортуной; он поистине чувствовал себя «кораблем без руля и без ветрил», которого уносит в различные гавани и устья рек и бросает на скалы сухой ветер, порожденный горькой бедностью («Пир», I, III, 4–5), так что Данте мог сказать о самом себе: «Мы, которым весь мир — родина, как воды моря — рыбам» («О народном красноречии», I, VI, 3). И он разделял страсть Улисса «изведать мира дальний кругозор и все, чем дурны люди и достойны», а также был убежден в том, «что знание является предельным совершенством нашей души и в нем заключено наибольшее блаженство» («Пир», I, I, 1). В своем роковом путешествии через загробное царство… он встречал и Полифема, и Сирену, и Цирцею, и всех чудовищ человеческого скотства, над которыми он восторжествовал с помощью Вергилия, игравшего в дантовом путешествии ту же роль, что Минерва в странствованиях Одиссея»[1817].

Данте создал образ первооткрывателя не только своего века, но всех времен и всех народов, провидя будущее сквозь магический кристалл, поэзии.

В мифе, созданном Данте, безумный полет в неизвестное ладьи Улисса продолжался пять месяцев, пока перед дерзновенным и его спутниками не предстала огромная гора, откуда налетел страшный вихрь. В водовороте погиб корабль и спутники Улисса и сам Улисс, нарушивший меру вещей (ср. провансальское «desmezura», франц. demesure). Героическое столкнулось с запретным. Так гибли герои древнегреческих трагедий, противясь до конца воле богов.

Данте-моралист, бросивший окруженную пламенем душу Одиссея в восьмой ров Злых Щелей, снова противоречит сам себе, борется сам с собою, и в этой борьбе дух Возрождения побеждает в нем богослова. Раздается голос Улисса, взывающего к своим спутникам.

В том же восьмом рву восьмого круга недалеко от Улисса мучится объятый пламенем лукавый советник папы Бонифация, граф Гвидо да Монтефельтро, один из самых опытных полководцев Италии. Ряса францисканского монаха, которую граф Гвидо, покаявшись, надел под старость, не защитила его от адской бездны. За его злой совет, как взять обманом город Палестрину, Бонифаций VIII обещал ему отпустить все грехи, но папские слова были наущением дьявола.

В душе Данте, путешественника по адским кругам, непрестанно происходит столкновение между непримиримым моралистом, изрекающим немилосердные казни, и поэтом, удивленным высокими и редкими качествами грешников. Он плачет над скорбной повестью Франчески, не может забыть мудрых речей Брунетто Латини, втайне восхищен стоической гордостью безбожника Фаринаты, готов устремиться на поиски недозволенного и неведомого вслед за Улиссом. В этой двойственности, в этих колебаниях с большой силою проявляется человек нового времени. Но Данте беспощаден к изменникам, предателям и насильникам. Ученик Болоньи, воспитанный на римском праве, он распределяет им казни с последовательностью юриста, часто отступая от норм теологов.

Уже в Аду Данте слышит предсказание о том, что будет изгнан из родного города. Данте относит свое видение к весне 1300 г., потому о всех событиях до этого времени он говорит как о прошлом, а все, что случилось после этой даты, относится к будущему.

Отсюда возможность «пророчеств», относящихся к тому, что в действительности уже случилось. Предсказание о Гончем псе, который прогонит волчицу, в V песне «Ада», вероятно, возникло в те годы, когда Генрих VII был избран императором, и Данте поверил в то, что вскоре настанет царство законности и справедливости. Начав «Божественную Комедию», Данте оставил работу над трактатами «Пир» и «О народном красноречии». В начале 1317 г. судья Тьери ди Гано дельи Узеппи из Сан-Джиминьяно уже цитировал «Ад» в регистре криминальных актов, им составленном; отсюда следует, что первая часть «Божественной Комедии» в это время была распространена в списках по Италии.

Изгнание Данте предрекает флорентийский обжора, банкир Чакко, под холодным дождем смердящей воды. В известной сцене с Фаринатой надменный гибеллин говорит поэту, что он не изучит «искусство возвращаться во Флоренцию». Брунетто Латини предсказывает Данте, что тот падет жертвой неблагодарного и лукавого флорентийского народа, который все сделанное им добро сочтет за зло, что его возненавидят обе партии, но что, к его счастью, «трава будет далеко от их клюва» (ma lungi fia dal becco l'егbа), т. е. ни те, ни другие не смогут схватить поэта для расправы. Разбойник Ванни Фуччи предвещает победу маркиза Маласпина и гвельфской лиги Черных под Пистойей и поражение Белых, чтобы Данте «терзался больно». Из этих слов следует заключить, что даже покинув стан Белых гвельфов, Данте болезненно переживал их военные и политические неудачи.

В Аду мифологические персонажи сосуществуют с дьяволами из Библии, герои древности, как Улисс, казнятся рядом с историческими личностями, современниками поэта. Харон, Минос, Цербер, кентавры, Минотавр превращены в дьяволов, карающих грешников. Боги и полубоги античности демонизированы. Однако в этом превращении полубогов Эллады и Рима в скотов и дьяволов проявляется большая сила поэтического воображения. Так, появление кентавров у кипящих смолой и кровью адских озер представлено поэтом со стихийной страшной силой. Несомненно, что Данте воспринял топографию царства Плутона от древних поэтов (особенно Вергилия), но пылающая и кровавая река Флегетон, гарпии в лесу самоубийц, Цербер, лающий на чревоугодников, яростные фурии на стенах Дита — образы Данте, созданные его гениальной фантазией, а не заимствования из поэзии древних. Унизив полубогов в «Аде», Данте в «Чистилище» и «Рае» призвал Аполлона, муз и священных нимф божественных источников, в которых отражены звезды.

Хватаясь за шерсть Люцифера, Данте и его водитель Вергилий должны были перевернуться головою вниз посреди пещеры, окружающей тело гигантского демона:

Поэты преодолели «предельную нагнетенность материи» и перешли в южную сферу. Вместе с переключением сфер совершается переход и в иную систему времени. В глубине пещеры, в полной тьме, они слышат, как с гулом ниспадают воды Леты, текущей с вершин Земного Рая в преисподнюю, унося воспоминания. Они выходят на поверхность земли и снова видят над собою звезды.

Данте изображает Чистилище как огромную гору, возвышающуюся посреди океана в южной, «верхней и более совершенной части» земного шара; ее венчает Земной Рай, представляющий как бы остров, парящий «над всей землей.

