В этот день больше половины братьев Макферсон подхватили насморк. К следующему дню половина обитателей Крегоры непрерывно сморкалась и кашляла. К счастью, болезнь оказалась нетяжелой, хотя и очень прилипчивой. Обычное недомогание и хворь, высокая температура, общая хандра, но стоило больному чихнуть на выздоравливающего, как все начиналось сначала.

Хуже всех пришлось Мелиссе. Она горела в жару, и Кимберли даже велела ей провести несколько дней в постели. Сама она подхватила простуду от дочери, и кончилось тем, что тоже слегла, Локлану приходилось вовремя давать обеим лекарство и следить, чтобы они не вскакивали: задача нелегкая, особенно если дело касалось его жены.

Сам он пребывал в добром здравии. К счастью, Линкольн хотя и неважно себя чувствовал, но держался на ногах, так что Локлану не пришлось исполнять данное Мелиссе обещание и играть роль сиделки. Вскоре он совсем оправился, и вышло так, что два дня спустя им пришлось ужинать вдвоем. Остальные не нашли в себе сил спуститься вниз. Линкольн едва не удрал с порога, увидев, что, кроме него, и Локлана, в комнате никого нет. Заметив его колебания, хозяин заверил:

— Не беспокойся. Мы можем обсуждать все, что пожелаешь, или вообще не разговаривать. Я слишком люблю свое брюхо, чтобы тревожить его бессмысленными перепалками за едой.

Линкольн кивнул и сел рядом.

— Думаю, в отсутствие ваших родственников, цепляющихся к каждому моему слову и сыплющих оскорблениями, нам вполне можно поговорить на самые общие темы.

— Ты ведь знаешь, что понравился мне при первой встрече, — хмыкнул Локлан, — и если бы не обстоятельства, я никогда не возражал бы против твоей женитьбы на Мелли.

— Знаю. Как Мелисса?

Локлан рассмеялся бы, поскольку слышал этот вопрос каждый раз при встрече с Линкольном, если бы не понимал, что тому не до шуток. И разве Мелисса не приставала с тем же самым, когда отец входил к ней в комнату? Очевидно, эти двое думают только друг о друге!

— Лихорадка еще держится, иначе она уже встала бы. Думаю, к завтрашнему дню все пройдет.

— А если нет? Могу я с ней увидеться?

— Да, если не зайдешь дальше порога, — кивнул Локлан и заверил Линкольна:

— Я всего лишь пытаюсь уберечь тебя от заразы, ничего больше.

— Понятно.

— Вот и хорошо. А теперь расскажи о себе то, чего я еще не знаю.

Линкольн, немного подумав, расплылся в улыбке.

— Я люблю рыбалку. Как и мой дядя, который так страстно увлекался ужением, что вырыл в имении пруд, где развел рыб. Как только я приехал в Англию, он немедленно повел меня туда и вручил удочку.

— Ничего не скажешь, неплохое занятие. К слову сказать, я и сам люблю посидеть на бережке.

— Еще бы! Имея такое великолепное озеро!

— Верно.

— Меня рыбалка неизменно успокаивает.

— Кстати, у меня прекрасные удочки. Можешь позаимствовать парочку, пока гостишь здесь.

— Спасибо, с удовольствием. Но, думаю, сейчас вы забросили крючок совсем не на рыбу. Что еще пытаетесь узнать?

— Неужели меня видать насквозь? — прыснул Локлан.

— Когда речь идет о вашей дочери, да. И кое-что во мне может показаться вам интересным.

— Что именно?

— Вы все удивлялись, почему я говорю, как англичанин, — начал Линкольн.

— Но ты уже это объяснил. Вроде бы твои учителя выбили из тебя наш выговор, — Это не совсем точно. Вернее, просто короткое изложение.

— А более подробное?

— Никто не забывает язык, знакомый с рождения. А первые десять лет я провел неподалеку отсюда. Он по-прежнему в моей душе, столь же живой, как в детстве.

— Что-то я не понимаю.

— В меня насильно вбили английское произношение. Дядя нашел превосходного наставника. Относясь к английскому как к совершенно незнакомому языку, я смог освоить нужные интонации. Дядя был доволен, гувернер был доволен, наставники были довольны. Все, кроме меня, но это неважно.

— Похвально, но, думаю, ты еще не перешел к делу.

— Похоже, и меня видать насквозь, — хмыкнул Линкольн. — Но поскольку я все еще предпочитаю родной говор, то и держу под контролем каждое произнесенное слово.

— Никаких ошибок по рассеянности?

— Ни одной.

— Невозможно.

— Нет, просто сложно, но возможно, если постоянно следить за собой.

— Хочешь сказать, что эта самодисциплина, которую ты развил в себе, распространяется и на все твои поступки? И что с ее помощью ты даже можешь подавлять свою вспыльчивость?

— Совершенно верно.

— Да ни один мужчина не может все время сдерживать свои эмоции! — отмахнулся Локлан.

— Я не говорю, что не способен рассердиться. И хотя последнее время гневался гораздо чаще, чем за последние десять лет, поскольку в мою жизнь снова ворвались Макферсоны, но если даже разозлюсь по-настоящему, вы все равно об этом не узнаете.

Последняя фраза была произнесена с таким отчетливым шотландским выговором, что Локлан снова зашелся смехом, но тут же опомнился, сообразив, к чему клонит Линкольн.

— Хочешь сказать, что тебя не заставишь сорваться? И что прошлое никогда не повторится?

— Видите ли, я многое хотел бы забыть. Боль. Ужас. Ярость, хотя с той поры она никогда не достигала такой степени. А вот отчаяние… иногда я чересчур к нему близок.

Локлан снисходительно улыбнулся:

— Вижу, ты искренне веришь в то, что говоришь. Но я твердо знаю, что у каждого человека есть предел, за которым он ломается, Ты рано достиг своего, когда был совсем мальчишкой, и с тех пор овладел собой настолько, что считаешь, будто это никогда не повторится. С одной стороны, это успокаивает, с другой — еще больше затрудняет принятие решения.

— Видите ли, — вздохнул Линкольн, — вряд ли есть способ доказать, что я так же нормален, как вы.

— Вижу, — кивнул Локлан. — Вернее, начинаю видеть. Но не оставляй надежд, парень. Мне нужно хорошенько подумать.