— Немедленно займись разработкой этого узора! Брось мазню, которой ты сейчас занимаешься, и переключись на этот. Замечательно он у тебя получился! Надо только соединить вот это с этим, а тут вот эти загогулины пустишь немного пореже. Прекрасный узор! Уж я сумею заработать на нем хорошие деньги! Я и без него знала, что наиболее удачные узоры получались у меня тогда, когда рука механически марала бумагу, а мыслями я была далеко. Не его телячий восторг, не его глупый энтузиазм заставили меня застыть на месте. Вот оно, последнее и самое веское доказательство, превратившее подозрения в твердую уверенность.

Он мог быть рассеянным до умопомрачения, мог страдать провалами памяти, мог не заметить разницы между мной и Басенькой, мог не найти ниток, утюга и портновского метра, мог не знать шамана. Но не понять, что это не Басенькин рисунок, он не мог! Случилось то, чего я так боялась и прилагала столько усилий, чтобы этого не произошло, ибо знала — это разоблачит меня окончательно и бесповоротно. У Басеньки, как и у каждого художника, была своя манера рисовать. Ее эскизами и всевозможными рисунками были заполнены ящики ее рабочего стола. У меня совсем другая манера. Общеизвестно, что рисунки разных людей так же отличаются друг от друга, как и почерка. Специалисту достаточно одного взгляда, чтобы понять — эти рисунки сделаны разными людьми. Муж, без всякого сомнения, специалист в своей области, работал в ней много лет, видел множество самых разных узоров, сотни, тысячи. И если он не заметил, что мое творчество не имеет ничего общего с рисунками Басеньки, это могло означать лишь одно. Этот человек никогда в жизни не видел Басенькиных художеств, которыми был забит ее рабочий стол. Этот человек вообще не знал настоящей Басеньки. Он такой же муж, как я — жена!!

Такое открытие было нелегко переварить. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось закурить сигарету. Медленно прошла, села, кивнула головой, соглашаясь с предложением мужа. Сейчас я не только согласилась бы заняться разработкой моего гениального проекта, но и взялась бы расписать потолок на манер сикстинских фресок, лишь бы он отвязался. Надо спокойно обдумать страшное открытие. Кому и зачем было нужно, чтобы я разыграла роль Басеньки перед типом, который играл роль ее мужа? Какое отношение имеет к этой идиотской затее неземная любовь Стефана Паляновского? А что случилось с настоящим мужем Басеньки, где он? Тут совсем некстати вспомнился пакет для шамана, но там он все равно бы весь не поместился, тогда где остальное?

Вопросы, одни вопросы. Какого черта меня так старательно загримировали под Басеньку, если вот этот, скорее всего, никогда ее и не видел? И почему Стефану Паляновскому не жаль выложить большие деньги? И какое дело мужу до моих хахалей, если он не муж? То есть до Басенькиных хахалей? И вообще, какую цель может преследовать такое непонятное надувательство? Не впуталась ли я случайно в какое-нибудь темное, опасное дело, понять которое мне не под силу и выпутаться тоже?

За что, собственно, пан Паляновский заплатил мне пятьдесят тысяч злотых?

* * *

Была уже поздняя ночь, когда я закончила свои поиски. Просмотрела все шкафы, палки, ящики в столах во всем доме. Искала я фотографии. Любые — семейные альбомы, конверты с любительскими снимками, фото на память о путешествии. Нет семьи, где бы не нашлось хоть несколько таких фотографий. Не может человек не сфотографироваться хоть раз в жизни!

Не имея вещественных доказательств, я боялась делать окончательный вывод, уж больно нелепой и лишенной всякого смысла представлялась мне история, в которую меня втянули. Никак не укладывалось в мозгу, что Стефан Паляновский и в самом деле спятил и кроме меня оплатил также поддельного мужа, наверняка в ярких красках и ему тоже обрисовав свои любовные страдания. Усомнившись в подлинности мужа, я решила отыскать в доме фотографий настоящего Романа Мацеяка и сопоставить ее с пребывающим в квартире подозрительным индивидом.

Нельзя сказать, чтобы я вообще ничего не нашла. Нашла, а как же, даже целый альбом, да что толку — он посвящен был младенческому периоду жизни хозяина дома. На аккуратно вклеенных фотографиях, снабженных четкими подписями типа «Ромочка, Пабянице, 1938», был представлен один и тот же младенец. Вот он разливается в три ручья, уцепившись за гигантских размеров мяч, вот ползет по ковру, а рядом зайчик сверхъестественной величины. Никакой пользы от таких вещественных доказательств. Интересно, чем руководствовались родители младенца Ромочки, со столь нежного возраста пытаясь привить ему гигантоманию?