Архитектоника «Чистилища» проста: на берегу вселенского океана находится Антипургаторий (Предчистилище); там на двух уступах, возвышающихся над водной поверхностью, томятся нерадивые души. Там же расположена долина земных властителей. Они ждут, когда будут пропущены к вратам, через которые лежит путь к Эдему Восхождение по семи кругам к вершине, где находится Земной Рай, иногда продолжается несколько столетий. В начале более трудное, в конце пути оно станет подобно движению быстрого корабля, разрезающего грудью поверхность вод. В первом круге очищаются гордецы (и в этот круг Данте надеется попасть после смерти!), во втором — завистники, в третьем — гневные, в четвертом — унылые, в пятом — скупцы и расточители, в шестом — чревоугодники, в седьмом — сладострастники. Последние три круга Чистилища, более близкие к Земному Раю, соответствуют второму, третьему и четвертому кругам Ада, где караются менее тяжкие грехи.

Из вечной тьмы, где раздаются душераздирающие звуки — скрежет, стоны, грохот, лязг металла, завыванье ледяного ветра, Данте и Вергилий попадают в пределы гармонии, овеянной легкой меланхолией. Чистилище необычайно живописно. Зарисовки Данте — ангелы с зелеными крыльями в белых и огненных одеждах — напоминают картины мастеров раннего Возрождения, а более всего Симона Мартини:

Глагол различал повторяется в терцинах, в которых преобладают зрительные образы:

Взор Данте после адской тьмы ослепляется вспышками огня, наслаждается обилием красок и тонов, трепетом звезд любви в вышине:

Отметим еще лирическое отступление в начале «Чистилища»; в нем выражена светлая и легкая грусть человека, который не может отрешиться от земного, забыть свои привязанности:

На прибрежье Антипургатория Данте встречает душу вновь прибывшего музыканта Казеллы, своего флорентийского друга. Он поет по просьбе Данте вторую канцону «Пира»:

Данте, Вергилий и души, прибывшие вместе с певцом, радостно ловят каждый звук. Напомним, что в «Пире» Данте говорит о действии музыки на человеческую душу: «…Музыка привлекает к себе духов человеческих чувств (spiriti), которые главным образом и суть своего рода испарения сердца и которые при этом как бы вовсе прекращают всякую другую сбою деятельность: настолько душа, когда она слушает, становится однородной, а сила всех чувств сосредоточивается в том, которое воспринимает звук» (II, 13, 24). Но предавшиеся музыке вдруг услышали строгий голос стража Антипургатория, величественного старца Катона Утического, который побуждает их не отвлекаться, а продолжать свой путь восхождения. Почему Данте доверил язычнику и самоубийце Катону важную должность хранителя доступа в «Чистилище»? Сопоставления I песни «Чистилища» с другими произведениями Данте, особенно с «Пиром», показывают, что Катон был для Данте одним из божественных мужей древности, основавших римское государство. Данте чтил в нем античного праведника, пожертвовавшего жизнью, чтобы не подчиниться тирании, ибо только свобода и духовная независимость, как учили стоики, дают возможность проявить добродетель. На Катоне опочила особая милость создателя, допускавшая в исключительных случаях спасение язычника.

Катон становился в воображении Данте прообразом и символом самого бога, и поэтому именно ему надлежало открывать путь к очищению и восхождению к звездам.

В III песне «Чистилища» Данте создает образ белокурого короля Сицилии Манфреда, погибшего в битве с Карлом Анжуйским и гвельфами под Беневентом. Отдавая должное его храбрости, неприятельские солдаты набросали камни на могилу Манфреда, отлученного от церкви и похороненного без церковных обрядов. Епископ Козенцы по распоряжению папы перевез кости короля за пределы папских владений и зарыл их с проклятиями на границе Неаполитанского королевства и Кампаньи у реки Верде. Несмотря на папское осуждение, Данте спас душу Манфреда, создав легенду о его предсмертной молитве богородице. Когда итальянские патриоты в начале XIX в. поднялись на борьбу за свободу и единство Италии, образ Манфреда стал для них символом защитника независимости против светских притязаний папы и владычества чужеземцев. О Манфреде создалась целая литература: стихи, драмы, романы, исторические очерки. Живописцы изображали убитого в бою Манфреда посреди Беневентского поля. Напомним лишь известную картину Джузеппе Беццуоли (1838), написанную по заказу князя Анатолия Демидова (в настоящее время в музее Беневента), и роман Франческо Гверацци «Беневентская битва» (1827), переведенный почти на все европейские языки.

Нельзя не заметить, что главные герои дантовой поэмы иногда оттесняют менее известных. Порою Данте в нескольких терцинах создает образы, которые нельзя забыть, если внимательно читать его поэму. Таков, например, в «Чистилище» краткий рассказ о Провенцане Сальвани. Этот правитель Сьены, человек гордый и жестокий, очутился среди спасенных душ лишь потому, что освободил из тюрьмы неаполитанского короля Карла I, своего друга, осужденного на смерть. Правитель должен был заплатить огромный выкуп — 10 тысяч золотых флоринов. Провенцан Сальвани собрал все, что у него было, но это не составило необходимой суммы. Тогда он, как нищий, сел посредине площади Сьены и стал просить проходящих граждан ему помочь. Видя добровольное унижение своего гордого синьора, граждане были тронуты его смирением, собрали недостающие деньги и выкуп был заплачен вовремя.

Замечателен также — в ином плане — рассказ о встрече Данте в преддверии Чистилища с добродушным и ленивым флорентийским музыкальным мастером Бельаква. Нельзя забыть улыбки, которая нежданно озаряет лицо Данте, когда он видит, как Бельаква сидит на большом камне в тени, с присущей ему ленцой терпеливо ожидая того часа, когда начнется его мучительное и тяжкое восхождение на гору. Данте стремится скорее достигнуть Земного Рая, открыть путь к звездам, он полон нетерпения, готов преодолеть все трудности. Бельаква, склонив голову на колени, не спешит: он спасен и никуда не торопится, — «А ты беги наверх, если ты такой ретивый», — говорит он своему старому знакомому Данте.

В Чистилище есть и свой гордец, напоминающий Фаринату. Это знаменитый итальянский трубадур Сорделло ди Гойто (умер около 1270 г.), земляк Вергилия, — оба они происходили из окрестностей Мантуи. Сорделло прославился не только своими провансальскими стихами, но и прогремел в скандальной хронике XIII в. С помощью Эдзелино да Романо, тирана Падуи, он похитил жену одного из своих покровителей, сестру Эдзелино — Куниццу. Данте встретил прекрасную грешницу в сияющем небе Венеры:

Вероятно, ей отпустились многие грехи за то, что под старость она покаялась и освободила своих крестьян.

