Я знаю,

Что оды

Сегодня не в моде,

Да и благодарность

Выходит из моды,

Но есть — что поделаешь! —

Вещи в природе,

Достойные только

Торжественной оды!

Вы вслушайтесь только:

Все терпит бумага!

Как верно!

Какое великое благо!

Увы, без бумаги,

— Признайтесь, писаки! —

Пропали бы

Все наши бредни и враки!

Куда бы, скажите,

Друзья-графоманы,

Девались бы

Наши стихи и романы?

Поэтому дружно —

Паки и паки! —

Восславим бумагу,

Бумагомараки!

И пусть наше слово

Поможет бумаге,

Ведь ныне

Погибель

Грозит ей, бедняге:

Грозят ей и пленки,

И диски, и чипы —

Бездушные,

Гнусные,

Мерзкие типы!

Она их напор

Кое-как отражает,

Но Лета

И ей и всем нам

Угрожает…

…Хотя соловьи,

Нахальные пташки,

Веками обходятся

Без бумажки…

Однажды я шел из Дувра в Кале —

Дорога, поверьте, была нелегка, —

И у синего моря, на голой скале

Я встретил Грустного Моряка.

Он руки ломал, и волосы рвал,

И печальны, печальны были слова

Песни, которую он напевал,

А песня

Была такова:

«Я один — капитан, и гардемарин,

И штурман брига „Нырок“.

Я его рулевой, и боцман лихой,

И четверка гребцов, и кок…»

И бедняга все рвал остатки волос

Изо всех своих старческих сил,

И взглядом просил:

«Ну, задай мне вопрос!»

Так что я его прямо спросил:

— Извини, старина, — сказал я ему, —

Я тоже отчасти моряк,

И как раз потому я никак не пойму,

Не пойму я, как это так:

Ты один — капитан, и гардемарин,

И штурман брига «Нырок».

Ты его рулевой, и боцман лихой,

И четверка гребцов, и кок???

И тогда старикан штаны подтянул

(Подтянул, как бывалый матрос!),

Он чихнул, он икнул,

Он глубоко вздохнул:

— Ну, так слушай, — он произнес.

— По морям, по волнам —

Нынче здесь, завтра там, —

Так мы шли на бриге «Нырок».

Мы брасопили реи как можно быстрее,

Но скажи — какой в этом прок?

Мы держали на запад (и на восток)

От острова Тенериф,

Но какой тебе прок держать на восток,

Если рок тебя бросил на риф?..

Кто глотал волну — тот пошел ко дну…

А было нас семьдесят шесть!

Мы спустили все гички,

Но на перекличке

Только десять ответили: «Есть!»

Есть хотел капитан, и гардемарин,

И штурман брига «Нырок»,

Есть хотел рулевой, и боцман лихой,

И четверка гребцов, и кок.

Нет хуже беды, чем сидеть без еды.

Но моряк моряку — друг и брат.

И, чтобы выручить всех из беды —

Каждый жизнью пожертвовать рад!

И первым штурман попал в котел

(Он всегда нам прокладывал путь!),

А следом за ним капитан пошел

(Он был недоварен. Чуть-чуть).

А там — рулевой и боцман лихой,

(Кстати — сущая был свинья);

И, в конце концов, четверку гребцов

Мы докушали — кок и я.

Да, с коком остались мы наедине

И стали держать совет:

Кому из нас — ему или мне,

Другу пойти на обед…

Кок сказал: «Я правды скрыть не могу,

Хоть хвастаться не люблю,

Я могу из тебя приготовить рагу —

Не стыдно подать королю!

Ты думаешь, суп сварить нехитро?

Это тонкое дело — стряпня!

А профан понапрасну загубит добро,

Точнее сказать, меня».

Обидных слов я стерпеть не мог,

И я веслом его — кок!

Так хвастливый кок мне попал на зубок,

И с тех пор я, увы, одинок!

С тех пор я не ем (и почти не пью),

И печаль терзает душу мою,

И никто мне не верит, когда я пою

Правдивую песню

Свою:

«Я один — капитан, и гардемарин,

И штурман брига „Нырок“.

Я его рулевой, и боцман лихой,

И четверка гребцов, и кок…»

У Поэта

Шляпа улетела.

(И не диво: ветер в голове!)

Так взлетела, словно захотела

Воспарить в небесной синеве…

Догонять ее не стал Поэт —

Он с обидой закричал ей вслед:

— Ты куда, дуреха!?

Возвращайся!

Не спеши! Хотя бы попрощайся!

Так нельзя!

Ты слышишь или нет?

Я воскликнул: — Ты, наверно, спятил!

С кем ты тут беседуешь, приятель?

Ждешь, что шляпа шляпе даст ответ?

— Безусловно! — отвечал Поэт.

Отчего бы ей не говорить?

Говорить-то проще, чем парить!

— Так-то вот! —

Добавил он со злостью,

И в сердцах поддал беглянку тростью.

Он был прав,

Хоть в логике и слаб.

(Прав — насчет поэтов, а не шляп…)

Овечке

Волк

Сказал:

— Овца!

У вас прекрасный цвет лица!

Ах, если хвалит

Волк

Овечку —

Не верь ни одному словечку!

Летит в ночи над миром: — Бамм!

Летит в церковных ризах,

Летит по темным небесам,

Как птица или призрак…

Летит он вслед красотке Бим.

И плачет, и стенает, —

Увы, он больше не любим,

Но этого не знает…

— Я все прощу, я все отдам!

Мне не снести разлуки!

Вернись, подруга, —

Стонет Бам, —

И простирает руки…

Но Бим по сердцу только Бум!

И так пленил он даму,

Что ах, ни красота, ни ум

Помочь не могут Баму!..

А он летит, сквозь ночь, сквозь сон,

Готовый хоть на плаху —

И так и не узнает он,

Как сильно дал он маху…

Как у нас Пастушок

Поселился,

Целый день

Он играл — веселился:

На сопелке играл,

Да на дудке,

Распевал

Прибаутки да шутки:

Туру-ру, туру-ру —

Я когда-нибудь умру!

Туру-туру, туру-ру,

Я когда-нибудь умру…

На сопелке играл,

На свирели,

А соседи буквально зверели:

Туру-ру, туру-ру,

Я когда-нибудь умру!

Туру-туру, туру-ру,

Может завтра поутру…

Веселится Пастушок —

А людей бросает в шок…

Она мне нравится, —

Воскликнул я.

А нам не нравится, —

Сказала вся семья.

Катет,

Катер

И катетер —

Не бросают слов на ветер.

Катет

Даром

Слов не тратит:

Буркнет

«А квадрат!» —

И хватит.

Редко-редко

Фыркнет Катер:

— Эй, полундра!

Где фарватер?

А уж если

Сам Катетер…

Пробормочет

«Доннерветтер»…

Это — чудо.

Он,

Катетер,—

Молчаливей всех на светер. [7]

Не странно ли?

У рыбы — осетра,

Нет вовсе икр, —

А все же есть икра!

Зато у нас,

Уж как мы ни хитры, —

Есть две икры —

Но часто нет икры…