К этому времени весь дом уже проснулся. Я спустился в верхний коридор, пошел к лестнице, прохожу мимо комнаты девушек, смотрю — дверь распахнута, а за ней сидит над своим старым сундуком, открытым, Мэри Джейн. Она в него вещи укладывала, готовясь в Англию ехать, но теперь перестала — сидит со сложенным платьем на коленях, лицо в ладони спрятала и плачет. Очень мне стало не по себе, да и любому стало бы. Вошел я в комнату и говорю:

— Мисс Мэри Джейн вам тяжело видеть человека в беде и мне тоже — по большей части. Расскажите, что случилось.

Она и рассказала. Все дело в неграх было — как я и думал. Сказала, что их продажа почти напрочь испортила для нее прекрасное путешествие в Англию, она и не знает теперь, как сможет быть там счастливой, понимая, что мать и ее дети никогда больше не увидят друг дружку, — тут бедная девушка не выдержала, всплеснула руками и разрыдалась пуще прежнего.

— О боже, боже, подумать только, им никогда уже больше не свидеться!

— Да свидятся они — и в ближайшие две недели, я точно знаю! — говорю я.

Господи, я выпалил эти слова, и подумать ничего не успев. А она мигом обвила мою шею руками и попросила сказать это снова — и снова, и снова!

Я уж понял, что вылез с этим слишком рано, сболтнул лишку и сам себя в угол загнал. И попросил ее дать мне подумать с минутку. Ну, она сидит, молчит, взволнованная, красивая, сгорает от нетерпения, но выглядит такой счастливой и радостной, точно ей зуб только что выдрали. Стал я прикидывать, как мне быть. И говорю себе, если человек, попавший в серьезный перепет, начинает вдруг чистую правду говорить, так ведь он, пожалуй что, здорово рискует, — я, конечно, наверняка ничего сказать не могу, опыта у меня по этой части уж больно мало, но так мне, во всяком случае, кажется, — однако на сей раз, не сойти мне с этого места, правда представлялась мне штукой намного лучшей, да, собственно, и безопасной, чем вранье. Надо будет, говорю я себе, как-нибудь потом поразмыслить над этой редкостной странностью. Я ни с чем похожим пока что не сталкивался. Ну и наконец, думаю: ладно, рискну, возьму да и скажу всю правду, хоть оно и все равно, что сесть на бочонок с порохом и подорвать его — из одной только любознательности, из желания выяснить, куда тебя метнет. И говорю:

— Мисс Мэри Джейн, есть где-нибудь неподалеку от города место, в котором вы могли бы отсидеться денька три-четыре?

— Да, дом мистера Лотропа. Но зачем мне где-то отсиживаться?

— Насчет «зачем» вы пока не думайте. Если я расскажу вам, откуда мне известно, что ваши негры увидятся — еще и пары недель не пройдет, — и увидятся прямо здесь, в вашем доме, если докажу, что мне это известно наверняка, уедете вы дня на четыре к мистеру Лотропу?

— Дня на четыре! — говорит она. — Да ради этого я там хоть целый год просижу.

— Хорошо, — говорю. — Кто другой мог бы и на Библии клясться, а я бы все-таки сомневался, но от вас мне и одного только слова довольно.

Она улыбнулась и зарумянилась, да так мило, а я говорю:

— Если вы не против, я закрою дверь — и засов задвину.

И, снова присев рядом с ней, попросил:

— Вы только в голос не кричите, ладно? Сидите спокойно и выслушайте меня, как подобает мужчине. Я сейчас скажу вам правду, мисс Мэри Джейн, так что крепитесь, потому как правда эта неприятная и принять ее будет трудно, но тут уж ничего не попишешь. Ваши дядюшки — никакие не дядюшки, а парочка мошенников, сущих проходимцев. Ну вот, худшее я сказал, остальное вам выдержать проще будет.

Конечно, ее это потрясло, однако самое узкое место я уже проскочил, а дальше пошел полным ходом. Глаза у нее разгорались, разгорались, пока я рассказывал все точка в точку, начиная с той минуты, в которую мы повстречали направлявшегося к пароходу юного простофилю, и до той, когда она бросилась у своих дверей королю на грудь, а он поцеловал ее раз шестнадцать-семнадцать, — тут она вскочила, лицо пылает, что твое небо на закате, и говорит:

— Скотина! Пойдем, не будем терять ни минуты — ни секунды, — добьемся, чтобы их вываляли в смоле и перьях и бросили в реку!