Встреча с Сорделло, автором обличительных и сатирических стихов, пробуждает в груди Данте полные горечи воспоминания. Звучат инвективы против Италии и против Флоренции. Данте негодует, бичует, проклинает:

Напрасно император Юстиниан стремился законами и правосудием обуздать бешеного итальянского коня; седло пустует, конь, не укрощаемый шпорой, несется в бездну. Сад империи одичал. Синьоры Италии или оплакивают свои потери, или дрожат от страха.[1818] Стенает Рим, покинутый кесарем, но в чудесной глубине событий таится еще неведомая великая радость для Италии и всего мира. Но пока еще рано радоваться, так как повсеместно власть захватили все, кому не лень. Как некогда Клавдий Парцелл, сторонник Помпея, враг Цезаря, насилием и обманом стал консулом, так ныне всюду угнетают народ узурпаторы:

С горькой иронией поэт замечает, что все это не касается Флоренции, ибо там мудрость свойственна гражданам. Флорентийцы согласны взяться за любую политическую реформу, недолго раздумывая. Они считают, что политики Спарты и Афин, где некогда вспыхнула заря гражданских прав, перед ними — лишь несмышленые младенцы. Флоренции следовало бы опомниться и понять, что она подобна больной, которая мечется среди перин и не может обрести покоя.

Данте говорит, что в Тоскане есть странная река, чьи истоки на уступах Апеннин. Это — Арно. Можно подумать, что обитатели берегов Арно давно утратили человеческий облик и превратились в скотов, как будто их зачаровала античная Цирцея. Немноговодная река течет сперва среди свиной породы, которой следовало бы жрать желуди, — намек на жителей Порчано (porco — свинья) в феоде графов Гвиди да Романо. Затем река, расширяясь, оставляет в стороне дворняжек-аретинцев:

Волки — это земляки поэта — флорентийцы. И, наконец, река среди болот и омутов попадает к хитрым лисицам — пизанцам.

Гвидо дель Дука из Равенны в этой песне предсказывает одному своему земляку злодеяние его племянника Фульчери да Кальболи, подеста Флоренции в 1303 г., который подверг жестоким пыткам пленных Белых гвельфов и зверски казнил гибеллинов. Однако Данте не пощадил и своих бывших союзников, в том числе графов Гвиди да Романо, которых он вывел уже в «Аде» как покровителей фальшивомонетчиков.

В Чистилище Данте всюду встречает поэтов, художников, музыкантов, которые оплакивают свое земное несовершенство. Данте когда-то обменивался грубыми и не совсем пристойными сонетами со своим другом и свойственником Форезе Донати, братом Корсо. Он находит тень ругателя и чревоугодника Форезе в шестом круге и приветствует его словами, в которых нет и следов былого раздражения. Форезе произносит трогательные слова о своей вдове, называя Данте милым братом, однако и в Чистилище он сохраняет острый язык поэта школы Рустико Филиппи.

Над шестым кругом, где каются чревоугодники, возвышается последний, седьмой круг, ближе всего расположенный к Земному Раю. Там очищаются те, кто предан был земной любви. Среди этих душ Данте находит немало поэтов, служивших куртуазному Амору. В огненных пределах Данте видит Гвидо Гвиницелли, отца «сладостного нового стиля». Полный восторга и волненья, Данте обращается к болонскому поэту и говорит, что слава стихов «старшего Гвидо» не пройдет вовеки. Тогда в волнах пламени Гвидо Гвиницелли указывает на другого очищающегося, который, по его мнению, более заслуживает похвалы, чем он. Данте обращается с вопросом к этому духу. Тот отвечает изысканно и вежливо на провансальском языке:

Это знаменитый трубадур Арнаут Даниель, которого Данте в своем трактате «О народном красноречии» ставит выше всех певцов Прованса. Его сложную форму сикстин Данте воспринял и развил в цикле «стихов о Каменной Даме».

Для того, чтобы достигнуть Земного Рая, Данте должен пройти через стену огня, который опалял жаром, превосходящим расплавленное стекло, и в то же время не сжигал. Данте вошел в очищающее пламя с большим страхом, «побледнев, как мертвец, которого кладут в могилу». Вергилий побуждал его к решительному шагу и обещал, что за огненной стеной находится Беатриче. Автор «Энеиды» пошел впереди, Данте следовал за ним, шествие замыкал уже очистившийся латинский поэт Стаций. За стеной огня ступени вели в сады Земного Рая, охраняемые ангелом целомудрия. Переночевав на ступенях последней лестницы, ведущей к совершенству, Данте и латинские поэты вошли в Земной Рай.

Перед восходом Данте видел во сне прекрасную молодую женщину, которая на холмах Венеры собирает цветы. Слышалась ее песня. Это Лия. Ее сестра Рахиль сидела неподвижно и смотрелась в зеркало, любуясь красотой своих очей. Лия любит работу, Рахиль погружена в самолюбование. Так представлена в живых образах и в то же время аллегорически жизнь деятельная и жизнь созерцательная. Лия предвозвещала Мательду Земного Рая, Рахиль — Беатриче, с которой она находится рядом в Небесной Розе. Этот сон во сне способствовал постепенному раскрытию в душе Данте небесной красоты Беатриче.

Земной Рай является как бы средоточием жизни активной. Там водительницей Данте становится Мательда. Листва в лесу Земного Рая вторит легчайшему гармоническому ветру. Данте сравнивает движение воздуха в Эдеме с дыханием сирокко среди приморских сосен у Кьясси между Равенной и Адриатикой.

