- Пожалуйста! Лев Николаевич Толстой! "Война и мир". Великолепная вещь! Я читал не отрываясь, - уничтожающе улыбнулся Гога.

Но Мышка не сдалась.

- А еще? - упрямо спросила она.

- Ну, Тургенев, Гончаров, Короленко... Не могу же я всех перечислять! пожимая плечами, сказал Гога.

- А, не можешь! - вдруг выскочила Динка. - Тогда и не хвались! Потому что ты врушка! Все только бл-бл-бл своим языком!

- Что это за "был-был-был"? Я тебя не понимаю, - насторожился Гога и, обращаясь к Мышке, добавил: - У тебя довольно странная сестра!

- Я совсем не странная! - взъерошилась Динка. - А вот ты так очень даже странный! И по-настоящему ничего не знаешь. Вот скажи, например, где утес Стеньки Разина? Ага!

- Утес Стеньки Разина? - Гога в затруднении потер лоб.

- Ну да! Вот о котором поется в песне! Так где он? - добивалась Динка, торжествуя победу.

До сих пор ей не удавалось вставить ни одного слова в общий разговор и ни на один вопрос Гоги она не ответила, полагаясь на сестру. А теперь сам Гога вынужден был молчать.

- Может, ты даже не знаешь атамана Степана Разина? - с насмешкой спросила она озадаченного мальчика.

- Нет, почему не знаю... Слыхал, конечно. Но вот утеса такого я не знаю... А ты знаешь? - обратился он к Мышке.

- Я никогда не была там... - мягко уклонилась Мышка и, заметив свирепый взгляд сестры, перевела разговор на другую тему. - А вот стихи, Гога... Любишь ты стихи?

- Ну как же!

Гога вскочил и, держась за спинку стула, начал четко и красиво декламировать отрывки из "Полтавы" Пушкина:

Горит восток зарею новой...

Динка, сердито посапывая, отошла в сторонку и издали пронизывала сестру колючими взглядами. Поведение Мышки ей не нравилось, она уже не была заодно с ней, с Динкой, а во все глаза таращилась на Гогу и старалась показаться перед ним очень умной.

"Ладно, ладно..." - думала Динка, но стихи, которые читал Гога, постепенно увлекли и ее. Она заслушалась, но, когда мальчик дошел до слов "он прекрасен...", а потом с тем же пафосом повторил "лик его ужасен...", Динка словно споткнулась на ровном месте; она беспокойно заерзала и снова с раздражением взглянула на темные очки и клетчатый костюм мальчика.

А Гога, закончив длинный отрывок из "Полтавы" Пушкина, уже перешел на другие стихи. Он читал их одно за другим, одно за другим... И Мышка стояла как очарованная.

- "По небу полуночи ангел летел..." - проникновенно начал мальчик.

Динка снова споткнулась на слове, и, не выдержав, дернула Гогу за пиджачок.

- Подожди... По какой луночи летел ангел? Что такое луночь? - с беспокойством спрашивала она, глядя то на сестру, то на Гогу.

Те непонимающе пожали плечами.

- Какая луночь? Надо лучше слушать! - рассердился Гога.

- Что ты не даешь почитать? - возмутилась и Мышка.

Динка двинула об пол стулом.

- Нет, объясни, объясни раньше, а то буду двигать стулом! Ты сам ничего не знаешь! Ты еще раньше переврал: "он прекрасен, лик его ужасен"! Так не написано в книге! Ты несчастная бормоталка! А Мышка вытаращилась на тебя, как лягушка, и слушает! - возбужденно и капризно кричала Динка.

Гога воздел к потолку обе руки.

- У вас есть Лермонтов? - спросил он Мышку и, получив утвердительный кивок, быстро попросил: - Принеси, пожалуйста !

Мышка побежала за Лермонтовым и, боясь грубых выходок сестры, бросилась к маме.

