– Вот где-то так, примерно… – Харченко устало потянулся. – Я особо глубоко пока не копал, так по верхам прошелся, первый сбор данных провел – и все. Веселенькие у них эксперименты, верно? Прав был Яша, когда их с нацистами сравнивал. Только те в концлагерях развлекались, а эти —в таких вот «научных центрах», – последнее словосочетание Сергей произнес с нескрываемой брезгливостью.
– Кстати, что примечательно – у руководителей и всяких прочих лаборантов этого «движения за спасение человечества» никаких психоблоков нет и в помине в отличие от рядовых исполнителей или там охранников. Видать, даже теоретически не предполагали, что их кто-то может за яйца ухватить. Полная, мля, безнаказанность! Они ведь, твари, на допросах даже не пытались запираться или врать, что спрашивал, то и отвечали. Еще и с полной убежденностью в собственной правоте. Аж глазки блестели. Мол, «мы осознали, что человечество пошло не туда, и теперь изыскиваем возможности исправить ситуацию». Вырастить новое человечество! Понимаешь?! Спасатели человеческой расы нашлись! И ведь, по их-то логике, и фашисты тогда тоже вовсе не зверствовали, а просто «изыскивали возможности». Нелюди они, Виталь, все больше в этом убеждаюсь, чистенькие такие, умненькие нелюди. Бакалавры с магистрами и прочими докторами наук, ага… Не звери даже, а именно нелюди! Самое страшное – их же не в репродуктивных центрах вырастили, их же матери рожали… нормально рожали, как всех нас… Хотя и у наших эсэсманов тоже свои мамки имелись…
Особист замолчал, переводя дыхание и успокаиваясь, затем продолжил:
– В общем-то, ничего особо нового и сенсационного сверх того, что мы уже и так знали, я не нарыл, так детали да подробности. Вот только от этих подробностей хочется сначала всех их перебить, всех до единого, а потом самому застрелиться. Знаешь, как ни странно, но для нас сейчас главное – всё подробненько запротоколировать. И про эксперименты, и про «лабораторный материал», и про холодильники… С именами, датами, голофото и видео. А потом устроить показательный процесс… на весь мир, на все колонии, на всю, мать ее, галактику!
О том, что один смертный приговор он все же вынес и собственноручно исполнил, Сергей решил пока товарищу не говорить.
Да и знал о том один лишь отец Евгений…
– Серег, думаешь, это кого-то тронет по-настоящему? Потомков наших я имею в виду?
– Должно тронуть, Виталь. Так тронуть, чтобы они снова ЛЮДЬМИ стали. А иначе зачем тогда все это? Вся эта наша война иначе зачем? Зачем всё, если не станет будущего?.. Они ведь сейчас не просто в тепле да сытости погрязли, они живут в постоянном настоящем, понимаешь, комбат? У них уже давно ни прошлого нет, ни будущего. Одно настоящее. Вязкое и приторное такое, как кисель. Каждый день одно и то же. И войну мы можем выиграть, только если вытащим их оттуда, из этого настоящего…
– Разошелся ты сегодня, Серег…
– А ты б не разошелся? Детишек этих, пацана с девкой, что Дзахоев с товарищами освободил, видел? Камеры эти, где людей как скот по много дней держали, видел? Мужиков отдельно, баб отдельно? Холодильники с «мясом» тоже видел? А ведь у них еще и другие эксперименты проводились, много всяких экспериментов. Они ведь, суки, даже на нас виды имели – Маурья-то, оказывается, без их ведома батальон сюда выдернул, представляешь? Инициативу, понимаешь ли, проявил…
– Да ну? Серьезно? Ты ж вроде его еще на Земле подозревал?
– Подозревал, да. Ошибся, всякое бывает. Нет, как человек-то он при любом раскладе полное дерьмо, но вот с фашистами этими никак не повязан. И даже больше – представь себе, но в некоторых случаях им было необходимо его разрешение.
– И давал? Разрешение, в смысле?
– Конечно, они ж его во все подробностине посвящали, а в науке он смыслит, примерно как мы с тобой. Как организатор он вроде ничего, но звезд с неба не хватает. «Манагер», одним словом, – улыбнулся, припомнив понравившееся словечко, Сергей. – Хотя поговорить с ним по душам все равно придется, никуда ему не деться. Эх, ладно. Нервы после этих допросов совсем сдали, скоро на своих кидаться начну… Короче, где вся их верхушка окопалась, мы теперь знаем, так что можно и домой лететь. На планете, думаю, оставим следственную группу, надежные ребята у меня есть, пару дивизий добровольцев – ну и из наших нужно мужиков пограмотней выбрать, чтобы потомки тут чего не учудили.
– А другие планеты?
– Так в том-то и дело, что после вторжений наши «друзья» отзывали своих зверушек, оставляя лишь нечто вроде небольшого мобильного отряда. Да и нет у них никаких «несметных миллионов» крокодилов – это у страха глаза велики. Планеты захватывались поочередно, редко когда по две-три разом, но в разных секторах, чтобы создать видимость массированного инопланетного вторжения. А потом, когда они убедились, что толку почти ноль и колонисты не шибко-то собираются браться за оружие, эксперимент «Вторжение» и вовсе начали потихоньку сворачивать. Зато перешли к психологическим экспериментам над группами захваченных людей.
– Погоди, – комбат казался искренне удивленным. – А атака на Вятку? Это-то зачем?
– Отвлекающий маневр, чтобы от себя подозрения отвести – это раз. Но это, как ты понимаешь, не главная причина. А главная – в попытке прощупать, на что мы способны и чего сумели добиться от добровольцев. Самое смешное, они сочли, что наша методика по их меркам себя оправдала. Да, еще и те верующие, помнишь? Очень они отчего-то для наших экспериментаторов неудобны… впрочем, об этом лучше с батюшкой поговорить, он на всё ответы имеет. Ну, на Марс с Венерой они и вовсе высаживаться не собирались.
– Вот же уроды…
– Не, сказал же: нелюди. Так и никак иначе!
– Слушай, Серег, погоди, не спеши! Хоть в двух словах мне про этот их Ученый Совет расскажи. Что нас там хоть ждет-то? Снова штурмовать придется?
