- А мне до вас всех дела нет! Моя мать – честный человек!

- Конечно! – горячо поддерживает Двести Двадцатый. – Так ей и скажи!

- И скажу!

- Да пошли вы все!

Я вскакиваю со своего места и ухожу, злой на этого несчастного идиота.

Раз он такой храбрый, пускай выворачивает душу на изнанку перед рыжим

стукачом, мне плевать. Что мог, я сделал – и дальше подставляться из-­‐за его

упертости не намерен!

А что еще я могу сделать?

Ничего!

- Сам виноват! – кричу я Девятьсот Шестому, когда вожатые

уволакивают его, сопротивляющегося, раскрасневшегося, в склеп. –

Дебил!

Остальные смотрят молча.

Каждый день я ищу его глазами в столовой, на построении.

Задерживаюсь, проходя мимо комнат для собеседования. Вслушиваюсь по

ночам – вдруг в коридоре шаги, вдруг его выпустили? Мне не спится.

- Я сбегу отсюда! – однажды слышу я собственный голос.

- Замолчи и спи. Отсюда нельзя сбежать, – шепчет мне Триста Десятый,

крепыш с черно-­‐белым зрением.

- А я сбегу!

- Не говори так. Ты же знаешь, если они нас услышат… – лепечет

пассивный серафимчик Тридцать Восьмой.

- Пусть слушают. Мне плевать.

- Ты что?! Забыл, что они сделали с Девятьсот Шестым?! Его в склеп

забрали! – Тридцать Восьмой сипнет от страха.

Я хочу сказать «Я тут ни при чем!» или «Я его предупреждал!», но

вместо этого говорю совсем другое.

- Ну и что?

- Его же до сих пор не выпустили оттуда… А сколько времени прошло!

- Девятьсот Шестой не собирался никуда бежать! – встревает подлец

Двести Двадцатый. – Его за другое так! Он про родителей говорил. Я

сам слышал.

Ему мало Девятьсот Шестого. Сдал одного, теперь хочет использовать

его историю как наживку для других…

- И что рассказывал? – клюет кто-­‐то из другой десятки.

- Заткнись, Двести Двадцать! Какая разница, что он там нес! – у меня

сжимаются кулаки.

- Не заткнусь. Не заткнусь.

- Ты нас всех подставляешь, гнида! – кричу я ему шепотом. – Хватит о

родителях вообще!

- А тебе что, не хочется знать, где они сейчас? – подначивает он меня. –

Как у них дела?

- Вообще никак! Я просто хочу сбежать отсюда, и все. А вы все

оставайтесь тут тухнуть! И всю жизнь ссытесь от страха себе в койку!

- Давайте спать, а? – примирительно просит Тридцать Восьмой. – И так

до побудки уже всего ничего осталось!

Двести Двадцатый удовлетворенно замолкает. Моего выступления ему

вполне хватит для жирного, наваристого доноса. Я хочу разбить ему нос, хочу

вывернуть ему руку, хочу, чтобы он кричал и просил отпустить, хочу зубы ему

повыбивать. Давно хочу – и ничего не делаю, ссыкло.

- Вот-­‐вот. Заткнись уже, Семьсот Семнадцать! А если они и правда все

слышат? – поддакивает ушастый и прыщавый Пятьсот Восемьдесят

Четвертый, не снимая на всякий случай повязки.

- Сам заткнись! Ссыкло! – кричу ему я. – А не боишься, что они увидят,

как ты теребишь свою…

Открывается дверь. Я изо всех сил, почти вслух, прошу, чтобы это был

Девятьсот Шестой.

«Думаю отсюда сбежать. Не хочешь со мной?».

Пользуюсь каждой возможностью. Стараюсь улизнуть с занятий,

притворяюсь больным, по нескольку раз за ночь отпрашиваюсь в сортир – все

для того, чтобы одному пройти по коридорам, приглядываясь,

прислушиваясь.

Белые гладкие стены, ряд белых дверей без ручек, назойливый белый

свет с потолка. У коридора нет конца – он закругляется, и с обеих сторон

прячется сам в себе: проем скрывается за поворотом. Если пойти вперед,

попадешь туда же, откуда вышел. Геометрия.

Потолок не только светит, но и смотрит. Он весь – одна система

наблюдения с тысячью глаз, но зрачков ее не видно – они сплошь затянуты

молочным бельмом. Из-­‐за этого бельма не знаешь, видят ли тебя сейчас,

поэтому приходится вести себя так, будто тебя видят всегда.

Спрятаться негде. Тут нет тупиков, нет темных углов – и нет углов

вообще, нет закутков и нет даже щелей, в которые можно было бы забиться.

Нет окон. Ни единого окна. Об окнах я знаю из кино.

Из интерната нет выхода. Это пространство замкнуто, как яйцо

изнутри.

Тут всего три этажа, соединенные лифтом с тремя кнопками. И каждый

из трех этажей выглядит точно так же, как этот. На первом – ясли, где держат

самую мелюзгу, на втором – младшие, до одиннадцати лет, на третьем –

взрослые, от двенадцати и до конца.

Все двери в круглом коридоре одинаковые, и ни на одной нет надписей.

На третьем этаже их тридцать. Со временем учишься запоминать, где какая.