В ходе поисков я обнаружила множество бумаг, точно таких, какие заполняют каждый нормальный дом, — всевозможные документы, счета, страховые полисы, квитанции, справки и пр. Не было только фотографий. Вывод однозначен — фотографии спрятали специально. Спрятали от меня, значит, этот человек — не муж. А раз он не настоящий муж, от него спрятали фото Басеньки, чтобы он не догадался, что я не настоящая жена. Вот и опять пришла к тому же, с чего начала, — странная, непонятная, подозрительная история или просто сумасшедший дом. Предположения, одно другого несуразнее и страшнее, лезли в голову, и я решила лечь спать — утро вечера мудренее, на свежую голову, может, что и придумаю. Погасив свет, я легла, но не могла заснуть. Долго вертелась на постели, курила, дремала. От переживаний и сигарет пересохло в горле, неплохо бы выпить стакан чаю. Включив прикроватную лампочку, я набросила халат, влезла в тапки и тихо открыла дверь. И тогда я услышала какой-то подозрительный звук. Он доносился снизу. Держась за ручку двери, я замерла, прислушиваясь. Только этого мне и не хватало! Подозрительные звуки, когда нервы и без того на пределе. Муж — настоящий или поддельный — наверняка слал каменным сном в своей комнате, да и чего другого можно ждать от этого теленка? Вон как храпит, словно труба иерихонская, аж дом трясется. В его спальне, должно быть, стекла в окнах бренчат. А раз храпит тут, значит, не может издавать звуки там. Значит, там, внизу, звуки издает кто-то другой!

Затаив дыхание, я так долго прислушивалась, что чуть не задохнулась. Переведя дух, я отпустила дверь и стала на цыпочках спускаться по лестнице, стараясь это делать бесшумно.

Внизу в гостиной кто-то был. Из-за неплотно притворенной двери пробивался слабый свет, должно быть, электрического фонаря. Дверь он не закрыл понятно почему — ведь она так отчаянно скрипит. В перерывах между громовыми раскатами всхрапываний мужа я расслышала снова те самые подозрительные звуки, но, как ни прислушивалась, не могла понять, что они означают.

Я не труслива от природы и у себя дома, в обычных условиях, вела бы себя совсем по-другому. Тут же мной овладела дикая паника. Такая, что я сама удивилась. Наверно, слишком уж много испытаний выпало в последнее время мне на долю, вот нервы и не выдержали. В доме и без того гнетущая обстановка, а тут еще взломщик! В какие-то доли секунды целый вихрь мыслей промчался в уме: вот этот домушник обчистит Мацеяков, они подумают — это я; вор увидит, что внизу нет ничего ценного, и поднимется наверх, тут ему подвернусь я, и он прикончит меня просто от неожиданности: неизвестно, сколько их там внизу, может, сорок разбойников, у меня же под рукой никакого подходящего орудия, а этот кретин спит сном праведника, а я тут волнуйся и за себя, и за него…

Последнее соображение подействовало на меня вдохновляюще, обида заглушила все слабые протесты истощенного разума. Одним прыжком взлетела я по лестнице и рванула ручку двери в мужнину комнату. Дверь оказалась запертой. Разум пытался предостеречь меня от излишнего шума, но я уже не владела собой, изо всей силы заколотила в дверь и заорала диким голосом:

— Эй, ты-ы-!! Вставай! Имя мужа вылетело из головы, я никак не могла его вспомнить и выла, как раненая львица:

— Ты-ы-ы! Проснись, дурак! В доме бандиты!!! Не знаю, как отреагировал на мои вопли взломщик, но реакция мужа была самая что ни на есть правильная. Через дверь до меня донеслись вопль, стук и грохот — похоже, он слетел с кровати, заскрежетал ключ, и в дверях предстал муж собственной персоной, — ошалелый со сна, волосы взъерошены, в глазах безумие, босиком, в пижаме и без очков. Хорошо, я отшатнулась, иначе он бы налетел на меня и столкнул с лестницы.

— Что? Что такое? — бормотал он нечленораздельно.

Потянув его за рукав пижамы, я страшным шепотом засипела:

— Тихо!! Внизу воры! Сделай что-нибудь! Тихо! Они в гостиной!

— Телефон тоже в гостиной! — неизвестно зачем сообщил он тоже страшным шепотом. И перегнулся через перила, пытаясь разглядеть, что там, внизу, происходит.

Для тех или того, кто был в гостиной, мои вопли явились полной неожиданностью, ибо он или они на какой-то момент замерли. Однако грабители, по всему судя, были тертые калачи, так как оцепенение длилось действительно только момент. В гостиной что-то щелкнуло, полоска света исчезла, а из двери выскочила какая-то темная фигура и бросилась вниз по лестнице к подвалу, не заботясь о соблюдении тишины. Муж нервно дернулся, секунду поколебался, а потом тоже бросился вниз. Я не колебалась ни секунды и, еще не осознав, что делаю, уже мчалась следом.

Глухо топоча босыми пятками, муж скатился с лестницы, пересек холл и, споткнувшись в темноте на подвальной лестнице, с грохотом свалился с нее. Надо бы зажечь свет в холле! Напрасно шарила я по стене в поисках выключателя, забыв, где он находится, потом, плюнув, вбежала в гостиную и там зажгла свет.

