Стремясь порядку научить людей,

Директор парка не щадил гвоздей,

В могучий ствол дубовый

Забил он гвоздь двенадцатидюймовый.

А в этот бук

Вогнал гвоздей огромных двадцать штук,

Чтоб вывесить такие объявленья:

«Оберегайте лесонасажденья!»,

«Не рвать цветов!», «Запрещено курить!»,

«Не мять газонов!», «В парке не сорить!»

«Нелья плевать!» и «Дорогие детки!

Не обрывайте у деревьев ветки!..»

На всех стволах, куда ни кинешь взгляд,

Таблички аккуратные висят.

Взгляните на каштан или на бук вы, —

С каким искусством выведены буквы:

«Налево — душ!», «Направо — тир и клуб»,

Когда бы говорить умел ветвистый дуб,

Столетний дуб с табличкой «Детский сектор»,

Он акричал бы: «Милый мой директор,

Порой друзья страшнее, чем враги,

Ты от себя меня обереги!»

Мы с вами книги детские видали,

Пробитые насквозь гвоздем морали.

От этих дидактических гвоздей

Нередко сохнут книжки для детей…

Мораль нужна, но прибивать не надо

Ее гвоздем к живым деревьям сада,

К живым страницам детских повестей.

Мораль нужна. Но — никаких гвоздей!

Как будто слился воедино

Он со столом своим навек.

Теперь он стол наполовину,

Наполовину человек.

Сидит он, вытесанный грубо,

Как идол о шести ногах.

Две пары ног его — из дуба,

А третья пара в сапогах.

Ленивой косности образчик,

Едва глядит он из-под век.

И ваше дело в долгий ящик

Бросает столочеловек.

Устроен этот «долгий ящик»

В столе, как некий саркофаг,

Для всех входящих, исходящих

И неподписанных бумаг.

Истлеет в ящике бумага,

Покуда столочеловек,

Достав дела из саркофага,

Поставит подпись: «Имярек».

Но говорят: настанет дата,

Когда искусная пила

Отпилит стол от бюрократа

И бюрократа от стола!  

В дверь поликлиники зубной

Вбежал взъерошенный больной,

Большим обвязанный платком

С торчащим кверху узелком.

Был у него жестокий флюс,

Перекосивший правый ус.

А слева был такой же флюс,

Перекосивший левый ус.

Больной был сумрачен и зол:

Два зуба вырвать он пришел,

Два крайних зуба с двух сторон, —

Как говорится, — с корнем вон!

— В какой пройти мне кабинет?

Спросил он даму средних лет.

Но услыхал в ответ слова:

— Зарегистрируйтесь сперва.

— Вы что, смеетесь надо мной? —

Взревел в отчаянье больной.

— Простите, я, быть может, груб,

Но сто чертей сверлят мой зуб!

В ответ — бесстрастные слова;

— Зарегистрируйтесь сперва.

Идет он, проклиная свет,

К другой особе средних лет

И ждет, пока, припудрив нос,

Она начнет чинить допрос.

— Где родились? Вам сколько лет?

Лечились раньше или нет?

Национальность. Должность. Стаж.

Образованье. Адрес ваш…

Вопросов, двадцать задала

Особа, сидя у стола.

Когда ж спросила наконец:

— Болел ли корью ваш отец? —

Больной сорвал с распухших щек

Узлом завязанный платок

И, привязав шпагат к зубам,

Себе два зуба вырвал сам…

Два крайних зуба с двух сторон, —

Как говорится, — с корнем вон!

Посадил дедка репку,

Стал дожидаться урожая,

Выросла репка большая-пребольшая!

Дедка — за репку,

Тянет-потянет,

Вытянуть не может.

Поклонился дед райисполкому.

Поклонился агроному

Областному.

Помощи ждет от них старый,

А они ему — циркуляры,

Всякие формы да анкеты.

Просят дать подробные ответы:

— Вся ль у вас отчетность в порядке?

Учтены ли за последний год осадки?

Из какого расчета с гектара

Есть на месте у вас «репкотара»?..