Я отвечаю:

— Всенепременно. Только вы когда это сделать хотите — до отъезда к мистеру Лотропу или…

— Ой, — говорит она.

— Нашла о чем думать! — говорит, и снова садится. — Забудь о моих словах, пожалуйста. Не обижайся, ладно?

И кладет свою шелковистую ладошку на мою — да так, что я отвечаю: сначала, мол, помру, а уж после и обижусь.

— Я до того разозлилась, что у меня голова кругом пошла, — говорит она. — Ну, продолжай, я так больше не буду. Скажи мне, что делать, я все сделаю.

— Ну так вот, — говорю, — эти двое мошенников — мерзавцы, каких мало, но так уж вышло, что мне придется какое-то время плыть с ними и дальше, хочу я того или нет, — не спрашивайте, почему; конечно, если вы им сейчас хвост прищемите, ваш городок вырвет меня из их лап, и я только рад буду; но тогда еще одному человеку, — вы его не знаете, — придется очень туго. Мы ж должны уберечь его от беды, верно? Конечно, должны. Поэтому мы их сейчас трогать не станем.

Пока я это говорил, мне хорошая мысль в голову пришла. Я сообразил, что, может, мне и Джиму и удастся избавиться от наших мазуриков — оставить их в здешней тюрьме и смыться. Однако плыть на плоту днем, не имея рядом никого, кто мог бы отвечать на вопросы встречных-поперечных, мне вовсе не улыбалось, а значит, выполнение моего плана следовало отложить до позднего вечера. Ну, я и говорю:

— Мисс Мэри Джейн, я скажу, как мы поступим, и вам даже не придется так долго сидеть у мистера Лотропа. Далеко до него отсюда?

— Меньше четырех миль — вон в ту сторону. Совсем рядом.

— Ну и отлично. Вы сейчас поедете к нему, побудете там до девяти или до половины десятого вечера, а потом попросите отвезти вас домой — скажете, что вспомнили про одно важное дело. Если окажетесь здесь до одиннадцати, поставьте вот у этого окна свечу и, коли я сразу не объявлюсь, подождите до одиннадцати, а если не объявлюсь и к этому часу, значит, я сумел сбежать и мне ничего не грозит. Идите тогда в город, рассказывайте обо всем и сажайте это жулье в тюрьму.

— Хорошо, — говорит она. — Так и сделаю.

— А если получится так, что я удрать не смогу и меня сцапают вместе с ними, вы уж объясните, что я вам все загодя рассказал, заступитесь за меня, как сможете.

— Заступиться? Да я тебя пальцем никому тронуть не дам! — говорит она и вижу: ноздри у нее раздуваются, а глаза сверкают.

— Если я все же удеру, — говорю я, — то не смогу доказать, что они не дядюшки ваши, а пройдохи, но и если останусь здесь, тоже ведь не смогу. Я присягну, конечно, что они — бродяги и воры, но и все, хотя, конечно, и это чего-нибудь да стоит. Однако есть люди, которые могут обличить эту парочку лучше, чем я, и в их правдивости усомниться будет потруднее, чем в моей. Я вам объясню, как их найти. Дайте мне карандаш и листок бумаги. Вот, смотрите: «Королевское совершенство, Бриксвилль». Спрячьте эту бумажку, не потеряйте. Когда суду захочется узнать о них побольше, пусть пошлет кого-нибудь в Бриксвилль с известием, что у вас здесь изловили людей, которые представляли «Королевское совершенство», и что вам нужны свидетели против них. Вы и ахнуть не успеете, мисс Мэри, как все, кто живет в том городе, сюда прискачут, да еще и презлющие.

Ну, думаю, теперь вроде все. И говорю:

— Пусть они аукцион свой устраивают, вам беспокоиться не о чем. Пока после него целый день не пройдет, за купленное все равно никто заплатить не успеет, а мои прохвосты без денег отсюда не уберутся, а если мы сделаем все, как задумали, то и продажу объявят незаконной, и никаких денег они не получат. Это как с вашими неграми — не было никакой продажи, и негры скоро назад вернутся. Господи, да они и за негров ничего пока что не получили — вляпались они по самые уши, мисс Мэри.