– Не, Виталь, похоже, не придется. Это ж не укрепрайон, и не база ящеров. Понимаешь, ну как тебе объяснить? Ученый Совет – это, по сути, нечто вроде закрытого клуба для узкого круга допущенных. Ну, помнишь, как у английских джентльменов? Клубы, куда со стороны никто попасть не мог, только по протекции одного из членов или за особые заслуги? Вот и здесь тоже так, непосредственно в Совет входила лишь горстка избранных ученых самого высокого ранга, а всякие там рядовые лаборанты с кандидатами да прочими научными сотрудниками о нем даже не подозревали. Знали лишь о существовании Ученого Совета, как высшего органа управления всей их научной деятельностью, и только. Кстати, они себя иногда так и называли, «избранные», представляешь?
– Да ну! Прям как наши немцы, что ли?
– Угу, мне тоже аналогия с «избранной расой» в башку пришла. Юберменьши, понимаешь ли… Короче, слушай дальше, – особист взглянул на часы и продолжил, спеша закончить рассказ:
– Ученый Совет не только планировал и проводил свои собственные эксперименты, но и тщательно следил за всей человеческой наукой. Если какое-то открытие казалось им интересным, они брали его под свой контроль и дальше, как правило, проводили все исследования своими силами и без широкой огласки. Ну, а затем Совет решал, стоит ли делать их результаты достоянием общественности или нет. Вот, например, изыскания хронофизиков не показались им достойными драгоценного внимания, и на них просто махнули рукой, тем более что и Автарк со своим Сенатом запретил любые практические испытания, связанные с погружением в прошлое, заодно ограничив их в энергии. А потом пришли ящеры и следом – стараниями всё того же Маурьи, отменившего все запреты, – мы. И избранные ухитрились это дело благополучно прошляпить. Впрочем, это я уж отвлекся… Так вот, расположено сиё логовище на небольшом острове в Тихом океане, которого официально как бы и не существует, но его координаты у нас есть.
– Это еще как?
– Да была там в XXI веке какая-то техногенная заварушка с утечкой радиации – то ли с реактором что-то случилось, то ли, что скорее, военные намутили, но официально этот остров до сих пор считается зараженной местностью, закрытой для посещения.
– Это на планете, которая вся из себя сплошной экозаповедник? – ахнул комбат, припомнив свое недолгое пребывание на Земле будущего.
– В том-то и дело… Естественно, никакой радиации там и в помине нет, да и вообще, сильно подозреваю, что наши супротивники и вовсе убрали сведения об острове из всех навигационных и прочих баз данных.
– А охрана?
– Чисто символическая. Обленившиеся от хронического безделья операторы защитного периметра да десятка полтора охранников. Периметр – это просто комплекс следящих электронных систем, отвечающих за то, чтобы на островок посторонние не проникли.
– А проникали? – несмотря на то, что особист явственно торопился, Крупенникову неожиданно стало интересно.
– Бывало. Туристы там всякие, совершавшие аварийную посадку флаер-пилоты, да мало ли. Сам понимаешь, больше о них никто не слышал…
– Гады…
– Не то слово. Так вот, не хочется мне этот научный центр штурмом брать. Дело-то нехитрое, можем и вовсе с воздуха ракетой накрыть, но вот не хочется – и все. А хочется мне элегантно все провернуть, эдак, знаешь ли, по-джентльменски, – Сергей недобро ухмыльнулся. – Безо всяких столь любимых нами стрелялок-подрывалок. И в этом нам здорово поможет… точнее, уже помог магистр Фил Зим. Всё, Виталик, подробности, уж извини, позже, на борту, – увидев, что майор готовится задать вопрос, закончил разговор особист.
Ладно, комбат, распоряжайся, с Лаптевым переговори, а у меня еще дел по горло, зашиваюсь просто. Компьютерщики сейчас все их базы данных копируют, с собой заберем, потом будем вдумчиво разбираться. Пленных научников, кстати, тоже с собой возьмем, я с ними еще на борту поработаю, да и на Земле будет, о чем поговорить.
– А остальных? – майор кивнул в сторону окна.
– Как по мне, так можно и в расход. Хотя, знаешь, мараться неохота… да и чести для них много, у стенки стоять. Ящерам бы скормить, другое дело. Впрочем, сам решай. Хочешь – вообще местным отдай, уж если они и в этом случае в сторонку отойдут да ручки на пупке скромно сложат, тогда я уже и не знаю, чем их вообще растормошить….
Космический транспорт «Мечта», несколькими днями позднее.
Транспорт, на борт которого погрузился батальон и порядком поредевший корпус, готовился уйти в гиперпрыжок к Солнечной системе. Технику с собой не брали, передав остающимся на планете добровольцам. Да собственно, потрепанные в боях, с наполовину растраченным энергозапасом и почти без боекомплектов бэтээры и бээмдэ с честью выполнили свою задачу, прикрыв композитной броней и силовыми экранами хрупкую человеческую плоть.
Следом шел, так же готовясь нырнуть в искривленное пространство, еще один грузопассажирский лайнер, прихваченный, как выразился Харченко, «в счет будущих репараций и нынешних трофеев». На его борту разместилось несколько сотен агронцев, изъявивших желание вступить в Добровольческий корпус и пройти курс боевой подготовки. Как ни странно, но «адептам чистого знания» отчасти все же удалось добиться своей цели, и вчерашние фермеры сейчас были готовы взять в руки оружие и защищать родную планету. Вот только защищать ее они собирались не столько от ящеров, сколько от их хозяев-экспериментаторов… Офицеры-агитаторы постарались на славу, рассказав людям, что на самом деле произошло и кто виновен в гибели многих сотен их сограждан. Равно как и о том, чтотаили в себе чудовищные холодильники. И, когда прошел первый шок, потерявшие родных агронцы выстроились у дверей наспех организованных вербовочных пунктов.
Конечно, несколько сотен мужиков – не столь уж и много для целой планеты, пусть и не слишком заселенной, но это был первый шаг. Перелом. И Крупенников с Харченко искренне надеялись, что не последний; что еще многие захотят стать другими, захотят снова стать ЛЮДЬМИ. Ведь где-то были пострадавшие от вторжения ящеров Грот и Мелисса, была сожженная Старая Вятка, были десятки других планет, опаленных пламенем этой донельзя странной и необъявленной войны. «Войны, которой не было», как неожиданно выразился обычно не склонный к излишнему философствованию весельчак капитан Махнов. И в тот же вечер он напился вместе с боевыми товарищами так, как еще ни разу не напивался после переноса в будущее. Впрочем, комбат не противился. Устали мужики, не только физически, но и морально устали. Пусть расслабятся после боя, сбросят напряжение, всё равно делать им на борту пока особенно нечего.