К эоловой арфе ветров у Кьясси прислушивался много веков после Данте Байрон —

Поток преграждает Данте путь, и тогда появляется Мательда, — она собирает цветы и поет на берегу дивной реки. Над водами Леты слышится смех Мательды. Ее шаг переходит в пляску, она почти летит над поверхностью земли и кажется Данте юной Прозерпиной до того, как ее похитил Плутос. Взгляд ее исполнен блеска, напоминая сияние очей Венеры, уязвленной стрелою Амура. Это поэтическое видение можно назвать идиллией Земного Рая. Так оно было понято поэтами Аркадии, и от них восприятие это передалось в конце XVIII в. русским писателям из Карамзина, которые впервые у нас заинтересовались поэзией Данте.[1819] Ее образ напоминает не только Прозерпину, но также Симонетту Полициана и Венеру Боттиччели. Явление Мательды содержит второй смысл, обещающий восстановление на земле совершенного, праведного, радостного человечества, не знающего алчности и стяжания. Мательда говорит, что, быть может, поэты древности, которые воспевали золотой век, в своих снах витали здесь, в Земном Раю. При этих словах на лицах Данте и Стация расцветает улыбка. Вергилий продолжает хранить молчание. Последние его слова перед вступлением в Земной Рай были о том, что Данте свободен, дух его исцелен, он стал сам себе судьею; отныне он увенчан короною и митрой, посвящен во все тайны мироздания, проник в тайны жизни действенной (корона) и жизни созерцательной (митра). Поэтому он сам стал царем и первосвященником. Быть может, в этих стихах отразился обряд посвящения ордена тамплиеров. Храм тамплиеров в Иерусалиме находился (в представлении современников Данте) в точке земного шара, противоположной тому месту, где появилась Мательда. Быть может, Данте принадлежал к храмовникам, или же был близок к ним. Проклятия поэта по адресу короля Филиппа IV Красивого и папы Климента V, которые уничтожили орден тамплиеров, подтверждают это предположение.

Последние песни «Чистилища» (XXIX–XXXIII) посвящены аллегорическому видению, представляющему трудности для читателя, не обладающего специальными сведениями. Мы уже говорили о том, что аллегории Данте отличаются необычайной художественной выразительностью. Перед нами появляется процессия старцев, пляшущих нимф и колесница, влекомая таинственным Грифоном. Данте видит, как лесная глубина озаряется внезапными молниями. Свет все возрастает; воздух под листвою деревьев становится пламенным, сладостный далекий звук переходит в стройный напев. Тогда слышится взволнованный голос поэта, призывающий сонм священных дев — античных муз, которые должны ему помочь выразить все, что он видит и слышит. Сперва мы видим краски. Старцы в процессии одеты в белые одежды, над ними струятся световые волны, как бы проведенные кистью художника. Колесница Грифона переливается золотом, белизною лилий и пурпуром роз; поэт сравнивает ее с триумфальными колесницами древнего Рима и с золотой повозкою Солнца (Гелиоса). Вокруг эдемской колесницы пляшут три женщины: алая, изумрудная и белая. Старцы, следующие за колесницей, украшены лилиями и розами (багряные цветы на снегу кудрей). Грохочет гром, и шествие останавливается.

Аллегорическое действо на вершине Чистилища не трудно истолковать: колесница, влекомая Грифоном, имеющим два естества — земное и небесное — христианская церковь; алая, изумрудная и белоснежная нимфы — вера, надежда, любовь; старцы олицетворяют духовные сочинения. Из этих символов второстепенный стихотворец создал бы лишь «поучительное» повествование, которое не могло бы воспламенить фантазию. Великий поэт претворяет аллегории в поэтические образы.

Данте увидел на колеснице в венке олив под белым покрывалом, в зеленом плаще, в пылающем красном одеянье — Беатриче. В таком кроваво-алом платье она впервые предстала поэту во Флоренции, когда ему было девять лет. Он ощутил обаяние былой любви. Данте хотел что-то сказать Вергилию, оглянулся, но Вергилий исчез, и он услышал голос, ему говорящий: «Данте, не плачь, посмотри на меня, это я, это я, Беатриче». Но Данте не смеет поднять глаз, ощущая страшное раскаяние, и слышит тот же голос, говорящий ему о том, что он мог когда-то, в новой жизни, приобрести невиданное духовное богатство, но не сохранил то, что ему было даровано. Он находил на земле в дни юности помощь во взоре своей госпожи. Когда же она покинула землю, Данте вступил на неверные пути и не понял, что возросла и красота ее и сила. Он пошел дурными стезями. Напрасно она взывала к нему и наяву и во сне. Оставалось одно средство для его спасения: показать ему бездны Ада, страшное зрелище погибших навсегда. И по ее просьбе он побывал там, где не ступала еще нога живого человека. Мательда погружает Данте в реку забвения — Лету. Слышится пение необычайных созданий, которые одновременно и нимфы в Земном Раю и звезды в глубине неба. Образ звездных нимф восходит к мифам Платона («Федр»). Данте, омытый в водах Леты, казалось, готов для пути к светилам. Но он видит страшную и странную метаморфозу: Беатриче сходит с колесницы, грусть овладевает ею, днище колесницы жалит страшный дракон, появившийся из адских бездн. Слышится нисходящий с неба голос: «Мой челн полон дурного бремени». Появляется наглая блудница, которая рыщет глазами по земле, и с нею гигант, и там, в священных садах Земного Рая, Гигант обнимает Блудницу, целует ее, а затем бьет. Видение скрывается в лесу. Эта аллегория имеет и политический и богословский смысл. Большинство современных дантологов склонно толковать ее так: блудница — церковь под нечестивым папой Климентом V; гигант, ее пленивший, целующий и избивающий, — французский король Филипп IV Красивый. Римская церковь, перенесенная в Авиньон, превратилась в блудницу Апокалипсиса. Тем самым нарушилась гармония жизни деятельной на земле и порвалась ее связь с духовным началом. Поэт предсказывает, что вскоре появится «преемник орла» (т. е. император), который уничтожит Блудницу и Гиганта. Данте освобождается от этих видений, погрузившись в Эвною, вторую реку Земного Рая, воды которой восстанавливают воспоминания о добре. Тогда он чувствует себя чистым и достойным вознестись к светилам. Но и там, в царстве гармонии, света и совершенства, мысли о земном, о судьбах Италии продолжают тревожить его душу.

Казалось, он должен был бы забыть и о земной славе и лавровом венце, не должен был вспоминать о неблагодарности толпы, не оценившей его гения. Все же в самом начале «Рая» мы чувствуем, что жажда славы не иссякла в его душе. Все, что он видел в звездных мирах, для него является предметом песни («Sara ora materia del mio canto». «Рай», I, 12). Поэт взывает к водителю муз:

Поэту уже недостаточно было той вершины Парнаса, где появляются музы, он стремился проникнуть на вторую вершину — Кирру, где обитает сам Аполлон. Вдохновенный Кифаредом, Данте входит в тень лавровых чащ, посвященных богу поэзии, достойный, чтобы его увенчали лавровым венком. Сердца земных столь очерствели, что люди редко рвут листья священного древа, «чтоб почтить кесаря или поэта». Дельфийский бог милостив к тем, чьи взоры обращены к лавровому венку, — продолжает Данте, и в словах его слышится гордое самоутверждение гуманистов. Аполлон — бог солнца, источник света. На его вершину Кирру — т. е. на вершину света, поэт должен ступить, чтобы начать свое восхождение. Но жажда лавров возвращает Данте к земному.

