Поздней ночью князь Изяслав с сыновьями бежал из Киева. С ними ехала немногочисленная дружина:Склир Жариславич, Коснячко, братья Чудин и Тукы, боярин Пестослав и еще два десятка воинов. Склир вначале хотел остаться в Киеве, но, посоветовавшись с отцом и братьями, решил сопровождать изгнанного властителя. Жариславичи старались обезопасить себя на тот случай, если Ярославич вернется в Киев с ляхами.

Изяслав ехал молча, угрюмо опустив голову. Мрачные мысли громоздились в ней. Как случилось, что его изгнали? Его, сына Ярослава Мудрого, внука Владимира Святого! И кто – челядины, кожемяки, смерды… Презренные рабы. За все, что он сделал для них…

"Разве не я покорил голядов и торков, не давал им нападать на Русскую землю? – думает князь. – Не я ли притрепетал чудь и Литву? Не я соединил мудрость отца со своим остромыслием и дописал "Русскую правду"?

Да, я преступил клятву. Но не для того ли, чтобы не дать разгореться распре и расколоться державе? В чем же моя вина? Где и когда я ошибся? Половцы разбили мое войско на Летском поле из-за трусости и своеволия бояр… Но разве не терпел поражения Ярослав? И ведь я собрал бы новое войско и грозно обрушился бы на степняков…"

Обида и злоба подогревают одна другую, сливаются воедино, как два потока реки. Все предали его. Даже игумен Феодосий, даже монахи. Нет с ним сейчас и того отрока, которого он поднял из грязи и даровал свое имя. Сказано мудрыми:"Не возноси раба:умножится не его благородство, а его ненависть".

"В чем же все-таки моя главная ошибка?" – думает князь и не может ее отыскать. Он уверен, что правил не хуже, чем другие.

Он заботился о боярах и, как все властители, нередко стравливал их друг с другом. Он привечал мудрецов из иных земель и растил своих. Он, Изяслав, не оставлял своей милостью слуг Господа. Он крестом и мечом управлял простой чадью. Он шел по пути отца и деда. И все-таки их называли Святым и Мудрым, а его прогнали. Почему? Чего он не учел в своих делах?

Может быть, просто времена изменились, нельзя было слепо идти по пути деда и отца? А найти свой путь в новом времени он не сумел – для этого надо было быть воистину мудрым.

"Но в чем была моя первая и роковая ошибка? – думает князь. – Неужто в том, что иных бояр привечал не по способностям, а по преданности? Или же в том, что не дал оружие подольским непослухам? Может, напрасно убоялся я, что обратят они мечи против меня? Повел бы их против половцев, добыл победу… Но кто бы решился вложить мечи в руки тех, кто ненавидит и презирает тебя? Отец Ярослав? Тогда пусть бы явился во сне и посоветовал мне, как поступить. А ведь он не приснился ни разу, отступился от меня… Почему?"

И вдруг будто отравленная стрела ударила в самое сердце властителя. На мгновение словно сполох молнии осветил его память и заставил увидеть тот день, когда он решился послать благословение Ростиславу, толкнуть его против другого своего племянника и таким образом – и против брата Святослава. В тот день он бросил искру в костер семейной распри, уже подернутой пеплом. Хотел одного, а вышло иное.

Оказалось внезапно, что видимая польза еще не есть польза истинная, что дурной пример на весах судьбы весит больше, нежели укрепление границы, так же как и верность слову значит больше, нежели зримая весомая польза, заключенная в мечах, щитах и даже в гривнах. Ибо хитрость не есть мудрость, и мудрость всегда возвышается над хитростью.

И выходит, что он, Изяслав Ярославич, проиграл свою главную битву не на Летском поле, не у Минска, а значительно раньше, когда благословил Ростислава на взятие Тмутаракани. Тогда-то и проиграл он все битвы свои, ибо разжег распрю. Распрю. Распрю. Распрю. А мудрость состояла в том, чтобы строго соблюдать завет отца:"Если будете в любви между собой. Бог будет с вами, и покорите вы противников, и будете мирно жить. Если же будете ненавидеть друг друга в распрях, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, собранную трудом великим".

"Завет нарушен, – с отчаянием думает князь. – Оттого и отец на том свете разгневался… Но ведь он должен был вначале узнать, почему я так содеял. Предупредил бы меня, научил. А может, это испытания, посланные судьбой, уготованные Богом? Богом или дьяволом? Как узнать это и обрести силу?"

Ночь выдалась теплой, тихой. Луна светила в спину князю, и тень неотступно бежала впереди коня, косматая, причудливая. Изяславу временами казалось, что это он следует за нею. Так он ехал – молчаливый, разбитый, злобный, – тень своей тени.

Иногда он оборачивался в сторону оставленного города, и рука невольно хваталась за меч. Там, позади, осталось былое великолепие, честолюбивые мечты, родительский дворец, разграбленный чадью, и самое дорогое – власть. Он, ощутивший в своей руке нити тысяч и сотен тысяч человеческих судеб, он, узнавший, что такое полная безнаказанность и удовлетворение прихотей, не мог примириться с потерей власти. Она засосала его всего, словно болотная топь, она отняла у него все порывы юности, выпила из него всю молодую кровь, потушила все благие намерения.

Теперь он ехал к своему родственнику, польскому королю Болеславу II, просить помощи. Губы князя слегка шевелились, он шептал:

– Я покажу вам, неразумные! Я вернусь…

И уже виделась властителю отрадная картина:горят поселения, рыдают женщины – те самые, чьи мужья и братья изгнали его. А он, Изяслав Ярославич, въезжает победителем в белостенный Киев впереди дружин Болеслава.