Но объясниться, где офицеры раздобыли спиртное, да еще и в таком количестве, все же потребовал.
Капитан Истеррус встречал комбата у порога своей каюты. Вызов пришел Виталию с личного комма капитана, а не по общекорабельной сети, что означало частное приглашение. Поколебавшись, поскольку собирался сходить, навестить пленных, Крупенников все-таки решил идти. Откровенно говоря, последние трое суток, пока «Мечта» неспешно покидала пределы системы Весты, готовясь уйти в гиперкосм, ему было одиноко. Харченко занимался своими допросами и планированием завершающей операции этой идиотской войны, которую особисту неожиданно захотелось закончить, как он выразился, «элегантно» и «по-джентльменски». Что именно это означает, Виталий так и не узнал, поскольку сразу после погрузки на корабль Сергей немедленно растворился в километрах переходов, кают, трюмов и гравитационных лифтов. Лаптев со своими штабными тоже был безумно занят, со страшной силой анализируя результаты высадки на Агрон, и вторгаться в штабные сферы Виталию не хотелось. С Серегой бы водки попить – одно, а грузить мозги чем-то, что в будущем, вполне вероятно, станут изучать в академиях Генштаба? Оно ему надо? Он практик, а не теоретик Так что ну его все…
А вот этот неожиданный вызов капитана? Крупенников готов был прозакладывать что угодно, что речь пойдет о бутылке неплохого коньяка – или чем там снимают стресс нынешние капитаны межзвездных кораблей? К слову, комбат прекрасно знал, что «Мечта» – это именно судно, а никакой не корабль. Но, учитывая, что стараниями потомков Земля со всеми вместе взятыми колониями напрочь лишилась военного флота, как такового, то и несоответствие понятий «корабль-судно» тоже не имело смысла. И не важно, что раньше «судно» было понятием гражданским, а «корабль» – военным. Кто сейчас об этом помнит?..
На этой мысли Крупенников и добрался до капитанской каюты. Виктор Мария улыбнулся ему, будто доброму знакомому (а разве нет?), и первым Протянул руку:
– Искренне рад вас видеть, товарищ майор! Спасибо, что нашли время принять мое приглашение, – рукопожатие капитана Истерруса оказалось крепким, мужским. Да и ладонь, явно непривычная к физическому труду, была тоже по-мужски жесткой.
– Прошу в мою скромную обитель.
Аккуратно переступив через высокий комингс – если честно, Виталий так и не понял, с какой целью сей атрибут был некогда перенесен из флота морского во флот космический, но возненавидел его с первых часов полета – комбат прошел в каюту.
Обитель капитана «Мечты», к удивлению Крупенникова, оказалась и вправду скромной. Небольшая каюта три на три метра да крохотный совмещенный санузел. Впрочем, последнее – уже привилегия. В каюте, которую они по старой привычке делили с Харченко, санузла и душа, разумеется, не было. Как говорится, удобства на дворе, в смысле, в коридоре. Можно сказать, блочная система: четыре каюты на один санузел и стоячий душ.
– Проходите, майор. Вот так я и обитаю. Надо полагать, ожидали большего?
– Ну… – не стал врать Виталий.
– Это когда-то моя посудина считалась скоростным лайнером. «Когда-то», чтобы вы поняли, это примерно лет семьдесят назад. А сейчас именно «грузопассажир, класс 2» – и не более того. Но я не жалуюсь. И знаете, почему?
– Почему? – автоматически спросил комбат, глядя, как капитан выставляет на откидной столик бутылку даже на вид неплохого коньяка и надоевшие до оскомины одноразовые экологически-безопасные тарелки с какой-то немудреной закуской.
– А потому, что в этом… гм… рейсея впервые почувствовал себя полноценным человеком.
– Что, простите?
– Давайте выпьем, товарищ майор, и я попытаюсь объяснить, что со мной происходит.
Коньяк был определенно хорош. Да и капитана Виталий понял почти сразу. Как ни дико это звучало по отношению к прошедшему генетическую модификацию человеку, но капитан оказался просто махровым романтиком, в свои сорок с лишним лет все еще грезящим об абордажах и прочих сокровищах одноногого Флинта с попугаем на плече.
Но, с другой стороны…
Разве не с его помощью был устроен ядерный фейерверк в околоагронском пространстве? И разве не он с филигранной точностью спустил «Мечту» на низкую разгрузочную орбиту планеты? И, в конце-то концов, разве не он отдал приказ сбросить челнок с ядерным зарядом на лагерь ящеров? И значит, что? Значит, он…
– Виталий, – Виктор Мария поднял бокал. – Спасибо вам… Вы помогли мне понять…
– Погодите, капитан, – Крупенников боялся потерять какую-то очень важную мысль. Не потерял, успев ухватить за ускользающий хвост:
– У вас есть жена, дети?
– Да, конечно, – слегка удивленно ответил тот.
– А если им будут угрожать ящеры – ну, вы поняли, о чем я – вы сумеете уб…
– Сумею, – недослушав, ответил Истеррус. – Да, теперь сумею. Мужчина должен уметь защищать. В этом смысл.
Несколько секунд Крупенников глядел на него, затем медленно разлил остатки коньяка. И неожиданно спросил:
– Виктор, скажите, а вы понимали, что не просто отстыковываете пустой челнок, а сбрасываете на планету заряд огромной мощности? И что при его взрыве погибнут не только ящеры, но и люди, возможно, невиновные?
– Да, – капитан спокойно взглянул в глаза комбата. – Понимал. И… я не только выполнял полученный приказ, но и знал, что должен его выполнить. В любом случае.
– Не страшно?
– Тогда было страшно, а теперь – нет. После того, что я увидел? После холодильников?
– Капитан, человечество должно измениться. И оно уже меняется, вы знаете, о чем я говорю. Совсем скоро ему потребуется военно-космический флот. Может быть, он станет просто атрибутом, но он будет нужен.
