Митинг против отмены льгот не обещал ничего особенного. Меньше тысячи человек

 собрались у скалы Маркса подписываться за референдум и слушать предсказуемых, как повторяющиеся рекламные ролики, красных лидеров. Я хожу на такие митинги вот уже ровно половину своей жизни и знаю все их речи наизусть. Площадь с фонтаном была оцеплена, милиция тщательно обыскивала при входе всех желающих протестовать. Депутат Виктор Илюхин механически кивал, попав в объятия покрытого красными значками старичка в буденовке. Зюганов неподвижно хмурился на грузовике. Из старых колонок разносились знакомые песни про «Готовьте списки…». В таких местах, где глазу не за что зацепиться, невольно начинаешь размышлять о происходящем. Свои представления о коммунистическом образе жизни я давно и кратко сформулировал в неаккуратном, зато искреннем стишке:

У меня в руках были листовки, в цифрах объясняющие суть и стоимость отмены льгот. Люди брали их охотно, но никто ни разу не спросил, что, собственно, нужно делать, или наоборот, не поделился своим опытом конкретной успешной борьбы. Спрашивали совсем другое: «Ребята, а вы чьи будете?», «Кто у вас главный?», «Вы за кого?». И делились совсем другим: «Надо ******* (назывались самые разные фамилии) поддерживать, он честный, остальные продались».

 По-моему, социализм (я уж молчу про коммунизм, вообще не предполагающий государства) это синоним самостоятельности и самоорганизации людей. Меньше всего для нового общества нужны толпы правильно голосующих кукол. База революции – наша организация вокруг реальных проблем и проектов, не связанная ни с какими, раскрученными в медиа, лидерами.

Три года назад Боря Куприянов, человек, знавший всё обо всех книгах на пять лет вперед и назад, сказал историческую фразу: «мы создадим магазин-коммуну!». Что и было сделано. Коммунары сломали лишние стены, выкрасили потолок в морковный «конструктивистский» цвет, и начали раздавать рекламные флаеры с порнозвездой, спрашивающей: «Умеешь читать?».

 В «Фаланстере» c самого начала решили обойтись без должностей, зарплат и начальников: каждый коммунар получал свой процент прибыли, исходя из отработанных трудодней, и являлся совладельцем. Все решения принимались консенсусом, а если согласия не получалось, меньшинство не должно было подчиняться большинству. Эта творческая анархия исправно работала и быстро добилась успехов и известности. Отчуждения от труда и от других работников в таком режиме не возникает, а ионизированный свободой воздух не заменишь никаким рекламным ароматизатором. Группа оказалась одинаково верным выходом как из толпы, так и из одиночества. Практиковался бук-кроссинг, т.е. коммерческий Обмен соревновался со Свободным Даром. Ассортимент «Фаланстера» устраивал и взыскательного гуманитария и просто модного тусовщика. Цены ниже, чем в больших магазинах. Кроме книг-газет-журналов тут можно было найти палестинский платок и майку с автографом Лимонова. Эксклюзивная экзотика: видео с кубинскими клипами про Че Гевару и всяких новомодных сапатистов, компакты с do it-музыкой и песней «замучен тяжелой неволей» на языке идиш. По окончании торговли под шелест пластиковых стаканчиков «Фаланстер» окончательно превращался в радикальный клуб: выступление палиндромиста Кедрова смыкалось с собранием антиглобалисткого движения АТТАК, израильский конспиролог Изя Шамир сменял молодых литераторов, делающих книги вручную. Переехавший из Парижа Толстый (Котляров) выставлял свои «картины для чтения», а Витухновская клеила свои плакаты прямо на потолок. Можно было прийти на веселых поэтов Емелина и Родионова из группы «Осумасшедшевшие безумцы», а попасть на лекцию об оккупации Ирака или наоборот, на семинар сербо-хорватских славистов.