Дважды в «Аде» и дважды в «Чистилище» Данте призывал муз. В «Аде», перед встречей с графом Уголино, поэт взывает: «Но помощь Муз да будет мне дана, — Как Амфиону, строившему Фивы, — Чтоб в слове сущность выразить сполна» (XXXII, 37). В самом начале «Чистилища» он говорит о том, что все как бы омертвело в нем после нисхождения в Ад. Он просит, чтобы святые музы его воскресили, чтобы спутницей его стала Каллиопа, муза эпической поэзии и красноречия (в греческой мифологии она — мать Орфея, сошедшего в ад в поисках своей возлюбленной Эвридики). В самом центральном месте «Чистилища», перед появлением Беатриче, Данте обращается за помощью к Урании, музе астрономии, в предчувствии своего пути к звездам — «И да внушат мне Урания с хором— стихи о том, чем самый ум смущен». Сонм священных дев должен его наградить за то, что он «изведал голод, стужу, скудный сон», предаваясь всецело поэзии и науке.

Бенедетто Кроче рассматривал «Рай» как «последний большой сборник лирики из периода зрелости Данте»[1820]. Неаполитанский философ признавал поэтическими лишь те лирические партии «Чистилища» и «Рая», в которых образ Беатриче вспыхивает пламенем прежнего, земного огня. Он отвергал Беатриче аллегорическую, символическую, доктринальную — вслед за Де Санктисом, — хотя и признавал, что порою метафизические идеи выражены в «Рае» с той взволнованностью, которая сообщает им известную поэтическую силу. Кроче-критик, последовательный в применении своих эстетических теорий, считает антипоэтическими инвективы Данте в сцене с Каччагвида. Известна враждебность Кроче к «тенденциозной поэзии», которую он выводит за пределы эстетического и причисляет к области практики. В «Божественной Комедии» для Кроче важнее всего было отметить лирические места, возникающие как бы непроизвольно в развитии действия дантова «утопического романа». Де Санктис и Кроче были несомненно правы, когда обращали особое внимание на художественную сторону «Рая» и восставали против педантических комментаторов, загромоздивших издания «Божественной Комедии» сухими толкованиями и далеко не всегда убедительными «параллельными текстами», доказывающими, что Данте был покорным толкователем схоластиков, прежде всего Фомы Аквинского. Кроче указал читателям на осиянные светом райские пейзажи в поэме Данте, на лунное облако — лучезарное, густое, как бы затвердевшее, напоминающее адамант.

Де Санктис говорил в своих лекциях о Данте о том, что в «Рае» исчезают формы, и контуры тают в озерах света. Кроче настаивал не только на гармониях звуков и красок в последней части «Божественной Комедии», он отметил также отдельные стихи, пленяющие воображение, как, например: «Я видел много лиц, любви достойных, — Украшенных улыбкой и лучом — И обликов почтенных и спокойных» (Эмпирей, Райская Роза). Таким образом, Кроче утверждает, что еще больше, чем в других частях «Божественной Комедии», в «Рае» встречаются «небольшие совершеннейшие отрывки лирики». По мнению Кроче, они остаются в памяти сами по себе, независимо от содержания, аллегорий и архитектоники.

Кроче показал лишь одну (правда, весьма важную) область поэтического мира Данте. Остается все же неоспоримым: великий поэт писал «Рай» не только для того, чтобы соединить в одно целое разрозненные страницы своего лирического дневника. Он стремился также отвоевать у схоластической философии право на объяснение вселенной. Антонио Мадзео справедливо заметил, что в этой борьбе за равноправие поэзии и философии Данте предстает перед нами как мыслитель нового времени, как гений Возрождения. Подобные мысли у нас в середине прошлого века высказал Герцен. Мы не сомневаемся в том, что равно неправы и схоластики времен Фомы Аквинского и философы идеалистической школы XVIII–XX вв. — от Гегеля до Кроче, которые снисходительно поучали поэтов, как они должны думать. Кем были поэты для Фомы Аквинского? Лжецами, или в лучшем случае милыми забавниками, не способными проникнуть в глубины рациональной мысли. Данте, опираясь на традиции античности, восстановил право поэта (vates) открывать тайны мира. В этом — революционное значение поэмы Данте, открывающее новые пути для мировой поэзии. В конце XIII — начале XIV вв. происходил процесс лаицизации (обмирщения) философии, права, искусства на Западе. Данте был одним из главных деятелей этого нового направления. Обратимся к хорошо известной дантологам проблеме «лунных пятен» во II песне «Рая». Вопросом о поверхности луны Данте уже занимался в «Пире». Если подойти ко II песне «Рая» с позиций историка философии и вслед за Бруно Нарди проникнуть в мысль Данте, а не довольствоваться формальными сопоставлениями, станет ясным, что толкование «лунных пятен» не может быть объяснено текстами Фомы Аквинского. Здесь, как и во многих других местах «Божественной Комедии», в которых говорится о строении космоса, отразились идеи неоплатонизма, а также учение арабской философии. В частности, основная мысль Данте во II песне — та, что вселенная является одним телом, в котором проявляется перводвигатель (подобно тому, как в частях тела проявляется душа), восходит к Ямвлиху и Авиценне. Такое объяснение устройства вселенной было осуждено в 1277 г. как сугубо еретическое парижским архиепископом вместе с 219 тезисами, почерпнутыми из работ и речей членов парижского факультета семи свободных искусств[1821], в которых можно было установить идеи, близкие Аверроэсу. Беатриче (символ небесной мудрости) в дантовом Раю объясняет мироздание в духе, не соответствующем учению церкви.

Из слов Беатриче следует, что единая сила восходит к девятому небу и действует на все ниже расположенные небеса, пока не спускается в подлунную сферу, чтобы проникнуть в состав земли. Небесные тела — не что иное, как органы мирового Разума, силы, движущей всю вселенную.

Так же, как преисподняя «Ада», и гора «Чистилища», и космические просторы зиждятся на числе девять. Вокруг земли находятся девять небес: первое небо — Луны, второе — Меркурия, третье — Венеры, четвертое — Солнца, пятое — Марса, шестое — Юпитера, седьмое — Сатурна, восьмое — неподвижных звезд, девятое, кристальное, — Перводвигателя или ангельских иерархий. Девять духовных чинов, совершающих вращение с все возрастающей быстротой, являются по существу своему «идеями» неоплатоников, приспособленными к терминам христианской мифологии. Это ангелы, архангелы, начала, силы, крепости, власти, престолы, херувимы и серафимы. Они приводят в движение восемь небес; девятое (перводвигатель) сообщает движение всем остальным, и обладает предельной скоростью, т. е. скоростью света, стремясь достигнуть предельной неподвижности эмпирея. Неподвижность и самое стремительное движение таким образом как бы сливаются, не сливаясь.

