Если бы посадить на шарманку обезьяну в красной юбочке, то люди смеялись бы и платили деньги, а если бы хоть один раз под эту шарманку спел дядя Лека, то денежки так посылались бы в шапку... А что, если ей, Динке, спеть? Она может почти так же, как дядя Лека, только своим голосом. Может быть, люди дадут старику больше...
Динка с волнением вглядывается в лица... А что, если все начнут кричать и гнать ее отсюда? Да еще кто-нибудь расскажет маме и Кате... Динка стоит в нерешительности, лицо ее то густо краснеет, то покрывается зябким холодом. А шарманщик вынимает из шапки две копейки и снова берется за железную ручку.
- Дедушка! - подбегая к нему, взволнованно шепчет Динка. - Играй "Ах, зачем эта ночь", играй скорее!
Шарманщик кивает ей головой и, хрипло заканчивая "Разлуку", переходит на другой мотив.
Динка прижимает руку к сильно бьющемуся сердцу.
Ах, зачем эта ночь
Так была хороша
медленно запевает она.
Не болела бы грудь,
Не страдала б душа...
"Не страдала б душа!" - звонко и горестно повторяет Динка, стараясь во всем походить на дядю Леку. Люди смотрят на ее рваное платье, на босые ноги и придвигаются ближе. Динка чувствует, что они жалеют ее, бедную, несчастную сиротку. Ей тоже делается жаль себя, и старого шарманщика, и того, о котором поется в песне:
Полюбил я ее, полюбил горячо,
А она на любовь.
Смотрит так холодно...
Слова эти Динка выводит со слезами и, теряя образ дяди Леки, представляет себя брошенной, нищей девочкой...
Круг ширится, люди проталкиваются вперед. Сердобольные женщины лезут в глубокие карманы своих юбок, торговки звенят медяками, разносчик с лотком, заглянув через головы, бросает Динке длинную, перевитую бумажными лентами конфету. Конфета падает на землю, какая-то девчонка поднимает ее и кладет на шарманку.
Динка заканчивает песню трогательно и печально:
И никто не видал,
Как я в церкви стоял,
Прислонившись к стене,
Безутешно рыдал...
Шарманка замолкает, кто-то сует в руки девочке монетку, она кладет ее в шапку старика и обходит круг.
- Дайте что-нибудь на пропитание! - бормочет она слышанные когда-то слова и добавляет от себя громким шепотом: - Пожалейте нас, люди добрые!
- Ох ты, бедняжечка... - вздыхает какая-то женщина и, отломив кусок ситного, сует ей в руки.
- Развелось сирот на белом свете, девать некуда, - глубокомысленно замечает пожилой человек и лезет в карман.
- Ох-хо-хо! - протяжно вздыхают в толпе.
Динка встряхивает шапкой - в ней слышится веселый звон. Мокрые щеки девочки разгораются румянцем.
- Спасибо! Спасибо! - кланяется она и, не в силах удержать своей радости, бежит к шарманщику. - Вот шапка! Играй, играй "Разлуку", дедушка!
Динка снова поет и снова ходит с шапкой, В шапку с веселым звоном падают копейки... Какой-то мальчик долго роется в карманах. Динка поднимает голову и прямо перед собой видит тонкое лицо, прядь волос на лбу и серые глаза, Язык ее прилипает к гортани, во рту становится сухо.
"Прости меня, Ленька", - хочет сказать она, но голоса у нее нет и сердце зашлось от испуга.
Ленька вынимает копейку и кладет ее в шапку.
- Я не трону... - говорит он без улыбки и отступает в толпу.
Динка отдает деду шапку и прячется за его спину. Старик взваливает на плечи шарманку.
- Пойдем, на дачах споешь, - говорит он довольным, ласковым голосом и, видя, что девочка не двигается с места. добавляет: - Мороженого куплю, чайку попьем, а?
Но Динка мотает головой:
- Иди один. Я потом как-нибудь... Сейчас мне нельзя...