Крупенников глубоко вздохнул и неожиданно подумал, что ему никто не давал права решать ТАКИЕ вопросы. Да еще и после распитой на двоих бутылки коньяка. Но с другой стороны? Почему нет?
– Капитан, а вы сможете возглавить возрождаемый Военно-космический флот?
– Да, – Виктор Мария Истеррус поставил на стол рюмку и встал. – Я готов. Что нужно делать?
– Допить коньяк, – мрачно буркнул Виталий, уже глубоко сожалея о сказанном. И кто его за язык тянул?! Он что, Автарк? Клаус Маурья? Ну, победят они, в любом случае победят, у русских иначе и не бывает, а дальше-то что?! Кто ему давал право основывать Военно-космические силы?! Пить меньше нужно, вот что…
– Привет, надеюсь, не помешал? – в распахнувшейся двери показалась улыбающаяся физиономия Харченко. – Капитан, уж простите великодушно, но если где-то пахнет коньяком, я становлюсь просто сам не свой! Особенно, когда говорят про возрождаемый Военно-космический флот! И не надо мне тут удивляться… – о поверхность стола гулко стукнуло донце принесенной особистом бутылки. Тоже с коньяком, разумеется.
– А вот теперь, пока нам никто не мешает, давайте обсудим перспективы Военно-космического флота Земли и всех, какие уж там насчитают, дальних и ближних колоний. Короче, все и всё поняли…
Отец Евгений молча проводил взглядом последний челнок, быстро растворившийся в безоблачном небе. Батальон почти в полном составе возвращался на борт транспорта. А вот Добровольческий корпус, с легкой руки комбата, оставил на Аргоне почти четверть личного состава.
– Ну, с богом, ребята, – единственное, что шепнул священник, прощаясь с боевыми товарищами.
Отец Евгений ощущал легкую грусть. Внезапно ему стало не хватать язвительных, но доброжелательных подколок особиста, вечного недовольного ворчания комбата, смешной и немного суетной деловитости начальника штаба… Да и вообще, не хватать всех этих веселых и отважных мужиков, с которыми он так сроднился за последнее время. Так сроднился, что не сдерживал слезы, когда хоронил Яшу Финкельштейна. Эх, Яша, Яша… Как же ты так не уберегся-то? Суровое у мужиков ремесло… С войны да на войну. С одной да на другую. А жить-то когда? Последние солдаты человечества. Как же вам не везет-то?..
Но слезы слезами, а за дело пора браться. Зря, что ли, он тут остался? Работы… ох, сколько впереди работы! Тут не страну нужно восстанавливать, а целый мир, считай! Да и не один – в отличие от Агрона, города и крупные поселки которого не столь уж сильно пострадали от вторжения, поскольку экспериментаторам нужна была их инфраструктура, – оставались другие разбросанные по обитаемому космосу планеты. И везде требовалось как можно скорее наладить нормальную жизнь. Как недавно он сам же и выразился: «без Автарков и экспериментов».
(Отец Евгений, конечно, не проходил гипнообучения, подобно остальным офицерам батальона, но историю знал более чем хорошо. От информации из Сети его тоже никто не отлучал. Вот и проводил он, бывало, некие аналогии с последовавшими за Великой войной годами – теми самыми, до которых не дожили в своем времени бывшие штрафбатовцы.)
Перед самым отлетом Крупенников отдельным приказом произвел рядового Смирнова сразу в старшие лейтенанты. Понятно, что не по правилам, но что было делать-то? Да и кто придерется? Война на дворе… А как иначе? Не может же рядовой встать во главе отряда из бойцов-добровольцев и вчерашних узников? Неправильно это как-то…
Первое, что сделал новоиспеченный лейтенант, – распределил бывших пленников по подразделениям. На трех бойцов – двое освобожденных гражданских из числа тех, что проходили психологическую ломку. Остальные агронцы находились в более-менее адекватном состоянии и могли работать самостоятельно. Зачем распределил? Поскольку община может сделать больше, чем самый мудрый наставник. А вечером, после ужина, собрал своих подчиненных, паству, так сказать.
Для начала отец Евгений просто обрисовал задачу – в кратчайший срок наладить нормальную жизнь в ближайших поселениях. В первую очередь, похоронить погибших, если такие найдутся, затем привести в порядок дома. Инфраструктуру восстановить. Не сразу, конечно, и не всю, но хотя бы начать. Затем пришлось назначить ответственных за питание, санитарию и гигиену, механику, поисковые группы…
Заодно он пояснил, что к освобожденным необходимо относиться как к обычным людям и ни в коем случае не как к больным. Разговаривать с ними должно, как с дееспособными взрослыми людьми, не сюсюкать. Помогать как себе, но и в работе не перенапрягать. В общем, выдерживать золотую средину. Общаться, смеяться – и все. Не жалеть и не унижать. Одним словом – относиться как к равным.
В общем, вечернее молитвенное правило священник начал читать, когда солнце уже вставало. И только веки смежил – вот уже и подъем.
За ночь ничего не изменилось. Узники так и ходили сомнамбулами. Скажи такому – лежать! – он лежит. Скажи – улыбаться! – улыбается. Мертво улыбается, потому как глаза неживые.
Ну, да ничего… Бог в помощь, как говорится. Всему свое время…
А потом пошла рутина. Утром группы вылетали в ближайшее поселение, где разбирали завалы и потихоньку восстанавливали разрушенное, вечером возвращались. На ежевечернем совещании командиры групп сообщали одно и тоже:
– Работают как автоматы. Когда перекур объявили – стоят, где стояли, и не шелохнутся. На контакт не выходят.
– И что? Никак не реагируют на свои дома?
– Никак Глаза такие… Зрачки широкие – широкие. И все время норовят в тени спрятаться.
– А у меня парень более-менее нормальный. Только когда спит – орет невыносимо. Все Дину какую-то зовет.
– Что за парень? – заинтересовался отец Евгений.
– Марком зовут. Марк… э-э… не помню фамилию, – потупился командир одной из сводных групп.
– Приведи его утром ко мне. Сам посмотрю.