Дантова система мироздания восходит к неоплатонику Дионисию Псевдо-Ареопагиту, греко-сирийскому мыслителю, вероятно, IV–V вв., которого средние века ошибочно считали учеником апостола Павла, проповедовавшего в Афинах. В Европе чрезвычайное распространение неоплатонические идеи Дионисия Псевдо-Ареопагита, получили в IX и X вв., когда началось под влиянием Византии обновление культуры и искусства Запада. Рукопись греческого текста «О небесной иерархии» Людовик Благочестивый получил от византийского императора Михаила Заики (826–829). Она хранилась как величайшая святыня в аббатстве Сен-Дени под Парижем. В это время, по-видимому, началась индентификация просветителя Франции, епископа Диониса, с Дионисием из Коринфа, бывшего, по преданию, учеником апостола Павла. Блестящий перевод на латынь этого произведения сделал по просьбе Карла Лысого ирландский (или шотландский) философ Иоанн Скотт Эригена (ум. 880 г.), снабдивший перевод комментарием. К этому переводу, как к первоисточнику высшей мудрости, обратился известный настоятель монастыря Сен-Дени Сугерий (1081–1151). Сугерий писал стихи, проникнутые совершеннейшим неоплатонизмом. Перестройка аббатства была произведена под руководством Сугерия также в духе аллегоризма и символизма, соответствующего основным мыслям автора сочинения «О небесной иерархии». С большой вероятностью можно предположить, что именно в аббатстве Сен-Дени под Парижем Данте познакомился с сочинениями философа-неоплатоника в переводе Скотта Эригены. Быть может также, что символика архитектуры храма, указывающая на восхождение и нисхождение идей в космосе и на значение света как источника всякого знания повлияла на воображение Данте.

Соединяя доктрину Плотина и Прокла с верованиями Библии, Дионисий Псевдо-Ареопагит разработал систему так называемой отрицательной теологии. Он определял сверхсущность всех явлений, как «вечный мрак и вечное молчание»[1822]. Согласно Псевдо-Дионисию, вселенная творится, оживляется и получает единство непрестанным самоосуществлением, самораскрытием того, кого Плотин называл «единственным» или невидимым солнцем, или первым излучением света (claritas). Огромно расстояние между высшей сферою света и низшей, подлунной. Все же между крайними проявлениями света и земной субстанцией нет перерыва. Поглощаясь материей, свет снова восстает из нее, восходя к первоисточнику. Однако человек, — утверждает Псевдо-Дионисий, — может воспринимать силу звездных эманации только в их видимых проявлениях, т. е. в материальной форме света. В средневековой философии зрение считалось наиболее совершенным свойством человека, а также принципом эстетических восприятий. В то время как для других ощущений — осязания, слуха, обоняния — нет необходимости в третьем начале, пребывающем между субъектом и объектом восприятия, зрение требует этой третьей посреднической силы, а именно — света. Псевдо-Дионисий считал свет основой всех предметов и существ, однако каждое явление, по его мнению, проявляет свое бытие благодаря специфической комбинации пропорций, свойств и видов, которые определяются числами. Если рассматривать камень, то размышление открывает, что камень не что иное, как свет в известной пропорции и в известной распространенности. Таким образом, можно говорить о некоем идеалистическом монизме Дионисия Ареопагита и его последователей XII и XIII вв. Цепь движений составляют отдельные светильники, восходящие к универсальному началу, к верхнему кругу небесного огня. Гармония света на всех ступенях составляет принцип прекрасного: земная красота есть не что иное, как одно из проявлений света. В зависимости от проявления силы света Данте строит свою систему многосмысленного толкования поэзии. Он осмелился применить эту многоступенчатость смысла для объяснения светской поэзии. Особенно следует подчеркнуть, что анагогический смысл для Данте — метод, ведущий к вершинам, от земного к высшим сферам небесного огня, метод не богослова, а поэта.

Его предтечею в этом был Сугерий, бывший не только теологом, но также поэтом, руководителем зодчих и теоретиком искусств. В одном из своих стихотворений Сугерий сказал: «Слабый разум подымается к истине через познание материального» (Mens hebes ad verum materialia surgit). Он полагал, что следует осветить умы так, чтобы они могли совершить путешествие через истинный свет (clarificet mentes, ut eant per lumina vera)[1823].

В начале I песни «Рая» Данте говорит, что он был в том небе, которое более всего пронизано светом, т. е. в Эмпирее. Свет сияет в беспредельных пределах вселенной в различной степени, однако, заверяет Беатриче в IV песне, неверно учение Платона в «Тимее» о том, что души возносятся обратно к звездам и что всякая душа возвращается к своей звезде, порвав связь с телом. Отвергнув благородство, связанное с происхождением, древностью и богатством, Данте утверждает иерархию света, благородство интеллектуальное и духовное.

Свое восхождение к звездам Данте относит к весне 1300 г., когда «солнце было в наилучшем положении» — в период весеннего равноденствия; оно находилось в одном из созвездий Зодиака — Овне, благотворно влияющего на земную жизнь. Восхождение началось так: Беатриче смотрела в упор на солнце взглядом, доступным, по земным представлениям, только орлу. Из ее созерцания источника материального света возникло движение кверху по вертикальной лилии. Данте устремил было свой взгляд к пылающему светилу, но выдержал недолго и затем почувствовал, как сиянье дня усилилось, и возникло как бы второе солнце. Он стал смотреть в глаза Беатриче и вместе с ней подыматься в сферу Луны со скоростью света. Движение это незаметно, неощутимо, приближается к состоянию покоя и неподвижности, так как скорость его предельна. Данте не знает, подымался ли он телесно или во сне, или в каком-либо ином состоянии. Он говорит, что в начале полета пресуществился. Теряясь во взоре Беатриче, он был подобен рыбаку Главку, вкусившему, как повествуется в греческой мифологии, магической травы и ставшего морским богом. Подымаясь, Данте теряет все чувства, кроме слуха и зрения. Световые волны становятся бесконечными. Так в космосе начался полет Данте и Беатриче, «почти столь быстрый, как небес вращенье».

