Шесть человек продирались сквозь густые приднепровские заросли. Двое передних прокладывали дорогу, один из них держал наготове копье для метания – сулицу. Его мягкая поступь напоминала поступь крадущегося барса. То и дело он подавал знак ватажникам – замрите! – опускался на землю, прижимался к ней ухом, слушал… Мошкара садилась на его лицо, и он досадливо отмахивался.

Здесь, у Днепра, от самого Подолия раскинулось киевское перевесище[1]. Между деревьями развешаны сети-перевесы для ловли птиц – тонкие, но прочные, сплетенные из конского волоса. На них ловчие разложили веточки с вкусными ягодами, насыпали зерно на листья.

Ветер не мог пробиться сквозь зеленые стены. Здесь было душно, тепло, сыро, над прелью трав и прошлогодней листвы стлался туман. Тонкие лучи света были подобны стрелам, застрявшим в зарослях.

Деревья стояли недвижно, и недвижно висели сети:скоро ли добыча?

Старый ворон на ветке склонил набок голову и с любопытством наблюдал за людьми. Кого поразит копье? Жертва невидима, и некого предупредить об опасности хриплым карканьем.

Еще шевелились ветви на том месте, где скрылись ватажники, а из-за столетнего дуба показался парень в лаптях-лыченицах. Был он сухощав, ростом невысок. Глаза зеленоваты, любопытны, длинный нос слегка свернут набок. В руке парень держал сыромятный ремень с гирькой на конце.

Он уже давно наблюдал за ватажниками и спрашивал себя:кто такие? Может быть, тайно охотятся в княжьих владениях? Но на дереве мелькнул рыжий хвост белки, в кусты шмыгнула лиса, а они не обращали на дичь никакого внимания. И оружие у них – не только луки и копья, но дубины и мечи. С таким не охотятся ни на зайца, ни на вепря.

Так они двигались еще с полверсты:впереди – шесть незнакомцев, за ними – парень. Заросли кончились, началось редколесье. Внезапно головной ватажник подал знак, и все шестеро укрылись в кустах. Впереди послышался шум. Между деревьями замелькали зеленые шапочки ловчих, а затем показался и сам киевский князь в сопровождении бояр. На Изяславе, сыне Ярослава Мудрого, был простой зеленый плащ, застегнутый на правом плече серебряной фибулой[2] в виде розы. Ближайший к князю боярин нес колчан с костяными накладками, из которого выглядывали стрелы:острые – на вепря и волка, тупые – чтобы не попортить пушистого меха – на белку и бобра.

– Княже, здесь головники[3]! – послышался крик, и парень в два прыжка очутился рядом с князем. Он успел толкнуть Ярославича в сторону. И стрела, выпущенная вожаком ватаги, хищно просвистела в воздухе, но не нашла добычи.

Тут только бояре и ловчие опомнились, одни бросились к князю, другие – преследовать нападавших. Но ватажники успели скрыться в лесу.

Князь опустил свою руку на плечо спасителю.

– Кто ты? – спросил Ярославич.

Парень весь напрягся под княжьей рукой, молвил несмело:

– Называют Пустодвором, княже-господине. В уноках[4] я у кожемяки Славяты.

– Чего хочешь? Проси.

У парня дыхание перехватило от неожиданной радости, в памяти, как сполохи, возникли видения. Неужели свершится давняя детская мечта и оденут его в яркие, украшенные серебряными застежками одежды, а сам великий киевский князь одарит его милостью? Значит, и вправду настал чудесный день! Он едва справился с волнением и проговорил:

– Дозволь, господине, называться не Пустодвором, а тезкой твоим, Изяславом. Будут враги грозить твоей жизни – отдам взамен свою.

Растрогала князя восторженная любовь, которую он почувствовал в словах Пустодвора. "Видать, правду монахи молвят. Любит меня люд, простая чадь". Радостно стало Изяславу, привлек он парня к себе:

– Будет так, как просишь. Пойдешь на мой двор? Воином станешь, отроком[5].

Парень опустился на колени, схватил руку Ярославича, положил ее себе на голову:

– Володей моей жизнью, господине!

Он так смотрел на князя, что Ярославичу подумалось:"А ведь скажи ему:на смерть пойди! – и пойдет не раздумывая. Молодой, горячий. И я таким же был…"

И вспомнилось невесть что, как однажды играл с братьями во дворе, а к ним с лаем помчался огромный лохматый волкодав, которого боялись и взрослые.

Тогда он, Изяслав, схватил палку и бросился братьев защищать. Они стояли ни живы ни мертвы:на лицах – ни кровиночки, – да и он сам, верно, выглядел не лучше. Оттого и подбежавшая мать озабоченно спросила:

– Не сильно убоялся, сыночка?

Он только головой помотал.

Подошел отец, улыбнулся скупой улыбкой:

– Он ведь сын мой старший – и, видать, не только по годам…

Это было наивысшей похвалой.

Тогда Изяслав не помышлял ни о какой выгоде для себя, даже о том, чтобы храбрым выглядеть. Он бросился братьев прикрывать, ведь они меньшенькие были. Но отец вспомнил случай с волкодавом, когда княжество завещал; когда думал, кому киевский стол[6] отдать.