 Сначала под морковным потолком на крюке висел макет винтовки М16, обернутый в куфию. Но пришла милиция с обыском и попросила снять: «с улицы в окно вид слишком экстремистский». Винтовку сменил акварельный портрет никому не известной женщины. По секрету, на ухо и только своим здесь рассказывали, что это знаменитая немецкая бомбистка Ульрика Майнхофф, тайно вывезенная в 70-ых в СССР и доныне живущая по поддельному паспорту где-то под Саратовом. Работает в поликлинике. Круг своих, впрочем, непрерывно расширялся, отдельные коммунары переженились между собой и даже завели детей, а это что-нибудь да значит. Магазин-коммуна успешно пережил пожар и переезд и возобновил обмен денег на книги по новому адресу. Половина книг спаслась от огня благодаря эстетской привычке коммунаров хранить их в ящиках из-под гранатометов. Обгоревшие тома с уникальной печатью: «Последствия взрыва в магазине Фаланстер» быстро стали библиофильской редкостью. Эта печать и пахучая копоть делают весомее любой текст.

 Я, конечно, не самый глубокий знаток марксизма, но, по-моему, это и есть социалистическое предприятие. Нас с Борей до сих пор несказанно удивляет, что за три года вполне успешного существования «Фаланстера», никто и нигде не повторил этого опыта, а ведь вне Москвы арендовать помещение под такой проект во много раз дешевле. И поделиться опытом—связями—координатами Борис не раз предлагал самым разным людям, так много говорящим о социализме (и даже анархизме), революции и тому подобных правильных вещах. «Фаланстер» и задумывался нами, собственно, как пример, который создаст сеть аналогов по всей стране, но мечтам этим сбыться не удалось (если, кстати, кто-то всё же хочет попробовать, обращайтесь за информацией и поддержкой к Боре в Малый Гнездиковский).

На митинге, между тем, началось интересное. Полсотни заскучавших молодых людей стали медленно, но верно, придвигаться к милицейским загородкам. Означать это могло только одно: желание прорваться на проезжую часть и перекрыть движение у Большого Театра. Загорелись над головами малиновые пиротехнические огни. Загремели петарды. Разогнавшись, мы врезались в заграждения и опрокинули их на зло матерящихся милиционеров. Помнится, открытие «Фаланстера» отложилось из-за того, что Борис загремел в кутузку на «Антикапитализме» — таком же вот «прорыве».

 Дедушки в офицерских мундирах, из тех, что только что объясняли мне, какой Зюганов молодец, а не провокатор, мгновенно включились в борьбу и тоже полезли толкаться с ментами и получать по своим фуражкам. Милицию немедленно усилили ОМОНом и она отбросила всех назад, восстановив загородки. Но попытки прорыва продолжались вновь и вновь каждые 5 минут. В них участвовало всё больше людей. В какой-то момент я, с содранной на запястье кожей и поцарапанной ногой, оказался отнимающим у ментов загородку вместе с Алёной из НБП и лидером молодых марксистов Ильей Пономаревым. Омоновец бил Илью по пальцам, но тот ловко менял положение рук и зло улыбался в бороду. Ре-во-лю-ция! – скандировала наступающая толпа – ре-во-лю-ция! Бесподобные седые тетеньки колотили свернутыми газетками по омоновским каскам. Кто понаходчивее и позапасливее, бросали в милицейские глаза сухую землю, соль и почему-то рис. Пот, человеческое рычание, едкий дым петард, взлетающие над головами дубинки и лопаты лозунгов, используемых уже как оружие. Хруст милицейских пальцев, защемленных между загородками. Иногда из цепи ОМОНа выпрыгивал совершенно дикий, но граждански одетый, человек и молотил всех дубинкой и кулаками, пытаясь кого-нибудь утащить с собой внутрь серой, как асфальт, милицейской шеренги. Не все демонстранты, оказалось, знают, что железную загородку надо тянуть к себе, а не толкать от себя, вырывать из милицейских рук, чтобы открыть проход наступающим своим. В общей сложности файтинг длился полчаса. Стоящие на грузовике оппозиционные ораторы были явно перепуганы происходящим гораздо больше, чем милиционеры. Коммунистический депутат пытался из кузова командовать ОМОНом и требовал не поддаваться на провокации. Другой лидер, соображавший побыстрее, начал скандировать «Ре-во-лю-ция!» вместе с толпой и заявил неизвестно кому: «Ну вот вы и дождались бунта молодежи!». Я не согласен с теми, кто говорил потом: «А какой политический смысл-то? Это же провокация!». Файтинг имеет огромный позитивный смысл – он воспитывает реальную, а не абстрактную, ненависть к власти, учит не бояться и демонстрирует властям: «У нас нет ни страха, ни иллюзий на ваш счёт». Напряжение снял клоун Жириновский, вовремя появившийся на обочине с пачкой купюр. Он раздает их населению, по-своему решая проблему отмены льгот. Разгоряченная толпа, скандируя «И-у-да!», набросилась на ВВЖ и его охрану, состоящую наполовину из ментов и наполовину из крепких лдпровцев. Жириновскому пришлось спешно убираться. В целом митинг закончился в атмосфере энтузиазма. Молодежь закапывала под деревом дубинку, отнятую у мента во время столкновений. Другая группа в красных майках с Лениным разбивала на граните палатки, в которых намеревалась голодать вплоть до отмены решения по льготам.