Мама сидела на террасе и слушала мадам Крачковскую. Катя была тут же. Она принесла из гамака проснувшуюся Марьяшку, демонстративно усадила девочку за стол против мадам Крачковской, налила ей чашку молока и раскрошив туда сладкую булочку, кормила ее, не обращая никакого внимания на сидящих за столом.

Выспавшаяся Марьяшка возила по столу своей ложкой, громко взвизгивала и смеялась, перебивая болтовню мадам Крачковской.

- Ах, боже мой! - подпрыгивая от ее визга, восклицала та, - Какая подвижная девочка! Я совершенно отвыкла от маленьких детей!

- Уйди с ней в комнату, Катя, - мягко сказала Марина.

- Не уйду, - заупрямилась Катя. - Это ребенок! Когда поест, тогда и отнесу!

Сестра показала ей глазами на Крачковскую и строго повторила:

- У нас гости. Отнеси ее в мою комнату. Катя в сердцах подхватила девочку на руки, молча взяла чашку с молоком, но уронила Марьяшкину ложку.

- Лозку! - истошно взревела Марьяшка, выгибаясь и дрыгая ногами. - Лозку улонила!

- Ах, Катя... - расстроенно сказала Марина, наклоняясь за ложкой. - Кому ты делаешь назло? - тихо прошептала она, поднимая на сестру усталые глаза.

Марьяшка мгновенно утихла, и Катя ушла, но из комнаты выбежала красная как кумач Мышка.

- Мамочка! Пойдем скорей! Там Динка кричит и сердится на Лермонтова! возбужденно сообщила она.

- Что такое?

Мышка путаясь и торопясь, рассказала, в чем дело. Мама встала, мадам Крачковская, запинаясь громким смехом, поспешила за ней.

- Ах, Гога, Гога! Неужели ты не можешь объяснить своей юной даме эти строчки? - шутливо сказала она сыну.

- Да я первый раз вижу такое невежество! Честное слово, с ней невозможно говорить о поэзия! - пожаловался Гога, чувствуя себя оскорбленным и беспомощным.

- Я после объясню ей, - сказала мама.

Динка стояла красная, сердитая и молча смотрела в пол.

- Дети, идите в сад! Поиграйте в крокет, - предложила: мама.

- Пойдем? - спросила Гогу Мышка.

- С удовольствием! С тобой хоть на край света! - галантно ответил Гога и, пропустив вперед свою "юную даму", пошел за ней.

Полина Владиславовна пожелала посмотреть комнаты. Когда все вышли, Динка схватила томик Лермонтова и жадно уставилась глазами в раскрытую страницу.

- Полуночи... - прошептала она с удивлением и, наморщив лоб, стала припоминать другое стихотворение. Там тоже было одно непонятное слово: "Подушу". Динка старательно припоминает всю строчку:

Да в Москву приехав,

Вдруг он захворал,

И господь бедняге

По душу послал...

Когда Мышка прочитала эти стихи, Динка подумала, что господь послал больному бедняге такую сладкую и пышную, как подушка, булку - "подушу", а потом уже Лина объяснила, что это вовсе не булка, а просто господь послал за душой бедняги, чтобы тот умер.

"Умер так умер! И нечего тут какую-то "подушу" посылать!" - сердито думает Динка и, важно выпятив губу, сочиняет свои слова:

И господь бедняге

Передать велел:

Умирай, бедняга,

Если заболел!

Глава восемнадцатая

КОСТЯ

В комнату заглянула Марина.

- Дина, ты тут? Отведи, пожалуйста, Марьяшку домой и найди Катю. Куда она исчезла... у меня же гости, - расстроенно добавила мать. Лицо у нее было усталое, на лбу лежала глубокая складка.

- Сейчас, мама! - вскочила Динка.

Марьяшка расхаживала по террасе и, словно из детского упрямства, лезла к незнакомой нарядной женщине, облокачивалась на ее колени, тянулась к золотой брошке, трогая пальчиком запонки на манжетах.

