Вот наступило утро и стало совсем светло. Рассказывал Ибн Шамим, со слов Йазирда бен-Сауда, которому передали знающие люди, что на следующее утро все жители города собрались на площади перед священным камнем аль-Мааса, что означает «Нелживый». Всем хотелось увидеть: как станет выходить из положения дочь их эмира, ибо что бы она ни сказала в ответ на вопрос, заданный ей суровым отцом, смерть ее в любом случае была неминуема. Признает, что лежала в объятьях юного путника ас-Сакалибы, — смерть ей! А не признает и солжет, — поразит ее молния с небес, ибо от начала времен никто еще не слышал, чтобы солгавший у священного камня ушел бы от заслуженной кары.

На балкон дворца вынесли мягкий диван, и вот на диване возлег сам Сейф ад-Даула. Чернокожие невольники опахалами разгоняли над его головой полуденный зной, а на пальце эмира поблескивал древний перстень, знак его непререкаемой власти. Вид у эмира был неприступный и грозный. Плащ, сшитый из бород его противников, ниспадал до самого пола. Эмир был полон решимости покарать дочь за ее поведение.

Покрутив усы, он произнес:

— Не приступить ли нам, достопочтенные, к тому, ради чего мы все здесь собрались?

Приближенные в ответ покрутили собственные усы и отвечали так:

— Отчего ж не приступить? Самое время, пожалуй, взять да и приступить.

— Тогда приведите сюда Фатиму, которая раньше считалась моей дочерью, но запятнала это звание и опорочила благородное имя нашей семьи.

Фатима вышла вперед.

— Знаешь ли ты, зачем мы тебя сюда позвали?

— Воистину нет о, отец мой!

— Не называй меня отцом, а называй меня эмиром, как и все жители оазиса, ибо твое поведение бросает тень не лишь на меня, но и на всех моих благородных предков!

Заломив руки, Фатима пала перед отцом на землю и заголосила:

— Откуда это?! Кто оклеветал меня, о отец мой?! Назови его имя, и я вызову его на благородный суд перед священным камнем! О, пусть нас рассудят!

Грозный и насупленный эмир еще раз покрутил свои пышные усы. Теперь он делал это менее уверенно, как раньше. О коварство женщин! Все-таки трудно мужчине не поверить той, кто смотрит на него умоляющим женским взглядом.

Подумав, он сказал:

— Хорошо, Фатима. Допустим, слухи, ползущие по городу, — только слухи. Но готова ли ты предоставить доказательства?

— Воистину, готова!

— Ты знаешь, что речь идет о проверке твоей честности перед священным камнем аль-Мааса, что означает «Нелживый», и что тот, кто осмелиться солгать, положив на него руку, тут же будет поражен молнией с небес?

— Воистину, это мне известно!

— Поступим же следующим образом. Снимите покровы, укрывающие камень, и пусть Фатима положит на него свою руку! Левую или правую — неважно, главное, чтобы ладонь была плотно прижата к камню.

Покровы были сняты, и Фатима приготовилась произнести торжественную клятву. Но уже открыв рот, она замялась и убрала руку с камня аль-Мааса, что означает «Нелживый».

И вскричал эмир:

— Ага! Не можешь поклясться! Так, значит, все-таки ты виновна?

— Нет, отец мой, которого я все равно буду называть отцом! Нет, о грозный, срезавший бороды себе на плащ с многих сотен голов! Не в этом дело.

— А в чем же, коварнейшая?

— Как я могу поклясться, что никогда в жизни не бывала ни в чьих объятьях, если все горожане видели, как вчера какой-то неизвестный человек уронил меня на землю и упал вместе со мной? Будет ли искренней моя клятва? Не поразит ли меня за это молния с небес, ведь слова мои будут неправдой?

Эмир нахмурился, но тут же перестал. Разумеется, визири докладывали ему о том, что случилось накануне, и что неловкого декханина, не сумевшего удержать падающую дочь эмира, так и не нашли. Поэтому он сказал:

— Это не страшно. Поклянись в том, что лишь этот человек сжимал тебя, лежащую, в объятиях, а больше никто!

— Клянусь!

— Точно?

— Воистину призываю в свидетели священный камень аль-Мааса, что означает «Нелживый»!

Все замерли. Много раз горожане видели, как произнесший ложную клятву у камня бывал поражен молнией. И они ждали: разверзнутся ли небеса и теперь? Но они не разверзлись. И Фатима избежала гибели, а эмир избежал позора.