— И хорошо, — отвечает она. — Ладно, я сейчас спущусь вниз, позавтракаю, а потом отправлюсь к Лотропам.

— Ну уж нет, мисс Мэри Джейн, не пойдет, — говорю я, — ни в коем разе. Уезжайте до завтрака.

— Зачем?

— А как вы думаете, мисс Мэри, почему я вас вообще уехать-то попросил?

— Действительно, об этом я как-то и не подумала. Так почему же?

— Господи, да потому, что притворщица из вас никакая. У вас же не лицо, а раскрытая книга — подходи и читай. Все написано, да еще и крупными буквами. Думаете, вам удастся смотреть в физиономии ваших дядюшек, когда они вас обнимать-целовать будут, да доброго утра желать, и ничем…

— Нет, нет, не надо! Хорошо, я уеду до завтрака — только рада буду. Но как же я сестер с ними оставлю?

— Ничего с вашими сестрами не стрясется. Ну, придется им потерпеть еще немножко. А если вы все разом с места сниметесь, дядюшки могут заподозрить неладное и сбежать. Лучше вам и с ними не видеться, и с сестрами, да и ни с кем в городе. А то еще спросит вас кто-нибудь из соседей, как здоровье дядюшек, и тут же все по вашему лицу и поймет. Нет, уезжайте, мисс Мэри Джейн, а я тут все устрою. Скажу мисс Сьюзен, будто вы просили ее поцеловать от вас дядюшек и передать им, что вы уехали на пару часов отдохнуть и развеяться, или там подругу навестить, а к вечеру, ну, самое позднее рано утром, вернетесь.

— Да, подругу, правильно, только я не хочу, чтобы их целовали.

— Ладно, значит, обойдемся без поцелуев. — Тут я соврал, конечно, ну да ничего дурного в этом не было. Подумаешь, поцелуйчик передать, — пустяк, и к тому же, безвредный; а ведь такие-то пустяки и позволяют людям идти по жизни, точно под горку; Мэри Джейн так будет спокойнее, а мне мое обещание ничего не стоит. И я сказал: — Да, совсем забыл, — насчет мешка с деньгами.

— Верно, мешок у них, и я себя такой дурой чувствую, вспоминая, как они его получили.

— Вот тут вы ошибаетесь. Мешка у них нет.

— Как так, а у кого же он?

— Я бы и сам это знать хотел. Был у меня, потому что я его у них спер, чтобы вам вернуть. Я знаю только, где я его спрятал, но, боюсь, его и там уже нет. Мне страшно жаль, мисс Мэри Джейн, вы даже не представляете — как, но я сделал лучшее, что мог, честное слово. Я едва не попался с этим мешком, ну и засунул его в первое место, какое мне подвернулось, и удрал, — а место было не самое удачное.

— Ой, да перестань ты себя корить — это неправильно, я тебе запрещаю, — ты же ничего другого сделать не мог, значит, и не виноват ни в чем. Так куда ты его спрятал?

Мне не хотелось напоминать ей о ее горе, не мог я заставить себя сказать то, от чего она сразу увидит перед собой труп, лежащий в гробу с мешком золота на животе. В общем, подумал я, подумал, и говорю:

— Если позволите, мисс Мэри Джейн, я вам лучше рассказывать про это пока не буду — просто напишу все на листке бумаги, а вы, коли вам захочется, прочтете, когда к мистеру Лотропу поедете. Согласны?

— Да, конечно

И я написал: «Я положил его в гроб. Он был там, когда вы плакали там ночью. А я стоял за дверью и очень вас жалел, мисс Мэри Джейн.»

У меня у самого слезы на глаза навернулись, стоило мне вспомнить, как она плакала тогда — ночью, совсем одна, а эта парочка негодяев дрыхла совсем рядом, под крышей ее дома, собираясь обобрать ее и осрамить. Сложил я записку, протягиваю ей, — а у нее тоже глаза мокрые. Стиснула она мою руку, крепко так, и говорит:

— Прощай. Я сделаю все, как ты сказал, и даже если мы с тобой больше не увидимся, я тебя никогда не забуду, и буду часто-часто думать о тебе — и молиться за тебя!