Посмотреть на Марка сразу не вышло. Потому
как кое-что случилось…
Еще до завтрака у отца Евгения запиликал коммуникатор. Выслушав доклад, он приказал группе немедленно возвращаться. А сам, поразмыслив несколько минут, отправил комбату экстренное сообщение через захваченный у противника и перенастроенный на корпусную волну орбитальный передатчик g-связи. О такомкомандованию надобно немедля докладывать. Вдруг еще где подобное произойдет…
А случилось следующее…
Накануне одна из забравшихся излишне далеко поисковых групп решила не добираться вечером до общего лагеря и заночевать на месте работы. Пищевых рационов и воды у добровольцев оставалось еще на несколько рабочих дней, а теплый климат терраформированного Агрона вполне позволял спать просто под открытым небом, на термоизолирующих кориматах, входящих в стандартное снаряжение.
Приняв такое решение, комгруппы, сержант-доброволец Леон Красс, решил до темноты осмотреть окрестности, надеясь найти источник воды.
Вместо воды он обнаружил ЭТО.
ЭТО представляло собой довольно большой провал в земле. Метрового диаметра дыру, проще говоря, образовавшуюся, судя по зализанным стекающей водой краям, после недавних ливней. Поскольку до вступления в Добровольческий корпус Красс был недоучившимся студентом-спелеологом, он решил проверить, что находится внутри, так как рассмотреть что-либо в свете винтовочного тактического фонаря не удавалось, хоть ты тресни. Пока он возвращался в лагерь за товарищами и снаряжением из борткомплекта флаера, любопытство еще боролось в нем с чувством долга и никем не отмененным приказом комбата ни в коем случае не рисковать попусту. Но по приходу на место ночевки любопытство одержало внушительную победу.
Надежно закрепив полисинтетическую веревку за швартовочные проушины флаера, он перекинул через нее тормозной карабин и начал спуск, свободной рукой сжимая единственный нашедшийся в лагере мощный фотонный фонарь. Следом отправился его лучший товарищ, бывший биолог Сапегин, с которым они сдружились еще в тренировочном лагере в Нодессе. Первый же метр спуска принес совершенно удивительное открытие: под слоем глины обнаружился самый обычный бетон, вернее, люк в бетонном перекрытии. Бетон казался совсем свежим, не потемневшим от времени и ничуть не замшелым, несмотря на контакт с водой.
Заинтригованные товарищи ускорили спуск, и вскоре подошвы их ботинок гулко ударились о кафельный пол, покрытый комьями намытой дождем глины. Кафельный?! С трудом сдерживая нетерпение, Леон поднял фонарь, которым перед тем освещал аккуратно подогнанные друг к другу пластокафельные плитки, убеждаясь, что это отнюдь не природная пещера, и осмотрелся. Товарищи находились в довольно большом, размерами двадцать на десять метров, помещении, уставленном рядами стеллажей. На полках в беспорядке лежали какие-то белые и округлые пластиковые предметы, большей частью расколотые, перемежающиеся с обломками неправильной формы. Всмотревшись и осознав, чтоименно он видит, Красс едва не выронил фонарь, инстинктивно отпрянув назад и натолкнувшись на ничего не понимающего Сапегина.
То, что при первом взгляде показалось ему пластиком, на самом деле оказалось скорлупой. Самой настоящей скорлупой огромных, сантиметров под тридцать высотой, яиц,некогда аккуратно уложенных в вырезы какого-то пористого материала, выстилавшего полки…
Динозавровых яиц. Или «динозаврьих», иди, знай, как оно там правильно…
Рука зашарила в поисках оставленной наверху для снижения веса винтовки, однако на плечо опустилась рука бывшего биолога:
– Тихо, Лев (в шутку товарищ частенько называл Леона именно так, Лев), спокойно! Они ж пустые, сам погляди, – он взял из ослабевшей руки сержанта фонарь и решительно шагнул вперед.
Яркий луч скользил от одного яйца к другому, подтверждая его слова: толстенная растрескавшаяся скорлупа, местами покрытая засохшей слизью и какими-то темными пленками, была пуста.
– Ума не приложу, зачем этимпонадобилось устраивать хранилище именно здесь, но факт остается фактом. Ух, ты!
– Что там? – нерешительно спросил Красс, на всякий случай нашаривая клапан гранатного подсумка, поскольку другого оружия у него при себе не было, даже ножа.
– Одно целое, прикинь! – в голосе бывшего биолога явственно ощущались нотки восторга.
Прежде чем товарищ успел что-либо сказать, Сапегин сделал последний шаг и опустился на корточки перед нижним ярусом стеллажа, где среди осколков скорлупы торчало абсолютно целое яйцо. Единственное на все хранилище. Но – целое…
Денис Сапегин все-таки так и не стал настоящим военным. Точнее, он стал неплохим бойцом, но так и не научился размышлять, как настоящий военный. По уму надо было немедленно подняться на поверхность и забросать хранилище гранатами, выжигая здесь все до голого камня. Но умная мысля, как говорится, приходит опосля.
Поэтому Денис и сделал шаг вперед и коснулся одного из яиц. Которое будто только и ждало этого прикосновения. И, дождавшись, немедленно треснуло.
Сапегин осторожно отступил, с интересом наблюдая за происходящим. А происходило вот что: с верхушки яйца слетела скорлупа, и наружу вылез, оскальзываясь и хватаясь крохотными передними лапками за неровно сколотый край, маленький ящер. Вылез и немедленно запищал.
– И не надо так орать, – улыбнувшись, едва слышно, чтобы не спугнуть рептильего младенчика, сказал Сапегин. Но тот услышал человеческую речь. Крошечный ящер немедленно распахнул пасть и зашипел в ответ, безошибочно повернув на звук голову.
– Жрать, небось, хочешь? – сам того не зная, зачем он это делает, биолог вытащил из разгрузки пищевой рацион и, не взглянув на этикетку, распечатал его. Рацион оказался консервированной тушенкой с овощами. Зачерпнув двумя пальцами сытной массы, он протянул ее ящерке. Та сначала зашипела, но вдруг торопливо начала облизывать крохотные ноздри раздвоенным языком.
– Жри, давай, скотинка неразумная! Тебе говорю!
Ящерка сделала один осторожный шажок, потом второй… Вытянула тонкую шейку и принюхалась. Долго выжидала, наконец, лизнула… И вцепилась в еду.
– Ну и что мне с тобой делать-то? Убить жалко, а тут оставить – все одно в этом подвале через день без еды сдохнешь. Вот, если б ты…
Он не успел договорить, как ящерка вдруг вспрыгнула к нему на ладонь. Свернулась в клубок и немигающим взглядом вперилась в лицо биолога. Раззявила пасть и негромко зашипела, видимо, показывая, что сыта.