Глава пятнадцатая
ДЕДУШКА НИКИЧ
Динка тихонько крадется вдоль забора и заглядывает в сад. На террасе слышны голоса мамы, Мышки, Алины, над кухней подымается дымок. Значит, все встали. Динка ищет лазейку в конце сада. Надо пойти к дедушке Никичу, и потом, когда ее спросят, где она была, можно будет сказать, что была у Никича.
Старичок возится около брезентовой палатки. Он всегда живет в палатке и ни за что не хочет ночевать дома.
"Зачем? - отвечает он на просьбы Марины перейти в комнату. - Я встаю рано, тут у меня и верстак и инструменты под рукой, а в комнате только мешать всем".
В палатке у Никича жесткие нары с сенником, грубо сколоченный стол и папино кожаное кресло с мягким сиденьем и высокой спинкой. На спинке и по бокам кресла - выточенные из дерева львиные головы. Мама сама перенесла это кресло в палатку и подарила его Никичу. Старик был очень доволен; вечерами, надев на нос очки, он сидит в этом кресле и, наслаждаясь покоем, читает книгу. На мягкий матрас и удобную кровать Никич ни за что не соглашается.
- Я не дачник, а рабочий человек. Нежиться не люблю. Сашино кресло - это другое дело, это память и удобство для чтения.
Раньше Никич работал в столярной мастерской. Руки у старика были ловкие, умелые в работе, и резные шкатулки его из дерева быстро раскупали. Но в последнее время Никич вдруг затосковал, запил, руки у него стали дрожать, тонкая работа не получалась. Старик ушел из мастерской и, чтобы хоть чем-нибудь помочь Марине, начал делать табуретки, скамеечки, детские стульчики. Все это продавалось за гроши, и Никич заболевал от огорчения.
"Когда-то наступает для каждого человека такое время, что он не может работать в полную силу, а вы, Никич, работали всю жизнь, - уговаривала его Марина. - Надо же и отдохнуть немножко..."
"Э-э, нет, что уж тут отдыхать! Отлежусь и на том свете!" - со вздохом отвечал старик.
Когда Марина приходила, Никич требовал, чтобы она садилась в кресло, а сам присаживался у стола на нары. Свет лампы падал на лица обоих, освещая спокойное, участливое лицо Марины и смущенное, виноватое лицо Никича.
"Уйду я от вас, Марина... У тебя дети, трудно тебе заработать, помочь я не могу, а запью - тебе расход и хлопоты..." - говорил старик.
Лицо Марины омрачалось:
"Никогда не говорите мне этого, Никич! Если любите Сашу, и меня, и детей, так не говорите мне таких слов... Помощь деньгами - это самая легкая помощь, Никич. Вы нужны нам, как родной, близкий человек, все остальное - мелочь, только бы вы не болели".
Старик безнадежно машет рукой;
"А кому я нужен? Вот только тебе да детям! А Саша уж на что вас любил и то, бывало, скажет; "Нельзя человеку в своей семье замыкаться, жить надо широко, с народом". А я что? Зарылся, как крот, в свою нору. При Саше и Никичу дела находились. А теперь зайдет Костя, посидит, похмурится да с тем и пойдет".
"Костя говорил, что вы будете нужны ему, Никич..." - осторожно говорит Марина.
Но Никич снова машет рукой:
"Старики никому не нужны... Молодые все сами делают, а нет чтобы посоветоваться..."
Никич долго ворчит и жалуется, а Марина ласково, терпеливо успокаивает его, потом беседа их становится веселее, из брезентовой палатки доносится смех...
Марина обязательно приходит к Никичу после того, как он сильно выпьет. Она уже знает, что старик сидит и мучается угрызениями совести, что он ждет ее, чтобы излить ей душу и получить необходимое успокоение.
"Была уже мама или не была?" - заглядывая через забор, соображает Динка. И, судя по тому, что Никич насвистывает песенку и бодро перебрасывает к верстаку какие-то дощечки, Динка убеждается, что мама была. Отодвинув помеченную красным крестиком доску в заборе, она быстро шмыгает в сад и бежит к палатке.