Начинает дед писать ответы

На запросы, циркуляры и анкеты.

Пишет-пишет, дописать не может,

Вычитает, складывает, множит.

Помогают дедке бабка, внучка,

Помогают кошка, мышка, Жучка:

Бабка с дедкой роются в отчетах,

Жучка с внучкой щелкают на счетах,

Кошка с мышкой извлекают корни,

Ну а репка с каждым днем упорней,

Не сдается, держится крепко…

Уж такая уродилась репка!

Цифры-то у деда в порядке, —

Только репка до сих пор на грядке! 

Была она пегой,

Была она пестрой,

Была она толстой,

Как все ее сестры.

Была она

Низкого роста.

Была совершенно

Бесхвоста.

Росла эта свинка

В семье городской,

Но звали ее

Почему-то морской.

Она соглашалась,

Не споря,

Хоть сроду не видела

Моря.

Хозяева знали:

От этакой свинки

Не будет щетинки,

Не будет ветчинки.

И вот ее отдали

В руки

Служителя

Строгой науки.

В научный

Попала она институт,

Который

Немыслимым словом зовут.

Капусту и кашу

Давал ей ученый,

Давал простоквашу

И сахар толченый.

Она измеряла

Температуру

И даже попала

В литературу.

Писали о роли

Ее в медицине,

Причем называли

Ее по-латыни!

Найдя ее снимок

В научном журнале,

Ее среди свинок

Мы сразу узнали.

Узнали морскую

Бесхвостую свинку,

Крутой ее профиль

И жирную спинку.

Но после статьи

И портрета в журнале

Мы свинки знакомой

Уже не узнали.

Такой она стала

Надменной и гордой.

Не свинка, а дочка

Английского лорда!

Она пожелала,

Чтоб все секретарши

Ее называли

Сотрудницей старшей,

Чтоб дали ей флотскую

Форму

И корму

Недельную норму,

Чтоб ей присудили

Научную премию

И даже избрали

Ее в академию…

Несносную свинку

Полгода назад

Директор отправить

Решил в Зоосад.

И там затерялась,

Как в море песчинка,

Морская,

Но моря не знавшая

Свинка.

Свою девчонку за ручонку

Из парка женщина вела,

А все твердили им вдогонку:

— Как эта девочка мила!

Тряхнула девочка кудрями,

Хоть и была еще мала,

И нараспев сказала маме:

— Ты слышишь, мама? Я мила.

— Ну что ты! — мать сказала крошке,

На взрослых бросив гневный взгляд. —

Не про тебя, а про сапожки

Твои, должно быть, говорят.

Идут вперед. А слева, справа

Толкуют люди меж собой:

— Как эта девочка кудрява!

Как цвет идет ей голубой!

Смущенно мама шепчет дочке,

Пройти стараясь поскорей:

— Им очень нравятся цветочки

На новой кофточке твоей.

А на автобусной стоянке,

Куда спешили дочь и мать,

Две толстощекие гражданки

К ребенку стали приставать.

— Ах, что за пупс! — пропела дама. —

Ну прямо куколка — точь-в-точь!

— Довольно! — вымолвила мама. —

Калечьте собственную дочь!  

Медведя лет пяти-шести

Учили как себя вести:

В гостях, медведь,

Hельзя pеветь,

Hельзя гpyбить и чваниться,

Знакомым надо кланяться,

Снимать пpед ними шляпy,

Hе настyпать на лапy,

И не ловить зyбами блох,

И не ходить на четыpех.

Hе надо чавкать и зевать,

А кто зевает всласть,

Тот должен лапой пpикpывать

Разинyтyю пасть.

Послyшен бyдь, и вежлив бyдь,

И yстyпай пpохожим пyть,

А стаpых yважай.

И бабyшкy-медведицy

В тyман и гололедицy

До дома пpоважай!

Так Мишкy лет пяти-шести

Учили как себя вести…

Хоть с видy стал он вежливым,

Остался он медвежливым.