– Красивая ты какая, ящерица… Или красивый? Ты у нас кто вообще? Мальчик или девочка? И как понять? Вечно у вас, у рептилий, все не как у людей.
Вместо ответа новорожденный ящеренок прикрыл глаза, собираясь спать.
– Ты сдурел? – подал голос молчавший до сих пор Красс. – Это же ящер!
– Так убей, – поднявшись на ноги, товарищ протянул к нему ладонь. – Возьми да сверни головенку-то. Вот только, думается мне, что это не ящер, а ребенок… Ладно, пошли наверх, нет тут больше ничего. Там разберемся.
И Денис спокойно переправил ящерку за пазуху, умостив ее за нагрудным сегментом бронекостюма.
Люди шарахнулись в стороны, когда им показали задремавшее от человеческого тепла существо. На товарища смотрели с откровенным непониманием, а то и злостью.
Сапегин виновато пожал плечами:
– Ну, не смог я иначе, мужики. Оно ж маленькое, как его убьешь? Нас ведь чему учили? Врага уничтожать, остальных – защищать. А разве ж это враг?
Спорить никто не стал, но хранилище все же решили забросать штурмовыми и термитными гранатами, что немедленно и сделали с какой-то даже мстительной решимостью. И, похоже, несколько перестарались: после последнего взрыва земля под ногами вдруг тяжело вздрогнула и, едва люди успели отбежать на безопасное расстояние, опустилась на несколько метров, навсегда похоронив жуткое место.
Утром связались с базовым лагерем, доложив обо всем отцу Евгению. И вылетели «домой», выжимая из флаера все возможное.
Отец Евгений прочитал виновникам ЧП долгую нотацию и попросил показать найденыша. С интересом осмотрев и подержав на руках ящерку, он вздохнул и, перекрестившись, изрек:
– Ну, что ж, хоть змий некогда и потворствовал грехопадению, но сия тварь, похоже, зла не являет. Пусть живет пока, а там поглядим… А вы, рядовой, коль спасли животину, за ней сами и следить теперь станете. Все, работать надобно, братии…
Ящерку поначалу пугались все, особенно бывшие узники. Но постепенно привыкли даже они. А вот она наоборот никого и ничего не боялась. Вечно сновала, где попало, и путалась под ногами. Но никогда почему-то не кусалась. И старалась постоянно находиться неподалеку от биолога. Впрочем, последнее Дениса Сапегина как раз и не удивило, поскольку он прекрасно знал, что такое импринтинг. Тем же, кто этого не знал (то бишь всем, включая многомудрого отца Евгения), он объяснил, что это такое явление, которое случается только у высокоразвитых животных и проявляется в том, что новорожденный начинает считать себя подобием существа, которое его впервые накормило и защитило. И начинает во всем следовать за этим существом. Причем, что интересно, чем более высокоразвито животное, тем дольше период этого самого импринтинга. У людей, например, этот период длится до семи лет. А вот у рептилий, пусть даже генетически модифицированных, оказалось достаточно нескольких минут. Вот ящерка и решила, что рядовой Сапегин ей папа. Ну, или мама.
Денис предложил назвать ящерку Годзилкой – в честь исполинского чудовища из древних фантастических голофильмов. Почему не Годзиллой, как в оригинале? Да потому, что маленькая и беззлобная. Годзилка и есть.
Росла скотинка буквально не по дням, а по часам – сказывался генетически ускоренный прежними хозяевами метаболизм. Через несколько дней она уже сравнялась ростом с взрослым человеком. Правда, и жрала она… о-го-го сколько! Много, в общем, жрала. И вечно попрошайничала у кухни, умильно складывая передние лапы и жалостливо заглядывая в глаза поварам. Насытившись, рептилия сворачивалась в ногах у отдыхающего человека, довольно облизывая нос раздвоенным языком. Что самое интересное, от сырого мяса ящерка отказывалась, предпочитая консервированные продукты, причем любые, без особого разбору.
А вскоре случилось неожиданное. Один из добровольцев, шутки ради, вскарабкался на ящера верхом. Рептилия от неожиданности настолько обалдела, что рванула прочь, что называется, не разбирая дороги. Выскочила за пределы лагеря и начала носиться вокруг него. На втором круге отчаянный доброволец не удержался и свалился, сломав ногу. Животину же едва успокоил «пама-мама» Сапегин. Выждав момент, когда ящер устал паниковать и бегать и свалился, тяжело дыша, на землю, он принес рептилии еды. Пока кормил – думал. Если получилось приручить скотинку, почему бы не научить ее работать?
Только вот человек предполагает, а Бог располагает. На десятый день выяснилось, что Годзилка – девочка.
Взяла и снесла яйцо. Одно.
Денис Сапегин немало подивился, предположив, что это партеногенез. Но все оказалось куда проще: ящеры были гермафродитами. Сами себе мужики, и сами себе бабы.
Отец Евгений поручил биологу наблюдать за яйцом. Первые сутки Годзилка никого к себе не подпускала, а на вторые ушла на весь день к кухне попрошайничать. Когда из яйца вылупился еще один ящеренок, «мать-отец» не обратила на потомство никакого внимания. Как выяснилось, родительский инстинкт у искусственно созданных ящеров отсутствовал напрочь. Кто выживет – тот и выживет. Вот такая суровая жизнь… Однако еще более суровой она оказалась, когда Денис выяснил интересный факт. Ящеры мгновенно росли, мгновенно производили потомство, мгновенно бросали его, а вот затем… А вот затем подстегнутый метаболизм внезапно замедлялся. И жить ящер мог достаточно долго, хоть и куда меньше «естественных» экземпляров, но – бесплодно. Тоже результат работы генетиков, мать их…
И еще выяснилось кое-что весьма интересное: ящеры предпочитали именно ту еду, которую впервые попробовали сразу после рождения. А какой отсюда вывод?
А простой.
И чудовищный одновременно…
Шнырявшие тут и там ящер и ящерка даже не пробовали не то, что кусать людей, но и даже шипеть на них. Рептилии просто НЕ ВИДЕЛИ в людях пишу.
А вот их предков, которые должны были сеять ужас среди невольных участников эксперимента «Вторжение», с самого рождения специально кормили ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ мясом, заранее натаскивая на будущие цели….