 Когда митинг заканчивается, всегда чувствуешь разочарование, хотя вроде бы ничего и не ждал. Это чувство поднимает со дна лирические воспоминания о том, как полжизни назад всё только начиналось:

 Я стою в замкнутом дворе, одна стена которого укрыта огромным красным флагом с серпом и молотом. Смотрю на мокрый снег, успевший попасть на мои ботинки. Мне нравится думать о собственности, что она такая же условность, как это белое на моей обуви: моё оно или нет, и что это значит? Конечно, снег общий. Вокруг меня он лежит и вдыхать хорошо весенний запах, хотя до весны два месяца. Я перестаю думать, то есть говорить про себя, и начинаю про себя молчать, глядя, как по стене свободно льется красный цвет и дышит иероглиф революции. Полный безмолвной музыки, безжалостной ко всему. В этот момент я не имею имени. Эта музыка — смысл всех человеческих надежд.

После митинга мне – пролетарию умственного труда — было пора на работу, в издательство. Я шел мимо Донского монастыря. Там внутри, я помнил, похоронен Чаадаев. Давным-давно, ещё будучи гимназистом, я ходил сюда вместе с хиппи курить среди надгробий – подтаявших мемориальных тортов на львиных лапах, с сентиментальными посвящениями, которые было так смешно читать. На одном из таких нашли лепной перекошенный череп, очень похожий на «Крик» Мунка и тоже смеялись. Тогда всё было смешно. Спрятавшись от грозы и града целоваться в арке между двух жестяных нимф, сжимавших над нами ржавые венки. Собирать горстями слоистые льдинки – пресные на вкус небесные леденцы. Целоваться, пока они не растаяли во рту. Выбираться назад, после ливня, по-птичьи прыгая с плиты на плиту. А сейчас оттуда играл невидимый мне военный оркестр. «Так громче музыка…». И от этой музыки всё вокруг казалось несложным приятным фильмом. В арке ворот девушки с благостными лицами заканчивали настенную роспись из истории своей обители. Кроме постников с нимбами там была и колонна безбожников с красным флагом, идущих, видимо, закрывать монастырь. Приятно, когда у тебя и твоих товарищей есть место в истории и об этом помнят даже попы.

