Жил да был на свете

Некто,

Не лишенный интеллекта.

Все,

что скажут на собрании,

Этот Некто Знал заранее.

Внимательный читатель, возможно, заметил в книге стихи и афоризмы за этой подписью. Я чувствую себя обязанным рассказать кое-что об их авторе.

Мне посчастливилось в ранней юности познакомиться с Н. Мы были почти ровесниками, жили по соседству, и в 1934 году оба оказались в 9-м «А» классе 25-й образцовой школы ООНО гор. Москвы, в Старопименовском переулке и благополучно закончили ее в 1935 (первый выпуск десятилетки). О школе стоит сказать два слова. Она недаром именовалась образцовой — она действительно представляла собой образец советской показухи — хотя, кажется, такого понятия ещё не существовало. Она была официально признана лучшей школой Советского Союза, победив в каком-то соревновании. На самом деле это звание досталось ей, вероятно, потому что там учились многие дети тогдашней т. н. элиты и даже, в частности, дети Сталина. Учили там (да и учились мы), сколько я помню, спустя рукава, но атмосфера в девятом и десятом классах была очень приятная: было много прекрасных ребят. Среди них был и Н. Мы вскоре сблизились, и частенько по вечерам подолгу провожали друг друга по полутемным московским переулкам, болтая обо всем на свете. Как-то зимним вечером он впервые прочел мне свои стихи. С тех пор мы стали друзьями. Как бы ни разводили нас годы и обсто-обстоятельства (среди них — войны, браки и т. д.), хоть раз в год мы встречались — чтобы обменяться своими сочинениями. Увы, теперь я могу сказать, что мы с ним, как и с другими школьными друзьями, — Севой Розановым, Стасиком Людкевичем, Володей и Сашей Некричами, стали друзьями на всю жизнь. Всех их давно нет на свете. Вот уже год, как не стало и Н…

У него были странности. В первую очередь — это его стремление к анонимности. Хотя, в сущности, и эта черта вполне естественна для того, кто считал высшим образцом поэзии творчество безымянных создателей языка… Н. утверждал, что настоящие стихи можно сочинять только наизусть — так, как будто не только книгопечатания, но и письменности еще не существует. Утверждение странное, но еще более странно, что сам он неукоснительно следовал этому «творческому методу». За единственным и весьма неудачным исключением (см. ниже), он не только не отдавал в печать, но и не записывал своих сочинений. Боюсь, что он согласился бы с немецким дадаистом Гуго Баллом, который (по странному совпадению, как раз в год рождения Н.) написал:

«Мы обязаны сжечь все библиотеки и сохранить лишь то, что все знают наизусть. Тогда и начнется прекрасная эпоха легенд…»

Что ж, поэт, как и любой человек, имеет право на странности. Во всяком случае, я не посмел нарушить его категорический запрет и публикую его стихи под избранным им самим псевдонимом — или, вернее, анонимом… Он, впрочем, сказал:

Никакие доводы и резоны не могли его поколебать. Единственное, чего я добился — позволения опубликовать его стихи среди моих, да и то, я уверен, лишь потому, что он надеялся, что ни того ни другого не случится… По счастью, стихи его (может быть, как раз благодаря его «творческому методу») довольно легко запоминались. И сейчас я имею возможность познакомить читателей с несколькими образцами его творчества.

В большинстве они говорят сами за себя; иные же пришлось снабдить краткими примечаниями, проливающими свет на обстоятельства их создания: они могут вместе с тем послужить материалом для биографии поэта. Их я и помещаю в данном разделе.

Школьное

Уже эти первые опыты 16-летнего автора, казалось бы, свидетельствуют о его ранней духовной (и не только!) зрелости. Заканчивая школу, он с полной уверенностью писал:

Здесь юный поэт, в сущности, выступает как предтеча нынешних концептуалистов, опередив их на полвека с хвостиком!

И возможно ли было предположить, что автор этих строк спустя всего год-другой напишет (и опубликует!) стихи во славу величайшего мерзавца всех времен и народов, (как он его сам потом именовал);

что он вступит в комсомол;

что он пойдет добровольцем на подлейшую войну с Финляндией; и т. д. и т. п.

Словом, что ему суждено будет пережить глубочайший духовный кризис или, вернее, помрачение. А все это произошло. Наяву, а не в страшном сне. Как, почему?

Я пытался понять и пришел к выводу, что, помимо его молодости, в этом повинна была его истинно-поэтическая натура.

Ведь поэту, который, как известно,

очень трудно противиться давлению стихии, играть роль того поручика, который один идет в ногу, когда вся рота — весь народ, и не только он — миллионы и миллиарды людей — идут не в ногу. Ему, особенно в России, хочется быть «больше чем поэтом». И где тут понять, что став «больше», он перестанет быть поэтом.

Были и особые обстоятельства — среди них одна девица, в то время пламенная комсомолка, — именно она увлекла Н. на стезю конформизма, и небезызвестный Лион Фейхтвангер. Н. рассказывал впоследствии, что полностью поверил его пошлейшей книге «Москва 1937», в которой оправдывались пресловутые процессы тех лет.

Так или иначе, невыносимо печально было наблюдать, как омрачается светлый дух, как человек закрывает глаза на очевидное, как оправдывает тупость и подлость, как приветствует обман, как радуется мнимому и ложному…

Немного утешает одно — его ложные убеждения были искренними. Они не заставили его лгать, они не принесли ему никакой выгоды и во имя них он дважды шел на войну… (В скобках замечу, что на фронте в 1941–1945 годы он написал немало стихов; в последнее время они вспоминаются мне все ярче, и нравятся все больше; надеюсь когда-нибудь познакомить с ними читателей.)

А когда он вернулся, радостно было видеть, как легко его дух освобождался от пут бесчеловечной идеологии, как от бессмысленного оптимизма он переходит к пессимизму, скепсису и, наконец, — пониманию всего происходящего, и как все это прихотливо отражается (или выражается) в его стихах.

Мировоззрение

Объяснение в любви

Афоризм

Мысли о смерти

Душегуб

* * *

Нектовые песенки

1. Песенка о лампочке

2. Утренняя песенка

Некто у моря (Две частушки)

1

2

История одного двустишия

Часть 1-я

История этого двустишия такова. Однажды Некто (не лишенный интеллекта) вступил в спор со знаменитым поэтом Николаем Г. Дело было в конце 70-х годов в Гагре.

Г. утверждал, что он — величайший гуманист века. И что он воспел все-все на свете.

— На самом деле, величайший гуманист века среди поэтов — я, — возразил Некто, не лишенный интеллекта. — И это именно я воспел все-все на свете.

— Чем ты это докажешь? — спросил Г.

В доказательство Н. тут же сымпровизировал такое двустишие:

Этим проникновенным строкам Г. ничего не смог противопоставить и, хотите верьте, хотите нет, признал свою неправоту…

Так два великих таланта возродили угасшую в средние века традицию поэтических турниров.

Часть 2-я

Прошло много лет — и, как это часто бывает, — победа Н. обернулась поражением. Перелистывая с обычной для него любознательностью недавно вышедший в свет сборник частушек, Н. с изумлением прочел:

К чести Н. надо заметить, что, рассказывая мне об этом, он с готовностью, столь редкой в подобных случаях у поэтов, признал победу безымянного автора.

Если у читателя возникли какие-то сомнения — действительно ли Некто не лишен интеллекта, — то я надеюсь, что они развеются после знакомства с нижеприведенным сочинением, в котором он дал, наконец, ответ на извечный русский вопрос: «Кто виноват?»