Из окна всё так же открывался прекрасный вид на океан и скалы. И несуществующую для всех, кроме крохотной горстки избранных, территорию Центра всё так же укрывала невесомым плащом пахнущая йодом и морской солью тишина. Легкий бриз чуть колебал занавески в раскрытом высоком окне. И все так потрескивали в высоком камине настоящие дубовые дрова. Не ради тепла, конечно, ведь на улице вечное лето – для создания должной атмосферы, понятной только своим. Допущенным. Или избранным, это уж кому как нравится. Ведь все-таки они – элита элит, вершители судеб всей человеческой цивилизации, можно так выразиться. Хотя какое им до нее дело, если вдуматься?..
Вот только чаек над морем сегодня отчего-то не было.
Видимо приближалась одна из нередких для этих широт бурь…
Импозантный седобородый мужчина, обычно отсиживающийся в своем кресле, сегодня стоял возле камина. В руке его тлела неизменная сигара – между прочим, отнюдь не безникотиновая, хоть и лишенная, конечно, канцерогенных смол. Его никогда не интересовало, где их производят, ведь для этого нужны плантации не прошедшего генмодификацию табака, а сегодня вот вдруг задумался. Какая, право, чушь лезет в голову…
– Зиг, – негромко произнес он имя своего первого заместителя. – Ты уверен, что сообщение послано именно Филом?
– Вполне, – названный приподнялся в своем кресле, но председатель Ученого Совета лишь дернул ладонью – мол, сиди.
– Переданное по грависвязи послание невозможно ни перехватить, ни подделать, вы это сами прекрасно знаете, а наши адресные коды знал только магистр Зим. Кроме того, сообщение подписано его личным ключом, который и вовсе знает лишь он и мы с вами. Вас что-то смущает?
– Не знаю… – седобородый стряхнул пепел в камин и подошел к окну. – В том, что Экспериментальный центр действительно уничтожен, у меня сомнений нет. С другой стороны, эксперимент «Вторжение», по большому счету, уже свернут, и если эти выдернутые из прошлого солдафоны помогут утилизировать отработанный материал, нам это только на руку. При их привычке решать все проблемы при помощи горячей агрессии, попутно они наверняка заметут большинство наших следов, что тоже неплохо. Рептилии нам больше в любом случае не нужны. Но вот вторая часть сообщения магистра? О том, что утечка информации о расположении агронской исследовательской базы произошла от кого-то из нас? Предательство среди членов Совета?! Бред, право же, бред… Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Наша сила – в единомыслии, в беззаветном служении науке, в поиске и достижении истинного знания! О какой измене может идти речь?!
– Но вы соберете экстренное заседание Совета? – осторожно осведомился первый зам.
– Боюсь, придется, Зиг, боюсь, придется, хотя мне отчего-то очень этого не хочется делать… Но Фил безусловно прав. Совет – не место для подковерных игр. Мы не вправе размениваться на мелкие распри между своими. Между избранными! И если проблема назрела, если впервые в истории среди нас нашелся чужак, мы решим ее вместе, не вынося сора из избы, но и не прячась за спинами друг друга. И все же что-то меня тревожит…
– Если мы хотим успеть к означенному Филом сроку, необходимо уведомить всех членов Совета, – напомнил Зиг. – И чем скорее, тем лучше. Мне связаться с ними?
Седобородый помолчал, затем медленно пересек комнату, остановившись у своего кресла:
– Да, Зиг, сделай это. Будем надеяться, ни магистр, ни мы не ошибаемся…
Вскоре по лагерю носились уже трое ящеров, двое взрослых и один рептилий ребенок, надо полагать, доводящийся Сапегину и его «крестнице» «внучкой». К этому времени беззлобных крокодилов окончательно перестали бояться как добровольцы, так и бывшие пленники. И более того – по какой-то причине ящерки буквально «липли» к освобождённым из научных центров людям. Может быть, оттого, что эти люди казались им похожими на самих себя? Такие же спокойные, такие же молчаливые, точно так же замирающие, когда нет никакого дела, и способные сидеть без движения, просто наслаждаясь солнечным теплом…
А в начале второй недели произошло чудо. Годзилка подошла к кухне вместе с «дочкой» и «внучкой» (отчего-то, видимо из-за женского рода ее имени, ее так и продолжали считать «девочкой»), привычно дожидаясь, пока не закончится людская очередь. А когда дождалась, подошла к повару, ткнулась мордой ему под мышку и пробурчала:
– Рррыб… Ыхыррр…
Повар сначала ничего не понял, погладив рептилию по радужно отливающей башке:
– Ну, где я тебе рыбу возьму?
– Рррыб… Рррыб… – ящерица жалобно посмотрела на повара.
– Твою мать! Мужики, она говорит! – заорал от удивления человек.
Так случайно и выяснилось, что прирученные ящеры умеют разговаривать. Правда, плохо, с большим трудом. Шипящие и рычащие звуки у них получались, а вот гласные они немилосердно растягивали. С сонорными звуками дело обстояло и вовсе никак. «М», «Н», «Л» – не позволял артикуляционный аппарат. Насчет мышления тоже было не очень понятно. Скорее всего, чуть лучше, чем у обезьян. Можно, например, дать приказ:
– Отнеси туда мешок.
Рептилия и отнесет. А вот вывалить из мешка землю уже не догадается. Приказа не было. Такое, вот сугубо конкретное мышление. Видимо, те, кто их создал, каким-то образом тренировали своих «солдат» перед тем, как выпустить в бой. А возможно, дело было в чем-то ином.
Благодаря ли труду, благодаря ли полюбившимся всем «зверюшкам», но реабилитанты постепенно начали приходить в себя. Они все еще пугались громких звуков и резких движений. Они все еще предпочитали молчать и прятать глаза. Но постепенно и на их лицах начали появляться улыбки. Сначала робкие и настороженные, затем все более смелые и открытые.
Перелом случился, когда произошел несчастный случай. Причем перелом во всех смыслах этого слова.
В тот вечер отец Евгений обходил свою «епархию», когда вдруг запиликал его комм. Годзилки-на «дочь» (то есть, средняя из живущих в лагере ящериц) забралась в одно из полуразрушенных зданий и свалилась с высоты пятого этажа в раскрытую шахту лифта. И сейчас орала там нечеловеческим голосом. Пришлось срочно проводить спасательную операцию. Вытащили ее быстро, но оказалось, что скотинка сломала при падении обе задние лапы, отчего и орала.
