Дмитро молча шарил под крыльцом; потом наконец вылез. держа в руке что-то тяжелое. Динка увидела приклад и дуло настоящего ружья... Такое ружье, только много длиннее, она видела у дяди Леки, когда он собирался на охоту.
- Пошли! - сказал Дмитро.
Под старым дубом, в который ударила когда-то молния, оба остановились.
Огромный, широкий дуб выгорел и обуглился изнутри. Несмотря на это, толстые сучья его зеленели ветками, и наверху виднелось узкое, глубокое дупло.
Дмитро ловко вскарабкался на дерево и, положив в дупло свой обрез, благополучно спустился вниз.
- Пусть там и лежит, - сказала Динка. - А потом, когда я на следующий год приеду, мы решим, что с ним делать.
Федорка одобрила это решение. Все трое еще немного пошептались и, решив завтра обязательно свидеться, разошлись.
Глава двадцать восьмая
"СВЯТАЯ КРИНИЧКА"
Хуторские знакомые внесли в Динкину жизнь новые впечатления. У Федорки было много дела по дому. Отец ее служил сторожем в экономии пана, мать работала птичницей. Кроме Федорки, в семье были еще младшие дети. Федорка вместе со старой бабкой нянчилась с ними, поэтому у нее только в воскресенье выдавалось свободное время побегать с Динкой, но, несмотря на это, девочки уже побывали в казенном лесу, побывали и в соседних селах... Дмитро приходил чаще; его интересовало, что делается на хуторе. Усевшись в кустах, он часами смотрел, как Ефим чинит крышу и строит терраску.
- Вот как бы не взяли мы под крыльцом обрез, то ваш Ефим нашел бы его, говорил Дмитро.
Вечерами то он, то Динка лазали на дуб проверять, лежит ли в дупле обрез.
- Лежит, - шепотом говорила, прыгая на землю, Динка.
- Лежит, - передавал Федорке Дмитро.
- Ну и пусть лежит, - с облегчением говорила Федорка. - Стрельнет, так в дуб...
Она очень боялась обреза. Как-то в воскресенье Федорка собралась в казенный лес под Ирпенью и зашла за Динкой.
- Пойдем с нами! Люди говорят, что в казенном лесу объявилось чудо! Там есть такая криничка<Криничка (укр ) - родничок.>, и вот когда нагнешься над ней и посмотришь на дно, то там божья матерь является!
- Да ну? - удивилась Динка. - Откуда же она является?
- Ну, в воде, конечно.. Только не все ее видят, который человек очень грешный, тому ничего не видно... Вода и вода. А который безгрешный, тот видит.. Вот бабка и посылает меня... Пойдем, может, сподобит нас господь! перекрестившись, сказала Федорка.
- Пойдем! - равнодушно сказала Динка. - Только меня господь не сподобит, я неверующая!
Девочки пошли. Побегав по казенному лесу, они добрались до "святой кринички", как ее окрестили старухи, и с любопытством заглянули в нее. Криничка была неглубокая. Сквозь чистую прозрачную воду видно было дно. Динка нагнулась первая.
- Ничего тут нет! - засмеялась она.
Федорка, шепча какие-то молитвы и мелко крестясь, заглянула в криничку.
- Ой, мамонька моя! - простонала она. - Не вижу... Ничего не вижу... Не хочет мне божья матерь показаться. За грехи мои не хочет... - Федорка расплакалась. - Ну как я дома скажу, что не сподобил меня господь?
- Да чепуха это! Ничего там нет. Никто и не видит.
- Ох, нет, нет! В прошлое воскресенье сам батюшка в церкви говорил! И две старухи сами видели... Лежит в воде икона божьей матери с младенцем на руках. Безгрешные старухи, они и видели! А я, грешница, ничего не вижу...
Всю дорогу Федорка плакала, а Динка сердилась:
- Враки это все! Никто там ничего не видел! На следующее воскресенье девочки опять пошли. На этот раз около "святой кринички" собрался народ: матери принесли детей, появились откуда-то батюшка и два монаха...
Люди заглядывали в криничку, били себя кулаком в грудь, плакали горькими, покаянными слезами... Динка, протиснувшись вперед, к своему удивлению, увидела в воде икону божьей матери и, подозвав Федорку, сказала:
- Смотри скорей, а то опять будешь плакать! Вот она, твоя божья матерь!
Федорка глядела, крестилась, радовалась:
- Сподобил господь...
Но на обратном пути ее одолели сомнения:
- А ты, Динка, тоже видела божью матерь?
- Конечно, видела. Это же икона! Ее сами монахи подложили! Вот хитрюги какие! - хохотала Динка.
- Смотри, накажет тебя бог! - пугалась Федорка. - Не насмехайся лучше!
- Да я ни во что это не верю! А вот хочешь, пойдем раным-рано на эту криничну, я прыгну туда и вытащу тебе эту икону? Хочешь?
- Нет, нет! - замахала руками Федорка. - Я боюсь! Накажет нас бог, отнимет руки и ноги! Калеками станем, лучше и не говори мне такого!