В издательство я ехал сдавать предисловие к книге Фрэнка Хэрриса «Бомба». Это роман о происхождении Первомая т.е. о пролетарской борьбе, полицейских пулях, анархистском взрыве во время демонстрации в Хеймаркете, и казни восьми рабочих лидеров. Полезно помнить, откуда взялись восьмичасовой рабочий день и второй выходной. Для людей с опасной дозой свинца в крови насилие стало последним способом общения с властью и капиталом, остальные способы ничего не давали. «Без бога и босса!» — гласили ходившие по рукам листовки – «Их цель – прибыль, наша участь – кнут, выход – революция!». Борьба между трудом и деньгами обещала стать чем-то большим, нежели просто борьбой за деньги. Мир выглядел в лучшем случае как лавка с завышенными ценами, а в худшем, как казарма, и его планировалось переустроить, сделав доступным и бесплатным, как детская площадка в парке или как библиотека. «Однажды наше молчание станет громче наших слов» — написано на братской могиле казненных в Чикаго «зачинщиков». У Хэрриса, дружившего с Уайльдом, было близкое мне понимание дендизма: противопоставление себя обществу нужно для создания дистанции, оно дает возможность особого взгляда на это общество, позволяет сделать шаг от привычных явлений к их невыносимой сущности. Отстранение ради «остранения». Для художника, и, конкретнее, для литератора, искусство выражает именно то, что не может сегодня быть выражено политически.

В офисе я похвастал своими легкими ушибами, но зарплату мне всё равно не выдали. Дело в том, что мы (редактора, верстальщики, художники) всем издательством пару недель назад объявили начальству самую настоящую забастовку с требованием сохранения прежних условий оплаты. Главный редактор важно вёл протокол, а остальные дружно голосовали. Верстальщица Вера засомневалась в разумности такого поведения и пришлось кратко объяснять ей, о чем «Бомба», которую она верстает. На словах наши требования вроде бы выполнены, забастовка приостановлена, но только вот «отвоеванных» денег пока не платят. Закончив там свои дела и узнав из Интернета об акции лимоновцев, захвативших Минздрав, пока мы толкались с ОМОНом по тому же самому поводу, я ехал в клуб вести вечерний семинар по глобальному потеплению.

Суть моего вступления была такова:

 На южном полюсе обнаружен радужно светящийся осьминог, к которому раньше нельзя было добраться из-за льдов. Планы на урожай срываются, миграция птиц и рыб нарушается, мерзлота оказалась никакой не «вечной» и поплыли на севере целые города, а с юга наступают пустыни и вирусы. Парниковый эффект усиливается так же повсеместной вырубкой лесов.

 Когда-то аристократия жила за счет крестьянского труда и, освобожденная от грубой стороны жизни, могла себе позволить тонкий вкус и парадоксальные идеи. Население и потребление практически не росли. Потом появились люди (особо борзые из мужиков плюс приезжие или лишенные наследства из самих аристократов), которые задумались: а нельзя ли тоже жить за счет других, но иным способом, раз уж земли и холопов нам не досталось? Таким новым способом оказалась торговля. Буржуазию кормят покупатели и изобретение потребностей. Торговый строй быстро приравнял все ценности к рыночным ценам, не смотря на брезгливое фырканье аристократов. И потребностей и самих потребителей нужно было всё больше. Из-за этого и начало злокачественно теплеть. Интересно на этом фоне смотрелся романтический бунтарь, впоследствии «авангардист», доживший до наших дней в облике контркультуры. Чтобы быть признанным, он отказывался и от титулов и от денег, которых у него никогда не было и никто ему их не предлагал. Эта богемная имитация производила впечатление не на аристократов и буржуа, а на рядовых работников-покупателей. Союз масс и богемы с целью отмены апокалипсиса под красным флагом назывался «коммунизм». Но этот удивительный проект, призванный сделать аристократами буквально всех, а холопов заменить роботами, провалился.