Динка любит поговорить с дедушкой Никичем. Никич для нее не просто взрослый человек, а старший товарищ. Во всяком случае, он скорее старый, чем взрослый, а Динка давно уже знает, что взрослые не умеют хранить детские тайны и всякое откровенничание с ними почти всегда кончается неприятностями. Во-первых, взрослые люди всего боятся. Боятся драки, боятся лазить в чужие сады, боятся всяких болезней и многого такого, что детям даже не приходит в голову. Все это было бы еще ничего, если бы они не шушукались между собой и не принимали своих мер, как они любят выражаться. Дедушка Никич не любит шушукаться, и никаких мер он никогда сам не принимает, поэтому с ним легко говорить о всяких вещах. Конечно, не о главных делах, потому что он может ими заинтересоваться и что-нибудь посоветовать маме. Недаром мама иногда говорит: "Надо посоветоваться с Никичем". Но, может быть, это о чем-нибудь другом...
Динка подкрадывается к дедушке Никичу, тихонько кукарекает за палаткой и, довольная собой, усаживается на старый пень. Старик дружески кивает ей головой, продолжая свою работу.
- Ну, пришла-появились? - спрашивает он через секунду.
- Появилась, - говорит Динка и с любопытством разглядывает на носу деда красные ниточки.
- Пришла и молчишь, - недовольно бурчит Никич, бросая на девочку быстрый взгляд. - Чего сотворила спозаранку? - спрашивает он, прилаживая дощечку на верстак.
- А ты что вчера сотворил? - фамильярно интересуется Динка. - Мама говорила - у тебя болезнь, а я знаю, что ты опять пил водку!
Никич дует в рубанок, вычищает пальцем застрявшие в нем стружки и молчит.
- Лина сказала, что ты лежишь, как Адам. Что это значит? - спрашивает Динка.
Никич бросает рубанок под верстак и присаживается на кучу досок.
- А вот... что это значит! - Он дергает ворот старого, рваного пиджака и показывает Динке выглаженную, но штопаную, ветхую рубашку. - Все пропил...
Динка с сочувствием смотрит на худую, щуплую фигуру Никича, на рубашку, на рваный пиджак. Ей хочется утешить старика.
- Так это ведь только вещи. А мама говорит, что из-за вещей стыдно сильно расстраиваться; надо расстраиваться, если с человеком что-нибудь случится, серьезно говорит она.
- Твоя мама - ангел, а живем мы на земле. И всякая вещь стоит денег, а денег у нас нет. Кто их зарабатывает? Одна мама. У меня вот руки дрожат... Хотел полочки сделать с резьбой, на дачах купили бы сейчас, а вот не могу... Пальцы не слушаются. - Он кладет на колени худые руки и шевелит узловатыми, вздрагивающими пальцами.
- Подожди... Может, занозы у тебя? - деловито осведомляется Динка. - В меня один раз стекло влезло, так тоже руки дрожали, пока не выдернула.
- Нет, что уж тут гадать... - вздыхает Никич. - Это все от этой пакости от водки.
- Вот какие мы с тобой недотепы! - усмехаясь, говорив Динка. - У тебя руки дрожат, потому что ты старый, а меня двое мальчишек бьют, потому что я маленькая.
- Как это понимать - бьют? - удивляется Никич.
- Ну, просто бьют, - пожимает плечами Динка.
- А зачем ты с ними играешь? - строго допытывается старик.
- Я не играю. Они сами по себе дразнят меня и бьют.
- Тебя бьют, а ты молчишь?
- Я не молчу, я тоже бью, но я не успеваю. Они же старше, и потом их двое. Это Трошка и Минька, знаешь?
- Откуда мне их знать? Вот пойду с тобой, так узнаю.
- Ну нет! Ты со мной не ходи! - живо протестует Динка. - Они еще хуже дразниться будут! Вот, скажут, Макака какой живой труп привела!