Четыре спальных палаты, санблок, зал собраний, девять лекториев,

четыре спортивных зала, дверь в комнаты для собеседований, спальня

вожатых и кабинет старшего вожатого, кинозал, пять рингов, столовая, лифт.

Я обхожу двери одну за одной, в тысячный раз пересчитывая, чтобы

убедиться: их действительно тридцать, я ничего не пропустил.

Вспоминаю, как искал отсюда выход, еще когда был совсем мелким;

карта первого этажа выжжена на моей глазной сетчатке, до того часто я

рисовал ее и разглядывал. Те же тридцать дверей: три палаты, спальня

вожатых, кабинет старшего, санблок, зал собраний, три спортзала, игровая,

пять рингов, десять учебных классов, кинозал, дверь в комнаты для

собеседований, столовая, лифт.

Ни одна дверь не ведет наружу. Помню, маленьким я думал, что выход

из интерната должен быть где-­‐то на втором или на третьем. Когда подрос и

меня перевели на второй, мне оставался только третий. Теперь, когда я живу

на третьем, мне кажется, что я, наверное, просто плохо искал на первых двух

этажах.

Нас с самого начала приучают к мысли, что отсюда нет выхода. Но ведь

должен быть вход! Ведь мелкие тут откуда-­‐то берутся!

Я терпеливо обхожу дверь за дверью; на занятиях осматриваю

аудитории и ринги. Все стены гладки и герметичны; если тереться о них

чересчур назойливо, они начинают покалывать током.

Меня вызывают в комнату для собеседований. Интересуются, почему я

так себя веду, и, увлекшись, ломают мне безымянный палец на левой руке.

Адская боль; палец торчит, согнутый в обратную сторону. Я смотрю на него и

понимаю, что меня теперь должны отправить в лазарет. Хорошо: так я смогу

попасть на второй этаж и проверить его заново.

- Что ты ищешь? – спрашивает меня вожатый.

- Выход, – говорю я.

Он смеется.

Когда я жил на первом, пацаны перед сном шептались, что интернат

закопан на глубине нескольких километров, что он находится в бункере,

устроенном в гранитном массиве. Что мы – единственные, кто пережил

ядерную войну, и что мы -­‐ надежда человечества. Другие клялись, что мы

заключены на борту ракеты, отправленной за пределы Солнечной системы, и

должны стать первыми колонистами, которые будут осваивать Тау Кита.

Простительно: нам было лет по пять-­‐шесть. Вожатые уже тогда прямо

говорили нам, что мы – отбросы и преступники, что нас засунули в это

проклятое яйцо, потому что другого места для нас на земле нету, но когда

тебе шесть лет, любая сказка лучше такой правды.

К десяти никого уже не колебало, где находится интернат, а к

двенадцати всем стало насрать, что нас не ждет великая судьба и что у нас нет

вообще никакого предназначения. Не очень ясно было только, зачем нам

вообще в подробностях узнавать о каком-­‐то внешнем мире, учить его

историю и географию, знакомиться с культурой и законами физики, если в

этот мир нас не планируется выпускать никогда. Наверное, чтобы мы

понимали, чего нас лишают.

Но я был бы готов отсидеть тут вечность, если бы на утренних

построениях не оказывался бы напротив Пятьсот Третьего. Такие мелочи

иногда портят всю долбаную космическую гармонию.

На втором этаже – те же слепые стены, те же безликие двери.

Баюкая свой сломанный палец, обхожу одну за другой. Ринги, классы,

медиатека, палаты; белое на белом, как и везде. Ничего.

Являюсь в лазарет: врач, кажется, на обходе. Дверь в его кабинет

приоткрыта. Обычно сюда нет хода пациентам; такого шанса упускать нельзя.

Поколебавшись секунду, проскальзываю внутрь – и оказываюсь в просторном

помещении: пульт, кровать, мерцающие голограммы внутренних органов на

подставках. Стерильно и скучно. В другом конце помещения – еще одна дверь,

и тоже открытая. И там…

Иду вперед, слыша, как разгоняется сердце и замедляется время. Из

проема доносятся голоса, но я продолжаю шагать, не боясь быть

обнаруженным. Адреналин включает слоу-­‐моушен, я как в кино.

- Как так вышло? – недовольный бас.

- Забыли… – ржавый голос старшего вожатого.

- Забыли?

- Передержали.

Их разговор мне не понятен и не интересен. Единственное, что меня

занимает – всплывающее в дверном проеме, огромное, занимающее всю стену

дальней комнаты, в которой разговаривают эти двое…

Окно.

Единственное окно на весь интернат.

Я задерживаю дыхание, подкрадываюсь так близко к дверям, как могу…

И в первый раз выглядываю наружу.

По крайней мере, теперь я знаю, что мы не на борту межгалактического

корабля и не в гранитном склепе…

За окном – могучий город, город тысячи тысяч грандиозных башен,

столпов, которые стоят на невероятно далекой земле и уходят вверх в

бесконечно далекие небеса. Город для миллиардов людей.

Башни видятся мне, таракану, микробу, ногами невообразимо

громадных человекоподобных созданий, атлантов, которым облака по колено,

и на плечах которых держится небосвод. Это самое великое зрелище из всех,

которые существуют; я, конечно, никогда не смог бы вообразить что-­‐либо

столь же величественное.

Что там – я никогда не сумел бы просто представить себе, что в мире

может разом быть столько места!