Диктофон на столе записывал разразившуюся дискуссию:

 Либерал предложил давать премии за чистые технологии и соблюдать киотский протокол. Патриот тут же возразил ему: США, главный загрязнитель, отказываются протокол ратифицировать. Китай, который стремительно догоняет США по загрязнению, по киотской схеме считается развивающейся страной, и не имеет конкретных обязательств. Климатолог напомнил, что в природе достаточно обратных связей, чтобы компенсировать потепление. Солнечная активность к 2012-му году сократится, это волнообразный регулярный процесс. Турист не согласился, назвав Венецию, утонувшую на 23 сантиметра за последние 30 лет. Расисит предостерег от «климатических переселенцев». Европа нового века это зона голода, а питьевая вода – вероятная причина войны между ведущими странами. Ваххабит похвалил опреснители, превратившие арабскую пустыню в райский сад, и сразу повернул разговор к вопросу личного выбора. Советовал перебраться в Ливан или Иран, раствориться в самой упрямой религии, избавиться от страха своей и чужой смерти, разбудить в сердце внутреннего имама, заблудиться в куфическом лабиринте и орнаментальном лесу и до последнего часа гордиться тем, что мировые империалисты считают первым врагом именно цивилизацию Пророка. Девушка-эколог пиарила «не парниковый» образ жизни: флуорисцентные лампы, энергоберегущая бытовая техника, городской транспорт вместо умножения автомобилей, двигатели на спирту, раздельный мусор, энергия ветра, солнца, приливов-отливов. Ваххабит сказал ей, что она просто хочет остаться чистой перед лицом климатического апокалипсиса, а не влиять на погоду. Конспиролог уверил всех: настоящие индейцы знали, что всё так будет с самого начала. Через пять лет их календарь заканчивается нолем или, точнее, «закрытым глазом», темнотой. Либералу понравилось это пророчество: особо верится в «закрытый глаз» в России. Легко представить себе завтрашнее общество как толпу пенсионеров (стареем), в которой от скинхедов (правеем) прячутся гастарбайтеры, задешево взявшие на себя почетный труд копания могил.

Пытаясь давать слово всем по очереди, я думал о том, что неплохо бы, пока индейский глаз окончательно не закрылся, переехать, например, в Данию, под громкую музыку драться там с полицией, перекрашивать Русалочку и разводить грибы. Если драться не хочется, есть и тихие нестоличные сквоты. Шанс распахнуть объятия навстречу финальному пламени на крыше полуразвалившегося замка, где находится «Институт абсолютной гармонии», а пока проповедовать обкуренным девушкам, что потепление началось, когда человек перестал быть странником-собирателем и стал оседлым земледельцем. Можно и не переезжать. Сквоты в Москве организуют неофутуристы, а стритфайтингом желающие занимаются на «Маршах несогласных».

 Или найти последнее удовольствие в творчестве. Заняться сочинением более правильных концовок к известным сказкам. Дюймовочка с королем эльфов нежатся на шкуре раскулаченного и выпотрошенного ими крота. Колобок продолжает плясать и петь в лисьем животе, вынуждая хищницу объестся поганок и срыгнуть эту бунтующую еду. Можно даже не записывать и не публиковать, раз уж осталось так не долго. Или прославиться напоследок социальным романом? У Утопленников есть свой король и он хочет растопить полюса, чтобы мы стали его подданными. Сейчас все их пишут. И Сорокин про опричников, и Пелевин про баблос, и Быков про газ флогистон, заменивший нефть и начавший гражданскую войну, и Славникова про войну эту самую, развившуюся из костюмированного шоу, и Гаррос с Евдокимовым в своих триллерах рассказывают правду про «отрицательную селекцию», которая раз за разом поднимает наверх самых хуёвеньких ребят. Что уж говорить про тех, кто помоложе – Прилепина, Шаргунова, Ключареву. Новые народники, да и только. Так что социальных романов вроде бы хватает и без меня.