В начале II песни Данте в замечательном лирическом отступлении обращается к своим читателям, предупреждая их, чтобы они не следовали за ним, если не обладают достаточной силой воображения и разумом, способным понять то, о чем он говорит:

Представление о пронизанном огнем бескрайнем просторе сочетается у Данте с другим поэтическим представлением — космическим океаном.

Данте и Беатриче приближаются к самой медленной из небесных сфер — сфере Луны. Там поэт встречает духов любви, которым скорее место в Чистилище; это нарушившие не по своей воле, но без достаточного сопротивления свои обеты на земле. Они довольны тем блаженством, которое им предоставлено. Среди них — Пиккарда Донати, которую похитили из монастыря и выдали замуж. На втором небе Меркурия Данте видит деятельных духов, среди них — императора Юстиниана, который перенес столицу империи на берега Босфора и кодифицировал римское право:

Данте снова возвращается к темам земли. Земная деятельность продолжает существовать в памяти блаженных духов. Земные явления возникают среди небесных. Данте напрасно пил воду реки забвения.

VI песнь «Рая» посвящена истории римской империи после Константина Великого. Данте осуждает и гвельфов, предпочитающих желтые лилии французских королей священному римскому знаку, и гибеллинов, которым лучше было бы, нарушая законы справедливости, воспользоваться другой эмблемой, а не изображать на своих стягах императорского орла. В дальнейших песнях на небе Марса и Юпитера символы креста и орла, как двух начал человечества, появляются в небесных просторах. Они образуются сонмом блаженных духов.

В конце своей речи о судьбах империи Юстиниан рассказывает легенду о Ромео ди Вилланова (VI, 126–135), чья душа находится на небе Меркурия. Возвращаясь из паломничества к св. Иакову Компостельскому, Ромео ди Вилланова очутился в Провансе и поступил на службу к графу Прованса Раймонду Беренгарию IV. Верный домоправитель, он приумножил достатки своего синьора и выдал четырех его дочерей за четырех государей. Ромео оклеветали придворные графа; тогда он ушел, как бедный пилигрим, не взяв ничего с собой и под старость просил милостыню. Такова была судьба справедливого и мудрого советника при дворе неблагодарного земного владыки. В «Пире» Данте писал, что необходимо, чтобы правитель пользовался советами мудреца, без которых нельзя справедливо управлять государством. Но мало кто из князей и королей внял наставлению поэта. В печальной повести о Ромео ди Вилланова между строк можно прочесть какой-то нам неведомый отрывок из биографии самого Данте.

Блаженный покой «Рая» часто нарушается инвективами против дурных пастырей римской церкви, которые ведут людей не к спасению, а к гибели. Св. Пьер Дамьяни ополчается на «святителей» времен Данте, которых ведут под локти одни служки, а другие несут хвосты от их мантий. Когда же эти пастыри появляются верхом,

Роскошь царит во дворцах епископов, забывших те времена, когда апостолы Петр и Павел ходили босые, питаясь подаянием. Безрассудные священники рассказывают басни и небылицы в церквях, они стремятся вызвать смех прихожан плоскими остротами и шутовскими ужимками:

Их паства стала слаба рассудком. Простодушные верят всякому вранью и платят деньги за отпущение грехов. Монахи-плуты ордена св. Антония откармливают свиней подаяниями прихожан и сами грязнее этих животных. И все эти сатирические выпады, в которых Данте не слишком отбирает слова, звучат в девятой чистейшей кристальной тверди!

На небе Солнца Данте говорит о том, что после смерти Христа более чем 1100 лет Бедность была вдовой — до появления Франциска Ассизского. Церковь — во власти стяжателей. Инвективы Данте против развращенных пап, прелатов и монахов, против отпущения грехов за деньги имели в XVI в. необычайный успех у протестантов. Тем не менее было бы ошибочно рассматривать Данте как последовательного реформатора католической церкви. Данте не мог бы согласиться с учением протестантов о предопределении, пессимистическим по существу, которое лишало человека свободы воли и ответственности за свои поступки. Для кальвиниста же, верующего в предопределение, независимое от дел человека, не была приемлемой система наказаний и наград в «Божественной Комедии».

Данте заставляет самого апостола Петра произнести на восьмом звездном небе страстную тираду против порочных пап, унаследовавших его престол (песнь XXVII). Пылая святым негодованием, апостол Петр говорит, что не следует удивляться, что облик его принимает алый цвет Марса, так как его престол занял недостойный (папа Бонифаций VIII). Падению церкви радуется в преисподней Люцифер. Звучат обличающие слова апостола:

Следует особо отметить трижды повторяющееся эмоциональное: «на мой престол…». Не для того воспитана божья невеста — церковь, чтобы стяжать золото, не для того погибли праведники, чтобы их преемник пристрастно разделял крещеных на своих противников и приверженцев. Ключи св. Петра стали гербом на боевом знамени папы, который водит дружины против христиан и скрепляет образом Петра на печати лживые и продажные грамоты. Петр повелевает поэту:

Данте определяет праведность в раю самовольно, часто вопреки установившимся в церкви взглядам. Так, например, поэт вложил в уста Фомы Аквинского похвалу осужденному и преследуемому парижскими теологами аверроисту Сигерию из Брабанта (род. около 1226 — убит около 1283 г. в Орвиетто, где пребывала в то время папская курия). Фома Аквинский говорит, указывая на один из пламенников на небе Сатурна:

(«Соломенный переулок» — в Париже, около площади Мобер в Латинском квартале, где находились философские и богословские школы Сорбонны). Отметим также те хвалы, которые Данте воздал на небе Солнца Соломону и Дионисию Ареопагиту:

Песни XV, XVI и XVII дантологи называют «трилогией Каччагвиды». На небе Марса среди праведных воинов, павших за правое дело, появляется торжественная фигура прапрадеда Данте — Каччагвида. Несмотря на заверения автора «Рая», что «скудно благородство нашей крови», что важны лишь духовные дары, а не знатность, Данте признается, что даже на небе он был горд своим предком и своим происхождением. Каччагвида отвечает подробно на вопросы своего правнука о генеалогии их рода, а также о знатных семьях Флоренции, существующих и вымерших. Мы узнаем много подробностей, драгоценных для истории Флоренции, может быть, не вполне уместных в столь высоких сферах небес. Родословные перемежаются с идиллией, идиллия переходит в сатиру. Данте устами Каччагвиды говорит о тех временах, когда Флоренция была заключена в первый узкий круг стен, когда мужья еще не покидали надолго постели своих жен для торговых путешествий во Францию, когда женщины пряли пряжу и рассказывали чадам и домочадцам о славе Трои, Фьезоле и Рима. В домах флорентийских граждан не было роскоши, превратившей их позже в «чертоги Сарданапала»; Флоренция жила спокойно, скромно и смиренно. Ее женщины не рядились так, что их наряды обращали на себя внимание, не румянились и не белились. Отцы не давали за своими дочерьми непосильного для семьи приданого. В XVII песне Каччагвида предвозвещает Данте изгнание.