И ушла.

Молиться, это ж надо! Думаю, знала бы она меня, так подыскала б себе задачку попроще. Хотя, спорить готов, и знала бы, все равно бы молилась, — таким уж она была человеком. При ее характере она и за Иуду молиться стала бы, кабы решила, что дело того стоит, — и не отступилась бы нипочем, ей-богу. Говорите мне, что хотите, но, по моему мнению, крепости духа в ней было больше, чем в любой девушке, какую я когда-либо видел. Звучит это так, точно я ей польстить хочу, но нет. А уж что касается красоты — да и доброты тоже, — тут Мэри Джейн их всех до единой за пояс заткнула бы. Она как вышла тогда за дверь, я ее больше и не видел, но думал о ней много-много миллионов раз — и о том, что она обещала молиться за меня, тоже; и если бы я хоть раз заподозрил, что и из моей молитвы за нее мог бы какой-нибудь толк выйти, то, не сойти мне с этого места, — молился бы, пока не лопнул.

Ну и вот, Мэри Джейн, я так понимаю, из дому через заднюю дверь улизнула, потому что, как она исчезла, никто не заметил. А я отыскал Сьюзен с Заячьей Губой и говорю:

— Как зовут тех людей, которые на другом берегу живут? Вы еще к ним иногда в гости ездите.

Они отвечают:

— Там таких несколько. Но мы все больше у Прокторов гостим.

— Ну да, правильно, — говорю. — Из головы вылетело. Так вот, мисс Мэри Джейн просила вам передать, что ей пришлось в страшной спешке уехать туда — кто-то там у них заболел.

— А кто?

— Да я не знаю, вернее сказать, забыл, по-моему…

— Господи, надеюсь, не Ханнер?

— Не хочется вас огорчать, — отвечаю, — но как раз она самая.

— Боже милостивый, а ведь еще на прошлой неделе совсем здоровой была! И сильно она заболела?

— Сильно это не то слово. Мисс Мэри Джейн сказала, они у ее постели всю ночь просидели и считают, что она теперь не долго протянет.

— Подумать только! А что с ней?

Я ничего подходящего так вот сразу придумать не смог и потому ляпнул:

— Свинка.

— Какая еще свинка? Если кто свинкой заболеет, около него ночью не сидят!

— Не сидят, не сидят! При такой свинке сидят как миленькие. Это свинка не простая. Новая разновидность, так мне мисс Мэри Джейн сказала.

— Как это новая?

— А так, что она за собой другие болезни тянет.

— Это какие же?

— Ну, корь, и коклюш, и ржу, и чахотку, и желчное пожелтение, и воспаление мозга, и уж не знаю, чего еще.

— Ужас какой! И ее все равно свинкой называют?

— Так мне сказала мисс Мэри Джейн.

— Бог ты мой, но почему же?

— Потому что это свинка и есть, начинается-то все с нее.

— Да ведь бессмыслица же. Ну вот, допустим, ушиб человек палец на ноге, а потом наелся яду, свалился в колодец, шею сломал и мозги себе высадил, и после кто-нибудь спрашивает, отчего это он помер, а какой-то олух говорит: «А это он себе пальчик на ноге зашиб». Есть в этом хоть какой-нибудь смысл? Нету. И тут тоже нету. Она заразная?

— Заразная? О чем ты говоришь? Вот ты на борону в темноте напорешься, так зацепишься за нее или нет? Если не за один зуб, то за другой непременно, правильно? И не отцепишься потом, всю ее за собой потянешь, верно? Вот и эта свинка, можно сказать, вроде бороны, да еще и самой хитроумной — уж вцепится, так не отцепится.

— Ужасно, просто ужасно, — говорит Заячья Губа. — Сейчас же пойду к дяде Гарвею и…

— Ну да, — говорю. — Я бы так и сделал. А как же. Ни минуты терять не стал бы.

— Хочешь сказать, не сделал бы?