 Наконец, можно просто сечь телек и смеяться, как поступает мудрое буддистское большинство моих соседей. Они всегда знали про «закрытый глаз», по крайней мере, вели себя так, будто знают. В российском телевизоре есть три типа юмора. Для пенсионеров, плохо адаптированных к капитализму – Задорновы, Гальцевы, Петросяны, шоу одесситов и прочий Аншлаг с куплетистами. Для среднего класса и среднего ума, вращающих этот самый капитализм, стараются Нагиев, Шац и программа «Хорошие шутки» с бесконечной прослушкой пленки наизнанку. А уж студентов и старшеклассников, только выбирающих ориентацию, смешат черным ниггерским юмором бульдоги из «Камеди клаба» и их бла-бла-клоны. Проблема в том, что я не понимаю, с кем именно мне себя ассоциировать. Адаптирован я хуже пенсионера, в офисе не устаю, да и при слове «жопа» не смеюсь уже лет пятнадцать.

 «Дробить хребты и черепа врагам!» — вспомнилось из фильма «Черный фраер». «Изменить мир, не прикасаясь к власти!» — был когда-то у немцев на презентации такой книги.

 Зачем я веду эту клубную говорильню? Все люди братья и должны развлекать друг друга оставшиеся пять лет. Я понял вдруг, что все на этом семинаре немного моложе меня, даже климатолог. Вряд ли кому-то больше тридцати.

К месту прописки я вернулся уже ночью, но домой сразу не пошёл. У нас прекрасная река и такое, не смотря на потепление, короткое лето. Снял одежду под ивой и нырнул в звездную воду, а потом быстро поплыл к другому берегу. Прозрачные объятия. Там, в московской области, бесшумно дышало поле, кланялась трава и танцевали в темном воздухе трепетные нетопыри. Крылатые мыши. В детстве поле было колхозное и мы забавлялись тем, что пригоняли с того берега, из области в столицу, капустные кочаны и кукурузные початки. Когда колхоз закончился, поле одичало, став непроходимым и прекрасным. Мы тоже подросли и сделались нудистами. Несколько местных мальчиков и девочек привычно переплывали туда, оставались совсем без одежды, и осыпали друг друга дикими сладкими желтыми цветами, пели на неизвестных языках и кусались под ярким июльским солнцем или луной. Ловили ужей. Эти безопасные змеи на обнаженных телах делали нас античными. А зимой мы ходили туда по льду, с черным знаменем, и репетировали будущую партизанскую войну. Выкопав гроты в снегу, курили там кальян. Теперь вместо поля будет город для богатых. Я видел его карту в Интернете. Человек с нерусской фамилией купил другой берег. Строительные вагончики для гастарбайтеров уже завезли и они белеют в ночи, как черепа гигантов. Отдышавшись, я плыл назад.

Вошел в свою пустую и тихую квартиру. Семья отправлена греться на море. Выслушал по телефону робота-вымогателя, грозившего отключить этот самый телефон. Открыл мало что обещающий холодильник и ясно осознал, что это был, возможно, самый осмысленный день моей жизни. «Перфект дэй» — есть такая песенка у Дюран-Дюран.

 Ничего особенно важного в этот день не произошло. Это было просто второе августа… Но меня не отпускало чувство, что каждый час, начиная с раннего утра, получился сегодня на редкость обязательным, уместным и полезным.

 Митинг оказался не так плох. «Бомба» Хэрриса скоро выйдет. Если зарплату задержат, мы снова забастуем. Фреску с коммунистами в Донском монастыре я непременно покажу знакомому итальянцу-фотографу, который коллекционирует всякие русские диковины. На семинар по потеплению пришло несколько осмысленных лиц, с которыми я обменялся мейлами и с радостью привлёку их к кое-какой прогрессивной деятельности. Был на том берегу, где начинается строительство, и попрощался с полем.

 Что еще я могу сделать сегодня? Сесть к компьютеру и написать этот текст.