- Ну, как хочешь! Только подумай сама, почему же нам одинаковая честь что тебе, то и мне? Ты верующая, тебе бы божья матерь и показалась, а мне зачем?
- Не знаю... - вздохнула Федорка. - Как я могу знать что божья матерь об нас думает?
Динка снова захохотала. Федорка обиделась. Утром Динка прибежала к ней мириться.
- Не будем спорить, - сказала она. - Когда-нибудь ты сама узнаешь, что все это неправда.
Федорка узнала через несколько дней. Она прибежала к Динке с неожиданной новостью.
- Чуешь, Динка? - живо сказала она. - На святую криницу зашли какие-то хлопцы с Киева... Кто говорит, студенты... Зашли, заглянули в криницу да и говорят: вот как здесь народ морочат! Один разделся, нырнул в криницу и вытащил икону богоматери... Монах давай шуметь на него, старухи плакать начали, а эти хлопцы только смеются: "Кому вы верите? Попам да монахам?" И теперь все... Не стали люди туда ходить, и я не пойду больше, - закончила Федорка.
- Вот здорово получилось! - рассказывая об этом дома, заключила Динка.
Глава двадцать девятая
ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ
Федорка была живая и любознательная девочка, а Динке нужна была слушательница. Усевшись на траву под тремя березками, Федорка могла без конца слушать Динкины истории. В этих историях вымысел был так искусно перемешан с правдой, что Федорка, слушая их, то смеялась, то плакала, то просто, удивляясь, говорила:
- И откуда ты так много знаешь? Как будто уже сто лег живешь на свете!
- А из книг? Я многое знаю из книг, - скромно сознавалась Динка.
- Вот если бы и мне выучиться читать! - сказала один раз Федорка.
Динка попросила маму привезти Федорке букварь и каждый день терпеливо показывала ей буквы. Память у Федорки была редкая, буквы она запоминала сразу.
- Когда я приеду на следующее лето, ты будешь уже читать! - радовалась Динка.
Незаметно шло время. Однажды Федорка пришла на хутор в красном монисто из калины; на голове у нее был венок из желтых осенних листьев.
Динка подняла глаза на три березки и увидела, что листья их тоже пожелтели.
- Федорка! - растерянно сказала она. - Ведь это осень! Уже наступила осень!
Федорка кивнула головой, и веселое круглое личико ее затуманилось.
- Наверно, скоро вам уезжать? - забеспокоилась она.
- Да-да, скоро... - машинально ответила Динка. Словно очнувшись от долгого сна, она вдруг увидела выросшие на полях стога, скошенное жито. Вспомнила песни жнецов. Все это было уже давно-давно...
- Осень, осень! Значит, уже скоро у Лени экзамены! Динку вдруг охватило страшное беспокойство, и утром, рано вскочив, она стала собираться в город.
- Мама, я поеду с тобой! Я очень соскучилась по Лёне...
- У Лени через три дня экзамены, ты можешь ему помешать! - строго сказала Марина.
- Ни в коем случае не бери ее с собой, мама; она сорвет Лёне все занятия, да еще в последние дни! - решительно запротестовала Алина.
- Конечно. Не надо тебе ехать, Диночка... Лёне сейчас очень трудно, вздохнула Мышка.
Но Динка как будто очнулась от долгого сна:
- Не говорите мне ничего, я все равно поеду! Я хочу быть с Леней...
Мать уехала. Сестры пробовали еще уговорить Динку, но она, молча сжав губы, собрала свой баульчик, сбегала попрощаться в экономию к Федорке:
- Вот тебе, Федорка, тетрадки, цветные карандаши... Я, может, еще приеду...
Федорка замигала длинными ресницами, вытерла концом платка круглые, как горошинки, слезы:
- Привыкла я до тебя...
Динка вытащила из кос новые ленты, сунула их Федорке и убежала. С Дмитро попрощалась весело, на ходу.
Видя, что все уговоры бесполезны, сестры тоже начали собираться.
Вечером, вернувшись со службы, Марина спокойно приняла эту новость.
- Ну что ж, ехать так ехать.
Потом она позвала Алину; они ходили по дорожкам, обнявшись, как две сестры, и о чем-то тихо, взволнованно говорили. Не говоря ни слова младшим детям, они допоздна мыли и прибирали хату, заставили Ефима наколоть дров и сложить их у печи.
- Я буду каждый день приезжать сюда, - говорила Марина.
Утром на пригорке Динка нежно гладила и целовала Приму. Они расставались на долгую-долгую зиму... Ефим брал лошадь к себе.
Лето кончилось... Динка шла через лес молча, с опущенной головой.
"Если б только Леня выдержал экзамены, - думала она, - если б только выдержал! Тогда и осень и зима - все было бы хорошо!"
* * *
Через час Динка уже нетерпеливо звонила у двери городской квартиры.
- Тише! Не бренчи так! - стоя сзади нее с сумками и баулами, предупреждали сестры. - Они же занимаются! Но по лестнице раздались быстрые шаги.
- Макака, ты? - обрадовался Леня. Динка без слов повисла у него на шее.