— А ты подумай с минутку, может и сама все поймешь. Разве твоим дядьям не нужно как можно скорее в Англию попасть? И ты ж не думаешь, что им хватит подлости оставить вас здесь — добирайтесь, мол, своим ходом. Ты ведь знаешь, они непременно вас подождут. Ладно, хорошо. Теперь смотри, твой дядя Гарвей — проповедник, так? Отлично, а станет проповедник надувать пароходного кассира? Станет он потом и судового кассира надувать, лишь бы мисс Мэри Джейн на борт протащить? Сама знаешь, не станет. Так что же он сделает? А он скажет: «Жаль, конечно, но придется моей церкви пока без меня управляться, потому как моя племянница могла подцепить ужасную аплюрибусумную[41] свинку, и моя святая обязанность посидеть здесь и подождать три месяца, пока не выяснится, больна она или здорова.» Но, конечно, если ты считаешь, что самое лучшее — рассказать об всем дяде Гарвею…

— Да ну тебя — это чтобы мы торчали здесь, как дуры, дожидаясь, когда выясниться, заболела Мэри Джейн или нет, вместо того, чтобы жить припеваючи в Англии? Глупее ты ничего придумать не мог?

— Ну, наверное, кому-то из соседей сказать все-таки стоит.

— Нет, вы его только послушайте! Всем дуракам дурак. Неужели ты не понимаешь, что уж они-то эту новость по всему городу разнесут? Нет, самое верное — вообще никому ничего не говорить.

— Ладно, может, ты и права… да, пожалуй, права.

— Только надо будет все-таки сказать дяде Гарвею, что Мэри Джейн уехала ненадолго, а то он волноваться будет.

— Да, мисс Мэри Джейн как раз и хотела, чтобы вы так сказали. Говорит: «Передайте дяде Гарвею и дяде Уильяму, что я люблю их и целую, и скажите, что я уехала за реку, чтобы повидать мистера»… мистера… как же их зовут-то, богатое такое семейство, его еще мистер Питер шибко уважал … ну эти, как их…

— А, это ты про Апторпов, что ли?

— Точно. Ну и фамилии у вас тут, черт ногу сломит, половину не запомнишь, как ни тужься. Да, так она и сказала: передайте, мол, что Мэри Джейн поехала за реку к Апторпам, потому как ей хочется, чтобы они были на аукционе и купили ваш дом, — дескать, дядя Питер был бы рад, если бы он им достался, а не кому другому, так что она собирается донимать их, пока они не пообещают приехать, а после, если не слишком устанет, вернется домой, а если устанет, вернется назавтра утром. И попросила насчет Прокторов ничего не говорить, только про Апторпов — и это будет чистая правда, потому что она действительно хочет поговорить с ними насчет покупки дома, так она мне сама и сказала.

— Ладно, — говорят девушки и отправляются к дядьям, чтобы, значит, рассказать им насчет любви, поцелуев, и всего прочего.

Ну, стало быть, все, что требовалось, я уладил. Девушки ничего лишнего не сболтнут, потому что им в Англию ехать охота, а король с герцогом отсутствию Мэри Джейн на аукционе только обрадуются — для них главное, чтобы она с доктором Робинсоном не стакнулась. Я был страх как доволен собой, думал, что очень все аккуратно обделал — небось, и сам Том Сойер лучше не управился бы. Нет, он, конечно, добавил бы разных завитушек, ну так куда же мне с ним тягаться — образования не хватает.

Ладно, провели они аукцион — под самый вечер, прямо на городской площади, — он все тянулся, тянулся, а старикан наш и на миг с него не отлучался, так и вертелся там, вид у него был самый благочестивый, однако от аукционщика он старался далеко не отходить и время от времени добавлял к его словам что-нибудь этакое из Писания или просто нравоучительное, ну и герцог тоже там торчал — гугукал всем подряд, улыбался по-дружески, показывал, как он всех любит.

Короче говоря, тянулся аукцион, тянулся, пока не оказалось распроданным все, кроме небольшого участка земли на кладбище. Ну, они и его попытались спихнуть — все же, такого проглота, как наш король, я отродясь не встречал: вот подай ему все — и сразу. Ну ладно, а тем временем, к городку подошел пароход и уже через пару минут на площадь привалила целая толпа, улюлюкавшая, хохотавшая, кривлявшаяся и оравшая:

— Новая смена прибыла! Вот вам еще два наследничка Питера Уилкса — налетай: с пылу, с жару, пять центов за пару!