- Хе-хе-хе! - добродушно смеется старик. - Ну, ты и скажешь тоже! Где что услышишь, все на свой язык подхватываешь... Хе-хе-хе! Живой труп! Вот дурочка-то!
- Да что ты, дедушка Никич! Ну, кто тебя испугается? И потом, я теперь и сама их побью! А знаешь почему? - Динка взмахивает рукой и кричит в самое ухо старика: - "Сарынь на кичку!" Вот почему! Догадался?
Никич трет ладонью ухо:
- Ничуть. Опять тебе что-то ворона на хвосте принесла, - усмехается он.
- Не ворона, а дядя Лека... А ты что же, про Стеньку Разина не знаешь? презрительно щурится Динка.
- Нет, погоди! - лукаво грозит ей пальцем старик. - Я-то знаю. А вот ты-то знаешь ли, какие это слова: "Сарынь на кичку!"?
- Я знаю, мне все объяснили. Это просто волшебные слова, Степан Разин всегда побеждал с ними!
- Он-то побеждал, а ты-то едва ли... Хе-хе!
- Почему? - вскакивает Динка. - Я как гикну: "Сарынь на кичку!" - и у меня сразу силы прибавятся! Я тогда кулаком, кулаком! Одного, другого!
- Ну нет! Ты это брось! А то у тебя, хе-хе-хе, такая кичка получится! вытирая мокрые от смеха глаза, говорит Никич.
- Да ты что! Это у Миньки кичка получится! - дергает его Динка.
- Хе-хе-хе! Вот попугайка! Насмеешься с тобой! Только в драку ты все же не лезь. С таким кулачишком в драке делать нечего.
- Как раз! "Нечего делать"! - выпячивая губу, передразнивает его Динка. Да я знаешь как могу садануть? Oго! Вот выбери у себя какое-нибудь место, где не так больно. Давай я тебя ударю, тогда узнаешь! Ну, выбирай!
Динка воинственно размахивает кулаком, пальцы ее болят от натуги, ногти врезаются в ладонь.
- Скорей, а то разожму! - кричит она, подскакивая к Никичу.
- Да погоди ты... Стой, стой! - отводя от себя крепкий коричневый кулак, сопротивляется Никич. - Ишь ты какая скорая! Выбери ей! А чего я тебе выберу, когда у меня кругом кости!
- Ага, забоялся! - торжествует Динка, разжимая кулак и почесывая ладонь. Мне только ногти мешают, а то бы я долго не разжала...
- Да садись уж, хватит воевать-то! Устал я с тобой. Динка снова усаживается на пенек.
- А мой папа сильный? - неожиданно спрашивает она.
- Папа твой? Ну, этот горы своротит. Он и с детства такой. - Лицо старика светлеет от дорогих воспоминаний. - Жена моя, покойница, очень его любила. Мы ведь рядышком жили. Вот так деда твоего дом, а так мой... Я в артели работал, чуть свет из дому уходил...
- А папа что? - нетерпеливо перебивает Динка.
- А папа твой как встанет, так волчком туда-сюда... И матери воды принесет, и к жене моей забежит, не надо ли чего... Она, бедняжка, уж прихварывала тогда. Так он ей и дров наколет, и печку затопит! А всего ведь десятый годок ему тогда шел, а эдакий ходкий мальчишка был! Никакой работы не боялся! Бывало, из училища забежит ко мне в мастерскую и там дело себе найдет... А вы вот белоручками растете! - ворчливо добавил дедушка Никич и, приглаживая редкие седые волосы, покосился на дачу. - Маменька всё душу в вас воспитывает... жалостливыми, добрыми людьми хочет вас сделать. Головы тоже насаждают вам книжками, разговорами. Да... А вот руки-то у вас, руки мертвые, бездельные руки, никакой в них умелости нет! - с горькой досадой сказал старик и тихо, словно извиняясь перед кем-то, добавил: - Я не осуждаю, а только не потерпел бы этого Саша.