- Подожди, подожди, крошка!.. Я так отвыкла от детей... - брезгливо отстраняя ее, оправдывалась Крачковская.

Динка взяла Марьяшку за руку и пошла с ней к калитке. Девочка вырвалась и побежала вперед. Динка шла за ней по дорожке, прислушиваясь к оживленным голосам, доносившимся с крокетной площадки.

- Неужели ты не читала? Обязательно прочти! Это же интересная книга... говорил Гога.

Динка не слышала, что отвечала Мышка. Она была очень обижена и на сестру и на Гогу.

За калиткой стояли Катя и Костя, Они о чем-то тихо разговаривали.

Костя познакомился с семьей Арсеньевых еще на элеваторе. Сначала он приходил только на занятия в воскресную школу Марины, потом, сблизившись с Арсеньевыми, стал выполнять небольшие поручения товарищей, а когда в подпольной типографии понадобился знающий и верный человек, Костя привел к Арсеньевым своего друга, типографского рабочего, Николая... Бывали дни, когда Костя и Николай выходили из типографии с воспаленными от усталости глазами, но работа никогда не останавливалась. Потом Николая арестовали, Косте пришлось уйти со службы... Долгое время он жил в семье Арсеньевых и особенно сдружился с Катей. Дружба эта была неровна и часто кончалась ссорой, которую разбирала Марина... Шестнадцатилетняя Катя ходила еще в гимназическом платье, она была очень строга и не любила шуток, а Костя часто поддразнивал ее, выпрашивал на память ленточки, а потом терял их... Катя обижалась, плакала... В тысяча девятьсот седьмом году Костя был арестован. Когда он вышел из тюрьмы, семьи Арсеньева уже не было на элеваторе. Марина с Катей и с детьми уехала к Олегу, сам Арсеньев был в Финляндии. В эти тяжелые годы Катя выросла, повзрослела, Костя вступил в партию... Ему поручались серьезные, ответственные дела, в которых нередко участвовали и сестры.

В семье Арсеньевых Костя по-прежнему был своим, близким человеком, и, когда он долго не приезжал, Марина тревожилась, а Катя не находила себе места...

Теперь, стоя у калитки, Костя почему-то не шел в дом, а о чем-то тихо советовался с Катей. Потом громко сказал:

- Так ты иди, а я вслед за тобой. Только предупреди Марину Леонидовну, что мне необходимо это знакомство. Катя открыла калитку и увидела Марьяшку.

- Возьми ее за ручку! - сказала она Динке. Но Динка подбежала к Косте поздороваться.

- Здравствуй, здравствуй! - рассеянно сказал он, погладив ее по голове.

- Иди к нам. Костя! Что ты тут делаешь? - спросила Динка и, вспомнив мамино поручение, обернулась к Кате: - Катя, тебя мама ищет!

- Иди, иди! Мы сейчас... - ответила Катя. Динка взяла Марьяшку за руку и пошла. Посредине дороги девочка вдруг попросила:

- Понеси меня!

Но Динке не хотелось нести тяжелую Марьяшку, настроение у нее было испорчено, ссорой с Мышкой и Гогой, она злилась на Крачковскую за то, что эта гостья замучила маму, обижалась на Костю, который встретил ее как-то равнодушно, и жалела весь этот пропавший зря мамин день.

- Иди ножками, - сказала она Марьяшке.

Мать девочки была уже дома. Она подхватила дочку на руки и, целуя ее, сказала:

- Ишь выспалась, наелась, румяная какая! - И, обернувшись к Динке, добавила: - Спасибочко вам...

Марьяшка что-то защебетала, полезла с ногами на лоскутное одеяло и, показывая Динке бумажные цветы, спускающиеся двумя гирляндами с иконы, причмокнула языком:

- Эна!

- Не тронь, не тронь, дочка! - снимая ее с постели, сказала мать. - Это боженькины цветочки!