Как в древности ни в чем не повинный Ипполит должен был оставить Афины из-за ложных обвинений своей мачехи Федры, так Данте покинет Флоренцию, простившись со всем, что дорого его сердцу. Каччагвида обещает Данте покровительство веронских синьоров делла Скала и хвалит щедрость и величие Кан Гранде. Выслушав это страшное предсказание, Данте обращается к своему пращуру и говорит: «Я вижу, мой отец, как на меня несется время, чтоб я в прах свалился». Он должен вооружиться уже сейчас против ударов судьбы и внутренне решить, следует ли ему сказать все, что он видел в своих странствиях, или утаить часть истины, так как то, что он видел, не будет приятно услышать сильным мира сего. Если он откроет правду, то, потеряв Флоренцию, не сможет найти себе пристанище и в других местах. В то же время он понимает, что если не скажет всего, если умолчит, то слава его померкнет в грядущих веках. Каччагвида, праведный рыцарь без страха и упрека, ответствует, что Данте должен все объявить сполна: «И пусть скребется, если кто лишавый!». Слова Данте должны прозвучать, чтобы помочь людям исправиться. И Каччагвида обещает своему внуку:

На небе неподвижных звезд Данте видит необычные явления, триумфы божества и праведников, которые возникают как световые волны. Духовные силы поэта возрастают в созвездии Близнецов, под знаком которых он родился на земле и впервые почувствовал сладостный воздух Тосканы. Тогда Данте отрывается духовно от земли. Он видит, что малый и жалкий земной шар лежит где-то в бесконечности, окруженный бесчисленными звездными мирами. Слышится песнопение — кристальное небо полнится гармонией сфер.

В XXIII, XXIV и XXV песнях Данте подвергается экзамену апостолов Петра, Иакова и Иоанна, вопрошающих его о сущности трех богословских добродетелей: веры, надежды, любви. Данте сравнивает себя с бакалавром на экзамене у строгих и справедливых магистров. Быть может, это сравнение возникло из воспоминаний о диспутах в Болонском или Парижском университетах. XXV песня начинается знаменитыми стихами о поэтических лаврах. Данте надеется, что его, автора священной поэмы, «отмеченной небом и землей», когда-нибудь увенчают на родине, во Флоренции, в баптистерии Сан Джованни, где он был крещен. В песне XXVI Данте говорит о своей встрече с предком всего человечества — Адамом и узнает от него, что пребывая недолго в Земном Раю, — всего несколько часов — он был изгнан оттуда за то, что нарушил волю божества, стремясь узнать больше того, что было ему дозволено. Таким образом, грехопадение человечества было вызвано любопытством, гордыней и непослушанием. Это также грехи Люцифера, которые были причиной его падения, нарушившего изначальную гармонию космоса. За эти грехи, а не только за предательский совет Улисс попал в Ад; они были свойственны и самому Данте, он сам исповедуется в грехе гордыни и не может обуздать бесконечной своей любознательности. На небе звезд апостол Петр произносит инвективу против дурных пап и предсказывает, что Климент V и Иоанн XXII низвергнутся в адскую бездну вслед за Бонифацием VIII.

Окрепший взгляд Данте встречает взор Беатриче, и в несколько мгновений они возносятся в Эмпирей. Райской Розе девятого неба посвящены последние три песни «Божественной Комедии». Поэт вступил из мира времени в мир вечности, он уже был не в состоянии описать улыбку и красоту Беатриче:

Он сумел все же выразить эту все возрастающую красоту своей госпожи, описав состояние, которое он ощутил, вознесенный любовью к пределам мироздания:

Сначала Эмпирей предстоит перед его взором как огненная река, вспыхивающая бесчисленными искрами, по берегам которой растут огненные цветы, подобные рубинам. Но привыкнув к сиянию, он видит небесных духов, двигателей космоса, носителей первоначальных идей. Цветы претворяются в праведников. Созерцая огненный круг с престолов Райской Розы, души блаженных разделены: половина лепестков Розы представлена теми иудеями, которые верили в мессию. Свободных мест мало во второй половине, отведенной для христиан; там Данте видит пустующий трон, предназначенный для Генриха VII.

Последние слова Беатриче вместе с тем и последняя инвектива, предвозвещающая падение нечестивых пап в темную область, где находится Симон Маг. И вот Беатриче исчезает, подобно тому как исчез в Земном Раю при ее появлении Вергилий, но улыбка Беатриче доносится к Данте как волна света. Она сидит вместе с Рахилью и Евой у подножья престола богородицы. Данте не остается один, рядом с ним, по просьбе Беатриче, встает св. Бернард, третий и последний вожатый поэта, духовный покровитель ордена тамплиеров. В Эмпирее пространство становится окружностью, все материальное — светом, исчезает понятие «верхних» и «нижних» сфер. В Райской Розе лунные пределы являются не только «нижними», но и крайними; в центре вселенной — три огненных круга, неиссякаемая сила космоса, изначальный Амор — «любовь, движущая солнце и остальные светила». Весь мир в представлении Данте управляется этическим началом, гармонизирующим вселенную. Бездны космоса подчинены единому закону. Случайное превращается в необходимое, свобода воли сливается с предопределением. Золотая цепь неоплатоников соединяет в представлении Данте земное и небесное.

Данте говорит, что он начал восхождение в тот миг, когда впервые предстала во Флоренции его взору та, которую «многие называли Беатриче, еще не зная, кого они так называют». В XII главе «Новой жизни» Данте является во сне Амор и произносит непонятные слова: «Я подобен центру круга, по отношению к которому равно отстоят все точки окружности, ты же нет». В XXIII песне «Рая» Данте, поэт и геометр, видит себя в центре круга, в центре мироздания, чтобы уразуметь архитектонику вселенной, которая вместе с тем и архитектоника его поэмы. В творении, созданном силою непревзойденной фантазии, отразилась также страшная историческая действительность конца XIII — начала XIV вв. Для грядущих времен Данте открыл новые бездны и новые выси человеческого духа, ищущего правды и справедливости как в небесах, так и на земле.