- А я думал, вдруг не приедешь, а у меня экзамены... А вот ты и приехала... Теперь не бойся! Я выдержу! - взволнованно говорил Леня, не замечая сестер и матери. - Я при тебе ни за что не провалюсь!
Сестры молчали. Они вдруг поняли, как нужна, как необходима была мальчику в эти трудные дни его Макака.
Мать тоже молчала, с горечью думая про себя:
"А мы могли бы не пустить ее..."
Глава тридцатая
"МОЙ ЧАС НАСТАЛ"
Леня вскочил рано, распахнул окно и тихо, торжественно произнес:
- Мой час настал!
- Наш час... - поднимаясь с кушетки, поправил его Вася. - Твой экзамен это и мой экзамен! И никогда еще в жизни у меня не было более трудного и ответственного экзамена!
В столовой уже собрались девочки. Покашливая, вышел из своей комнаты Никич. Марина торопливо готовила завтрак.
- Леня, съешь ветчины!
- Нет, лучше два яйца и кофе!
- Обязательно выпей кофе! - наперерыв предлагали и советовали девочки.
- Не закармливайте его и не разнеживайте, он готов к бою! - шутил Вася.
Из спальни вышла Динка; на ней была новая парадная форма с белым передником, в толстых косках пышные белые банты.
"А эта еще куда разоделась?" - хотел сказать Вася, но что-то в лице Динки остановило его. Может быть, от пышности белых бантов, но лицо ее казалось очень бледным, она все время ежилась, как будто ее знобило... Это была Динка, но то же время какая-то другая, жалкая, оробевшая девочка.
Леня взял с блюдечка стакан кофе, положил в него большой кусок сахара и, кивнув ободряюще головой, протянул его Динке.
Она покорно выпила и встала у двери.
- Диночка! Пусть Леня идет один, а мы с тобой будем ждать его около гимназии, - ласково сказала Марина. Динка вопросительно взглянула на Леню.
- Конечно, Макака!.. Ты зато самая первая и узнаешь! - сказал Леня.
- Что узнаю? - испуганно спросила Динка.
- Ну, узнаешь, как я отвечал, как выдержал...
На губах Динки появилась слабая, неуверенная улыбка.
- Ну, пошли, Леонид! Пошли! - бодро сказал Вася и, проходя мимо Динки, ласково погладил ее по голове. За воротами Вася остановился:
- Ну, дальше иди один, а я подожду тебя здесь! Леня пошел. На углу он оглянулся. Вася Гулливер стоял неподвижно, засунув руки в карманы и подпирая спиной ворота.
Вася думал о доме, который стал ему родным... Как омрачатся, как будут горевать все эти дорогие ему люди, если Леня не выдержит экзамен! Как переживет это сам Леня? Как и чем успокоит их он, Вася? Тем, что снова и снова часами и днями они будут сидеть с Леней над учебниками?.. Нет, этого не должно случиться.
* * *
Около мужской гимназии, где на аллее в желтеющей листве каштанов раскрываются колючие гнездышки и из них, как новенькие, отполированные шарики, падают на землю коричневые каштаны, где беззаботные дети набивают ими свои карманы, взволнованно прохаживаются взад и вперед Марина с Динкой. Сегодня у Лени самый важный, последний экзамен...
- Ой, мамочка, мамочка! - шепчет Динка. - Может быть, сейчас его уже вызвали?
Марина тоже волнуется. Вот будет беда, если мальчик провалится. Он так много занимался, так осунулся за последние дни, стал как-то молчаливее, сдержаннее...
А еще месяц назад он шел с ней по улице и, разговаривая об экзаменах, храбрился и только, время от времени тревожно взглядывая на Марину, повторял:
- Вот будет штука, если я провалюсь... И через несколько шагов опять:
- Вот будет штука...
"Хороша штука..." - грустно усмехаясь, думала Марина и, подбадривая мальчика, говорила:
- Ничего страшного, Леня! Провалишься, так будешь держать в середине зимы.
- Мама... - трогает ее за рукав Динка. - Смотри, уже выходят какие-то гимназисты!
Парадная дверь в мужской гимназии то открывается, то закрывается, а Марина с изнемогающей от волнения Динкой все прохаживаются и прохаживаются мимо... Но вот наконец что-то знакомое...
- Мама! Это он! Лень! Лень! - кричит Динка. Леня оглядывается по сторонам, прыгает с крыльца и мчится к ним навстречу:
- Я выдержал! Выдержал! Меня приняли! Сам директор сказал!
- Приняли! Приняли! - прыгает Динка. Щеки ее загораются румянцем, и в диком восторге она мчится вперед, чтобы первой сообщить эту радость домашним.
- Вася! - кричит она, завидев около ворот высокую фигуру в студенческой тужурке. - Ох, Вася!..
Она виснет у негр на шее, гладит его по лицу и, задыхаясь от волнения, залпом выпаливает три слова:
- Его приняли, Вася!
А Марина, идя рядом с Леней, крепко сжимает его красную, измазанную чернилами руку и радостно смеется.