В последнее лето своей жизни художник Клингзор[81], сорока двух лет, провел в тех южных краях близ Пампамбьо, Карено и Лагуно[82], которые он и в прежние годы любил и часто навещал. Там родились его последние картины, те вольные переложения явлений мира, те странные, яркие и все-таки тихие, мечтательно-тихие картины с изогнутыми деревьями и похожими на растения домами, которые знатоки предпочитают картинам его «классического» периода. В его палитре было тогда всего несколько красок, очень ярких: желтый и красный кадмий, зеленая «веронезе», изумрудная, кобальт, фиолетовый кобальт, французская киноварь и гераневый лак.

Весть о смерти Клингзора ужаснула его друзей поздней осенью. В некоторых его письмах проглядывало предчувствие или желание смерти. Отсюда, наверно, возник слух, будто он покончил с собой. Другие слухи — они ведь всегда пристают к именам, вызывающим споры, — не менее беспочвенны, чем этот. Многие утверждают, будто Клингзор уже несколько месяцев страдал душевной болезнью, и один не очень умный искусствовед пытался объяснить поразительную восторженность его последних картин этим мнимым безумием! Больше оснований, чем эта болтовня, имеет богатая анекдотами молва о тяге Клингзора к алкоголю. Такая тяга у него была, и никто не называл ее по имени чистосердечнее, чем он сам. В определенные периоды, и в частности в последние месяцы жизни, он не только испытывал радость от возлияний, но и сознательно искал опьянения, чтобы заглушить свои боли и часто невыносимую тоску. Ли Тай Пе[83], сочинитель очень глубоких застольных песен, был его любимцем, и во хмелю он часто называл самого себя Ли Тай Пе, а одного из своих друзей — Ту Фу.

Его произведения продолжают жить, и по-прежнему жива в узком кругу его близких легенда о его жизни и о том последнем лете.