Когда Динка пришла домой, Костя уже сидел на террасе, пил чай и оживленно рассказывал что-то мадам Крачковской, Катя и Марина были тут же.

- Я очень люблю рыбную ловлю, - вдруг сказал Костя. - Хотелось бы недельки на две снять где-нибудь тут комнатку и порыбачить... Но, кажется, все комнаты и дачи уже заняты.

Динка с удивлением взглянула на мать. Как было б хорошо, если бы Костя пожил у них! Но мама как-то неуверенно сказала:

- Можно было б у нас... может, на террасе?

- Позвольте! У меня в саду совершенно пустует флигель. Там никто не живет... Вы сможете свободно располагаться в нем, когда вам угодно! - любезно предложила Крачковская. - Кстати, Гога тоже мечтает о рыбной ловле. Это было б чудесно!

- Ну что ж... Спасибо за гостеприимство! Я с удовольствием воспользуюсь им на недельку, - поклонившись, сказал Костя. На лице его действительно было выражение полного удовольствия, и Динка сердито пожала плечами.

"Очень надо идти к Крачковским! Как будто один Гога хочет ловить рыбу... обидчиво подумала она, искоса взглядывая на Костю. - Подумаешь, какой... Пойдет к Крачковской! И почему это ни мама, ни Катя ничего не говорят ему?"

Катя даже, наоборот, быстро сказала:

- Вот и хорошо! А то у нас и правда негде отдохнуть. На террасе шумно.

Костя еще раз поблагодарил за любезное приглашение.

- Я могу даже дать вам ключ. И познакомлю вас с нашим сторожем... Можете приходить когда угодно, вы никого не побеспокоите! - рассыпалась в любезностях Крачковская.

Костя был очень доволен. Высокий, черноволосый, с живыми карими глазами, Костя был бы даже красивым, если бы его не портил широкий нос и веснушки. Сейчас он казался моложе своих лет, смеялся, острил... И в конце концов пошел провожать мадам Крачковскую с Гогой до самой их дачи.

Когда гости ушли, из-за забора выглянула голова Алины.

- Динка! - громким шепотом позвала она. - Ушли Крачковские?

- Ушли, ушли! - закивала ей Динка.

- Ой, я так устала! - пожаловалась, входя на террасу, Алина. - Я ходила, ходила... Налей мне чаю, мамочка!

Костя вернулся скоро. Дети сидели за столом. Марина разливала чай.

- Ну, все хорошо! - потирая руки, сказал Костя. - Великолепная дача, в саду отдельный флигель, калитка. Я имею ключ и милостивое разрешение ночевать в этом флигеле, когда задерживаюсь у вас в гостях, - засмеялся он, падая в кресло и задумываясь о чем-то. - Черт побери! - сказал он вдруг. - До чего же несправедлива жизнь! Богачи держат на замке пустые дачи, а беднякам негде головы приклонить. Если бедняк женится и у него появляется семья, то дети его дышат смрадным воздухом подвала. Если б я сейчас женился, то со мной произошло бы то же самое... Негде жить, нечем детей кормить... - Костя закинул за голову руки и хрустнул пальцами. - Знаете, когда я женюсь? - блеснув глазами, сказал он неожиданно. - Я женюсь, когда мальчишки вытащат из струковского сада одну самодовольную статую и будут волочить ее на веревке по улицам, когда над дворцами взовьются красные флаги и тот, кто поведет нас в последний бой, скажет: "Ну, Костя, теперь давай строить новую жизнь и растить свободных людей..." Вот тогда я женюсь, и у меня родится сын! - мечтательно сказал Костя. - Я хочу, чтобы мой сын родился свободным! - добавил он с гордостью.

- А я... - сказала Катя, вставая и держась за притолоку двери. - Я хочу спасти тех детей, которые, уже родились... - Лицо ее вдруг побелело, губы дрогнули.