Он кланялся соседям —

Лисицам и медведям,

Знакомым место yстyпал,

Снимал пpед ними шляпy,

А незнакомым настyпал

Всей пяткою на лапy.

Совал кyда не надо нос,

Топтал тpавy и мял овес.

Hаваливался бpюхом

Hа пyбликy в метpо

И стаpикам, стаpyхам

Гpозил сломать pебpо.

Медведя лет пяти-шести

Учили, как себя вести.

Hо, видно, воспитатели

Hапpасно вpемя тpатили!

В одной из школ

Есть у меня знакомый мальчик Вася.

Два года он учился в первом классе

И во второй с натяжкой перешел.

Вот осенью явился в первый раз

К дверям второго класса наш Василий.

А двое новичков его спросили:

— Не можешь ли сказать, где первый класс?

— Не помню! — отвечал с презреньем Вася.

Давно я не бываю в первом классе!

Читатель, если новый чин у вас,

Не надо забывать свой прежний класс! 

Молчанье в критике царит

По части детской книжки.

— О детях, — критик говорит,

Я знаю понаслышке.

— Я, — говорит, — не педагог,

Предмет я изучить не мог,

А мне нужна конкретность…

С такого критика налог

Берите за бездетность!  

Гораций с Овидием —

Двое приятелей —

Явились в президиум

Союза писателей…

Попали к швейцарше,

Потом к секретарше.

В тот день заседали

Все те, кто постарше.

И молвил в смущенье

Почтенный Гораций,

Его заявленье

Приводим мы вкратце:

«Страницы латыни

Давно уж не в моде,

Но можно их ныне

Читать в переводе.

Сказали в Гослите:

Стара наша муза.

Однако примите

Нас в члены Союза.

А если нас в члены

Принять рановато,

Мы просим смиренно

Принять в кандидаты.

Хоть мы староваты,

Но думаем все же,

Что есть кандидаты

Немногим моложе!»

Мой друг, зачем о молодости лет

Ты объявляешь публике читающей?

Тот, кто еще не начал, — не поэт,

А кто уж начал, тот не начинающий! 

Писательский вес по машинам

Они измеряли в беседе:

Гений — на «зиме» длинном,

Просто талант — на «победе».

А кто не сумел достичь

В искусстве особых успехов,

Покупает машину «москвич»

Или ходит пешком. Как Чехов.

Прекрасный новый чемодан

С двумя блестящими замками

Перевидал немало стран

И весь обклеен ярлыками.

А надписи на ярлыках —

На всевозможных языках.

Ну что ж, поверим чемодану,

Что он объехал целый мир,

Видал Бомбей, Багдад, Лозанну,

Париж, Венецию, Каир,

Видал Помпею, Геркуланум…

И все ж остался чемоданом! 

— Зачем вспахали этот луг

От края и до края? —

Сказала, поглядев вокруг,

Двухлетняя гнедая. —

Узор цветов был так хорош

До этой глупой вспашки.

А после вспашки не найдешь

Ни кашки, ни ромашки!

— Да, — отозвался вороной, —

Ковер наш изумрудный

Изрезал плугом, бороной

Хозяин безрассудный.

— Смешно, поистине смешно!

С ума сошел он, что ли? —

Сказали гуси. — Он зерно

Разбрасывает в поле!

Пробились первые ростки,

Становятся все выше…

— Живем! — сказали хомяки

И полевые мыши.

Но вот, когда поспела рожь,

Пшеница пожелтела,

Колосья жнейкой сняли сплошь,

И поле опустело.

— Как поживешь да поглядишь,

На свете мало толка! —

Друг другу жаловались мышь,

Хомяк и перепелка.

Пшеницу, рожь, овес, ячмень

Убрали люди с поля.

И было слышно в ясный день,

Как мельницы мололи…

— Зерно, отличное зерно

Отборнейшей культуры

Зачем-то в пыль превращено! —

Негодовали куры.

Читатель! Что ни делай ты,

Тебя осудит кто-то,

Взглянув на дело с высоты

Куриного полета.