Ну, что в таких случаях делают? Проще было, конечно, пристрелить, но рука ни у кого не поднималась, особенно после того, как онизаговорили. Пришлось спешно переквалифицироваться в ветеринаров. Собственно говоря, ничего сложного, лубки наложить, да и дело с концом. Остальные же обе-две чешуйчатые собрались подле медицинской палатки и стали внимать воплям раненой родственницы-подруги.
Вот тут-то священник наконец и познакомился с Марком, о котором совершенно позабыл из-за всех произошедших событий. Юноша ассистировал при операции. Кибердок кибердоком, а надежнее человеческих рук все одно ничего нет.
Познакомились – и вечером сидели вдвоем у ритуального «костра дружбы».
– Последнее, что я помнил, что понимал, – это Дина. Я никогда ее раньше не замечал. Она была… была какой-то внешней.Понимаете, отец Евгений? Есть внутренние люди, которые живут внутри тебя, а есть внешние. Они как манекены, как декорации для внутренних. Дина стала вдруг внутренней. Когда и как – я даже и не понял. Просто я ей держался. Одной ей держался. Каким-то шестым чувством я понимал, что я живу, пока она жива. Потому что все остальные мои внутренние – мама, отец, сестренка, друзья, – они все уже погибли, уже не существуют. Их уже нет. А Дина была еще жива. В один момент я вдруг подумал, что они, умершие, живы, пока живут внутри меня. И если я умру, то умрут и они. В какой-то момент я тоже собрался умереть, чтобы присоединиться к моим мертвым. И тут вдруг понял, что Дина останется одна. И я попросил прощения у мамы, у отца, у сестры с друзьями. Мертвым – мертвое, а я пока жив. А раз я жив, значит, я должен стать для Дины этим единственным внутренним человеком. Разве можно жить, когда внутри у тебя никого нет? Вы понимаете меня, батюшка Евгений?
– Нельзя, – помолчав, ответил священник. – А где сейчас Дина?
– Она так и не пришла в себя. Ходит как робот, ест на автомате. И молчит, молчит, молчит… А раньше говорила без остановки. Раньше она была совсем другая.
– А какую ты ее больше любишь?
Марк долго молчал, глядя на пляшущие языки костра. Искры взлетали вверх и превращались в звезды. А звезды падали вниз, обращаясь искрами…
– Обоих. То есть, обеих, конечно.
– Какая она, Марк?
– Красивая. Я видел ее… без одежды. Она…
Священник не увидел в темноте, но догадался,
что Марк покраснел.
– Тело ее видел…
– Да…
– Тело безупречно. А душа у нее больна, Марк Она никогда не станет такой, какая была. Понимаешь?
– Да…
– Сможешь ли любить ее… такую? И быть с ней всегда? С такой?
– Не знаю…
Отец Евгений помолчал, помешивая угли палкой. И потом негромко сказал:
– Это честно, сынок. Это очень честно. Пойдем!
– Куда? – напрягся Марк
– Как куда? К ней, конечно.
– Но…
– Идем, сын мой. Идем. Так надо…
Они нашли ее около лазарета. Девушка сидела под лунным небом и бесстрастно глядела на равнодушные холодные звезды. У ее ног, привычно свернувшись клубком, дремала вымахавшая до впечатляющих размеров Годзилка.
Заслышав шаги, ящер поднял голову, но, узнав людей, успокоился и снова заснул.
Священник присел перед девушкой на корточки, но та не обратила на него никакого внимания, бессмысленно глядя темно-сливовыми глазами в небо.
– Дина! Дина! – шепотом позвал он ее.
Она не откликнулась.
– Диии… на…
И снова молчание в ответ.
– Ну и ладно, – махнул рукой священник. И сел рядом. А потом махнул рукой Марку – отойди, мол. Тот послушно отошел и сел в сторонке.
– Дина, а знаешь, ведь Марк в тебя влюблен. Как и ты в него. Только ты его полюбила раньше, чем он это увидел. И раньше, чем он это заслужил, – вздохнул отец Евгений.
– А знаешь, так часто бывает. Любовь открывают девочки, а продолжают ее мальчики. Ты помнишь его? Высокого, стройного и зеленоглазого? У него еще раньше волосы длинные были. Помнишь ведь?
Она немигающе смотрела на равнодушные колючие звезды.
– Помнишь. Только пока не хочешь вспомнить. Помнить и вспомнить – разные слова, правда? Ты помнишь другое – как ты доверилась ему, а он не защитил тебя от чудовищ. Не смог. Но и никто бы не смог. Но он виноват. Это было не в его силах, но он все равно виноват перед тобой. Когда-нибудь ты его поймешь и простишь. Я даже знаю, когда ты сможешь его простить. Когда у вас будут дети. У вас будет много детей.
По ее щеке вдруг покатилась слеза. И в ней засверкали отражения звезд. Где-то среди этих отражений блестело и невидимое отсюда земное Солнце.
– Ты ведь уже даже придумала имена своим детям. Я знаю, что это так Ведь, правда? А если и не придумала, то это так легко исправить. Нужно лишь захотеть – и тогда…
Она вдруг ожила. Она медленно повернула к священнику мокрое от слез лицо.
– Выйдешь ли замуж за Марка, дочь моя? – осторожно коснулся ее щеки священник
И она, впервые после стольких недель молчания, прошептала слово.
На следующий день в лагере сыграли первую свадьбу…
Потом прилетит транспорт с переселенцами с Земли. С теми, кто рискнетвсе изменить в своей жизни. Кто захочетвсе изменить. И вернется батальон – нет, не весь; конечно же, не весь, ведь у офицеров штурмбата еще столько дел на других планетах.
Они будут строить новые города и возделывать поля.
Еще будут проблемы, но будут и решения. Будут ссоры, но будет и любовь. Будут драки, но будет и мир.
Но главное – будет Человечество.
Теперь уже – навсегда.
И первенцами этого нового Человечества ста нут близнецы.
Мальчик и девочка.
И обоих назовут…
Евгений и Евгения.
Что на древнем-древнем языке означает «Благого рода».
Правильного рода…