— Погаси! — рявкнул муж снизу. Я послушно погасила. И в самом деле, вдруг ктото снаружи начнет в нас палить! Тем временем муж поднялся с пола и понесся в темную кухню. Припав к окну, он пытался что-то разглядеть. Я тоже. За окном была непроглядная темень. Муж помчался в гостиную и опять прильнул к окну. Я тоже. Муж сделал попытку распахнуть окно — неизвестно зачем, ведь на окне была решетка. В темноте снаружи не просматривалось абсолютно ничего.

— Лови его! — сдавленным голосом прошипел муж. — На машине догонишь!

И он дернул оконную раму. Что-то со звоном посыпалось на пол, что-то забренчало за окном. Наверное, на меня действовала общая нервная обстановка, потому что я совсем перестала соображать, металась, как пришитая, за мужем, и сейчас, не раздумывая, бросилась к двери, готовая выполнить его приказание. У двери вспомнила о ключах от зажигания, которые лежали в сумке наверху, резко повернулась и больно ударилась коленом о ступеньку лестницы. Боль меня немного отрезвила. Кого ловить, куда в такой темноте мчаться? Да пока я доберусь до машины, он уже будет за тридевять земель. Где искать его?

— Милиция! — вырвался у меня привычный в подобных случаях крик о помощи. И тут же я прикусила себе язык. Какая милиция?! А вдруг муж вызовет милицию? Тогда я пропала — Басенькины документы, пять лет строгого режима…

К счастью, муж не торопился вызывать милицию. Он, наконец, оторвался от окна, перестал выглядывать из него, как обезьяна сквозь прутья клетки, и обратился ко мне:

— Ладно, включи свет. Если он что и свистнул — ты свидетель, я спал… То есть… того…

Он поздно прикусил язык. Выболтал то, что и у меня было на уме, — как бы истинные хозяева дома не подумали, что кражу совершил он! Если бы я раньше не разоблачила его, то сделала бы это сейчас. Вытаращив глаза, муж уставился на меня, повидимому проклиная собственную глупость. А может, его ошарашил мой вид? Ведь на мне не было ни парика, ни грима Басеньки.

Муж, наконец, с усилием отвел глаза и пошевелился. Что-то забренчало у него под ногами. Мы оба одновременно глянули на пол. Под окном валялась большая раскрытая шкатулка, а по всей комнате разлетелись нитки, иголки, булавки, пуговицы. Те самые проклятые швейные принадлежности! Стояли на подоконнике, за занавеской.

Оба с мужем мы бессмысленно пялились на разгром в комнате, потом взглянули друг на друга. Муж отвел глаза:

— Э… того… — неуверенно начал он и закончил неожиданно твердым голосом: — Нет смысла вызывать милицию. Не похоже, что вор что-то украл. Впрочем, тут и красть-то нечего. Зачем сразу поднимать шум? Впрочем, мы его вспугнули, он наверняка ничего не успел взять.

Я больше не желала теряться в догадках. Вот он, подходящий момент выяснить, наконец, всю правду!

— Завтра приезжает тетка Розмарина, — сказала я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Она звонила. Спрашивала, ты уже принес ее шубу из химчистки?

На лице мужа появилось хорошо знакомое мне выражение паники и безнадежности.

— Откуда она звонила? — подумав, поинтересовался он.

— Из Плоцка. Так ты взял шубу из химчистки?

— Какую шубу?

— Теткину. Муж явно лихорадочно пытался что-то придумать, но мысли ему не повиновались. Ничего лучшего не пришло ему в голову, как по своему обыкновению, спотыкаясь на каждом слове, произнести:

— Нет. То есть… того… пока не взял. Куда-то подевалась… эта, как ее… квитанция.

Я была беспощадна. Надо его добить, припереть к стенке, а то опять увильнет от ответа.

— Ну так что же ты будешь делать?

— С чем?

— С теткой. Сам знаешь, какая она. Любая неприятность может ее прикончить. Сколько ей лет? На мужа жалко было смотреть.

— Не знаю, сколько ей лет, откуда мне знать. А ты знаешь?

— Это твоя тетка, а не моя, — обиженно заявила я, почти поверив в существование только что выдуманной тетки. — Ты говорил, очень старая. С пожилыми людьми все может случиться…

Мрачно взглянув на меня, муж нагнулся и принялся собирать с пола иголки, нитки и булавки. Ему явно нечего было ответить. Я продолжала внимательно наблюдать за ним. Достаточно или еще добавить дядюшку из Радома?

— Послушай, а кто ты, собственно, такой? Заданный спокойным и даже сочувственным тоном вопрос подействовал на мужа, как удар молнии. Он дернулся, больно укололся иголкой, вскочил и глядел на меня с тупым страхом, уже явно ничегошеньки не соображая.

— У тебя и в самом деле есть тетка, которую зовут Розмариной?