Суровое лицо хана Кемельнеша было повернуто к собеседнику. Губы раскрывались и закрывались, пропуская слова, и больше ни один мускул не дрогнул на его лице цвета обожженной глины.

– Ты пойдешь в землю Рус моим послом. Ты скажешь кагану[64] Изяславу:"Если дашь все, что просим, племя гуун не будет топтать твою землю ни в это лето, ни после…"

– Я скажу:"ни в это лето, ни после…" – как эхо повторил Сатмоз. Он понимал:"Сказать можно все, что угодно. От этого у меня не уменьшится богатств, а у русского хана не прибавится спокойствия".

– Я посылаю тебя потому, что ты хитер и жаден, Сатмоз, – продолжал Кемельнеш. – Десятая доля всего, что выпросишь для племени, пойдет в твою юрту.

– Ты посылаешь меня потому, что я, как собака, верен тебе, о солнцеликий хан! – воскликнул кмет. – Щедрой рукой ты отсыпаешь мне дары своего расположения.

Он смотрел на хана с выражением восторженной преданности, он ежеминутно прикладывал руки к сердцу. Если бы своевременно удалось зарезать Кемельнеша, он – Сатмоз – был бы сейчас ханом и повелителем. Но судьба полюбила бывшего бедняка Кемельнеша. Судьба глупа. Следует иногда своей рукой исправлять ее ошибки. Ханом может быть лишь тот, кто не подвластен таким глупостям, как честь и благородство.

Не обращая внимания на улыбки Сатмоза, хан Кемельнеш говорил:

– Если властитель русов потребует клятвы, клянись Христом, Магометом и всеми другими богами. Однако избегай, клянясь, прикасаться губами к оружию. Оружие да будет священно!

– Ради племени я готов нарушить и эту клятву! – поклонился Сатмоз.

– Даже ради своей жадности не делай этого, – промолвил хан, и Сатмоз невольно подумал, что с Кемельнешем трудно разговаривать – он слишком хорошо знает своего кмета.

– В это лето наши пастбища обильны травой. У нас вдоволь мяса и кумыса, и мы можем не беспокоить землю Рус. Но если на следующее лето наши земли оскудеют и нам достаточно будет четверти пояса, чтобы обернуть свой живот, мы нарушим клятву. А сейчас готовься в путь. Следом за тобой поедут воины Огуса. Они совершат последний набег, пока ты еще не поклялся. Иди!

Кмет Сатмоз во главе небольшого отряда выехал в пограничное селение русичей. Посла от половецкого хана встретили с почетом. Женщины отерли пыль с его сапог. На их затылках золотился нежный пушок. Он напоминал певцу Елаку, которого кмет вез с собой для увеселения, пух диких утят. Сатмоз рассыпал улыбки и пышные исковерканные русские слова. Он говорил, что никогда больше половецкие воины не совершат набегов на Переяславльскую землю. Пусть русы мирно засевают поля и куют серебряные бляшки. Пусть спят спокойно.

Русичи слушали и помалкивали:если бы так… Если бы ночью не надо было вешать меч у изголовья…

Кмета провожали за околицу почти все жители селения. Монах читал молитву. Мужчины смотрели вслед послу.

Когда выехали на высокий холм, тонкий слух Елака уловил где-то сзади дикий крик. Ирци оглянулся. Селение лежало в долине, как на ладони. По узким улицам метались мужчины, пытаясь добраться до оружия. Их настигали косматые всадники на низких конях. Сверкали кривые сабли степняков. Визг женщин сверлил гудящий воздух. Просмоленные арканы захлестывали их шеи, на которых золотился пушок. Елак отвернулся и подстегнул коня. Он знал:это напали воины богатыря Огуса.

Сатмоз тоже смотрел на селение, и его ноздри раздувались. А душу, как суслик, грызло сожаление. Ведь это последний набег перед клятвой. "Волк нападает на коня лишь тогда, когда голоден", – говорит Кемельнеш. Что ж, хан – настоящий волк. Но Сатмоз не таков. Он нападает всегда.